And you leave to have a cigarette, knees get weak

      Непроглядная тьма заполонила округу совсем незаметно. Вот солнечные лучи мазнули по верхушкам зданий, а в следующий момент город утонул в пыльно угольном небе. Звезд почти не было видно, они были совсем далеко и едва-едва поблескивали.              Видимо, потому что сегодня звезды полыхали внутри парня, который облокотившись на перила небольшого деревянного балкончика медленно курил. Внутри горели и рассыпались на мириады искр огненные шары. Шипели, как масло на сковороде, глыбы льда, образовавшиеся на месте сердца, потому что раскаленные осколки попадали прямо на самое больное. Не самые приятные ощущения. А если быть совсем честным, то ощущения просто омерзительные. Ему очень хотелось избавиться от этого чувства. Во-первых, потому что сам феномен «чувства» не предвещал ничего хорошего. Еще на заре юности он решил, что будет остерегаться этого, потому что видел, что происходит с людьми в таком состоянии. Во-вторых, это было больно. Бояться за то, что еще не произошло и в то же время лелеять мысли о, только гипотетически, светлом и неодиноком будущем.              «Влюбленные придурки», — всегда считал он про себя, а теперь думал не заболел ли.              И мысли про болезнь не были беспочвенными. Тело, еще не остывшее с постели, действительно было горячее чем обычно. Как и мысли. Как и все в Черепе, потому что нельзя оставаться хладнокровным, когда рядом была Люси. Мысли становились тягучими, как патока, а вместо крови по телу начинал циркулировать чистый адреналин. Голова слегка гудела. Руки немного тряслись, отчего сигарета в руках бросалась в пляс — того гляди выпадет из мозолистой ладони. Сзади послышался шорох простыней.              Череп оглянулся — Люси спала как ни в чем не бывало. Она примостилась на краю большой кровати, и свернулась калачиком, накрывшись накрахмаленной простыней. Череп подумал, что ближе к утру в комнате похолодает, так как батареи в квартире он не стал менять. Подумал, что незачем, потому что надолго там оставаться Череп не планировал. Ночи в большинстве случаев он проводил в клубе, а днем, либо возился с бумагами, либо находился в разъездах по всему Лондону. Спал редко и мало. С его-то бессонницей здоровый сон был такой же фантазией как мнимое бессмертие, которые многие в их время хотели заполучить.              Череп не понаслышке знал, что такое бессмертие. И что такое пустота, за которой в конце дороги ждет лишь серое уныние в бесконечном разнообразии черно-белых цветов. Пустые декорации въелись в само его существо, и не покидали ни во сне, ни на яву — ведь современный Лондон мало чем отличался от унылой изнанки их мира. Единственное отличие было в деревьях, которые здесь хоть иногда шелестели листьями, а там они лишь были пустым наполнением пенопластовой вселенной.              Еще здесь было на порядок больше людей. Снующих, суетных, кутающихся в свои длинные пальто, но такие правильные здесь и сейчас. Удивительно гибкие и чересчур эмоциональные, после тех двумерных теней изнанки. Возможно, поэтому Череп и осел в клубе: там концентрация пластично двигающихся и громких людей была значительно выше, чем в остальных местах. Ему нравилась эта толпа, и в какой-то момент он научился двигаться вместе с ней, и быть одним целым с этим вихрем из тел. При этом, он даже не танцевал, — считал себя слишком несуразным. Тем более в его время танцы были далеки от тех конвульсий, что люди сейчас изображали на танцполе. — а просто стоял. Его тыкали в ребра, чья-то рука постоянно задевала его макушку, а о чистоте ботинок можно было забыть. А еще в толпе всегда становилось жарко, и из-за этого приходилось расстегивать верхние пуговицы на рубашке. Однако Черепу все это нравилось. Нравилось ощущать себя живым, среди таких же живых людей из плоти и крови. Нравилось, как в свете прожекторов выглядело все вокруг. Он чувствовал жизнь каждой клеточкой своего тела, и это было невероятное ощущение.              (Но все еще было несравнимо с тем, как Люси обнимала его за шею).              Сигарета медленно дотлевала в руке. Прохладный ветер прошелся по голой спине, напоминая о том, что сейчас середина ноября, и, вообще-то, это не лучшее время, чтобы стоять без верхней одежды на балконе. Череп выкинул дотлевающую сигарету куда-то вниз и посильнее захлопнул старые двери балкона.              Если его продует, то мир не сломается, но вот если продует Люси, то Череп себе этого не простит. Какой смысл был жертвовать собой, чтобы потом так бездумно оставлять девушку на сквозняке? Он достал из шкафа толстое тяжелое одеяло, которое никак не сочеталось с легким покрывалом, валявшимся где-то на полу и мятой постелью.              По сознанию, как ножом, полоснуло воспоминание о ее неудобных легинсах и о дурацкой юбке, у которой заел замочек. Люси вообще не шла эта юбка. Ей намного больше шло быть без нее. И вообще без одежды. Последний вариант нравился Черепу больше всего.              Он попытался расправить простыни и вытащить из-под головы Люси хотя бы одну из двух имевшихся подушек, но его попытки так и не увенчались успехом. Ладно, одну ночь поспит без подушки. Ничего страшного. Если надо будет, то ляжет на полу, лишь бы ничего из того, что у него сейчас есть не менялось.              Одеяло холодной каменной плитой придавило к кровати.              Было очень странно ощущать человека на другом краю матраса. Непривычно лежать без подушки. Непривычно ощущать покалывание от царапин на спине, которые оставила Люси. Непривычно, но так приятно.              Череп придвинулся немного ближе к девушке. Не рискнул приобнять ее одной рукой, потому что, что-то подсказывало ему, Люси тотчас ее сбросит, и продолжит спать. Поэтому он просто смотрел на нее в слабом свете фонаря, пробивающегося узкой полоской света в комнату. Кончиками пальцев забрал ей волосы за ухо. Поздно спохватился и понял, что шторы надо задернуть посильнее, потому что квартира расположена как раз на восточной стороне, поэтому утром холодное солнце будет нещадно светить им в глаза.              «Хотя с другой стороны, — про себя подумал Череп. — это не последнее наше утро. Когда-нибудь мы обязательно выспимся».              Сон еще долго не забирал его. Череп несколько раз проваливался в липкую дрему, а просыпаясь ерзал рукой по одеялу, чтобы убедиться, что произошедшее — правда. Иссиня-черное небо постепенно блекло, пока на смену ему не пришел бледный рассвет.              Только ближе к утру, когда он почувствовал, как к спине прислонилась чужая спина, Череп смог уснуть. Что самое удивительное — впервые без белого шума на фоне. Он провалился в крепкий, хоть и недолгий, сон. И когда на утро он почувствовал, как чья-то рука гладит его по волосам, то впервые, кажется за всю жизнь, проснулся с улыбкой.