Земного ли тяготения радуга?

Дима готов посвятить всю свою жизнь постижению искусства. Все его настенные полки заставлены книгами о всемирно известных художниках и их культурном наследии. После пар он достаёт акриловые краски, мольберт и грязные кисти (не помешало бы привести их в порядок, но Дима называет сие действо творческим беспорядком). В эти моменты он никого не слышит; не видит ничего, кроме полотна. Не напрягает и сосед по комнате в общежитии, который всегда бурчит себе под нос о том, что Дима снова «навонял» своими красками и растворителем. Матвеев уже привык, поэтому всякий раз едва заметно улыбается, не отрываясь от процесса. Шепс ведёт себя тихо, мирится с любым заскоком своего соседа. Парни сошлись на том, что им не следует обсуждать искусство. Олег верит исключительно в науку, совсем не признаёт художественные образы и абстракцию, а Дима закатывает глаза и упрямо стоит на своём, говоря о том, что искусство – не просто рисование. – Это несёт смысл. Ты просто не пытался углубиться в эту тему. – Меня не интересуют твои рисовашки. – А что же тебя интересует? – Наука. Теория и практика. Алгоритмизация и следование установленному порядку. Механизмы и формулы. Уловил? – Рисование – тоже наука, просто немного своеобразная. – Остынь. Меня такое не впечатляет. – Как скажешь, - выдыхает Дима, отворачиваясь от парня. Дима вовсе не тихий. Он постоянно ругается сам с собой, браня за неправильную штриховку, неверно подобранный ракурс. Будь Дима учителем в художественной школе, фраза «Да, милок, не дышит твой графин! Переделывай!» - звучала бы из его уст чаще, чем слова похвалы в адрес действительно старательных учеников. Единственное, что по сей день грызёт изнутри – физический факультет, на который он поступил два года назад по наставлению родителей. У Димы не было выбора: династия физиков ведь. Постоянные ссоры с родителями относительно выбора жизненного пути ни к чему не привели. Теперь он глядит несчастным взглядом на тонну учебных пособий, методичек и конспектов, думая о том, что скоро организм начнёт отвергать учёбу в этом месте. Он едва ли не физически не переносит лекции и пары, на которых уделяется особое внимание графикам и теории погрешности. Матвеев эту теорию на дух не переносит. Погрешность, по его мнению, предполагает лишь неумение довести дело до идеала. На холсте невозможно скрыть погрешность, поэтому он всегда придирчиво рассматривает прорисованные детали, скрупулёзно допытываясь до образов. Олега периодически это удивляет: как можно было поступить сюда, имея столь противоречивый взгляд относительно физики как науки? Он и впрямь не понимает этого парня. Честно говоря, вовсе не пытался понять. Просто принял его, потому что не имеет предубеждений – ему всё равно на чужие увлечения. Шепс живёт наукой. Он готов сутки напролёт сидеть за столом, допытываясь до истины. Его впечатляет многогранность науки; он по-настоящему кайфует, когда узнаёт о взаимосвязи нескольких теорий. Переплетение событий поражает. Поражает и то, что каждый день он встречается с чем-то новым. Была бы возможность раствориться во всей этой терминологии, стать её частью, то он бы обязательно так поступил. Дима даже завидует Олегу, который так трудится над всеми дисциплинами, каждый раз усмехаясь, когда видит очередное «отлично» в зачётке. Матвееву же хочется хлебнуть растворителя, когда начинается сессия. Конечно, он в теории разбирается; хорош и в практике, но общая атмосфера его душит, сковывает и не даёт шевельнуться лишний раз. – Хорошо, что скоро лето… – Лето началось две недели назад, Дим. – А сессия тянется, тянется и тянется. Так долго! – Не ной. Если тебе тут так не нравится, то почему не уйдёшь? – Не могу. – Не можешь не ныть, да? – Вот ты, конечно, язва. Такой противный! - улыбается Дима, потирая переносицу, - Неужели тебе нравится тут? – Нравится. Я же всё ещё тут. – Как тривиально… - закатывает глаза Матвеев, поражаясь тому, что Олег успевает и читать, и поддерживать диалог. Дима разглядывает спину парня, думая о том, что было бы неплохо нарисовать Шепса. Он был бы идеальной моделью: такой неповоротливый во время работы; молчаливый и донельзя симпатичный. Впрочем, эти мысли Матвеев отгоняет от себя каждый раз, когда засматривается на парня. У Олега приятные черты лица и хитрый, немного даже хищный, взгляд. Дима, несмотря на свою стеснительность, всегда пялится в открытую, подмечая что-то новое во внешности парня. Да, наверняка, он мог бы нарисовать по памяти, но ценнее – с натуры, с живого человека, который так сильно радует взор. – Дим, не пялься мне в спину. Безумно раздражает, - тихо проговаривает Шепс, не поворачиваясь и не откладывая ручку, - если ты хочешь что-то спросить, то просто спроси; ты меня не отвлекаешь. – Стань моей моделью. Пожалуйста. Олег фыркает, качает головой и, наверняка, улыбается. Дима это знает: Шепс точно улыбается. – Я отказываюсь, - улыбаясь, произносит он, - у меня нет времени. – Ты можешь просто заниматься своими делами, а я… а я тебя нарисую. Но, наверное, времени действительно займёт много. За неделю не справлюсь: я хочу, чтобы это был ты. Не просто нарисованный образ, а именно ты. – Пиявка ты, Матвеев. Ничего не обещаю, но можем попробовать. – Да? – Да, ты пиявка. Такой же надоедливый и противный временами. – Кто тут ещё противный! - улыбается он, - хочу начать прямо сейчас. – Начни, - пожимает плечами Олег, - только не воняй своими красками. – Рано… пока только карандаш. Он не воняет, можешь не беспокоиться. Олег ничего не отвечает, а Матвеев удивляется тому, что долго уговаривать не пришлось. Не то чтобы Шепс имеет радикальные взгляды и при первой же возможности говорит о том, что ненавидит подобное творчество, но он и не радуется всякий раз, когда Дима пытается рассказать о том, что кто-то там когда-то нарисовал какой-то портрет, который спустя несколько веков остаётся таким же волнительным; таким, от которого дыхание замирает. Олег безучастный, Дима – не совсем адекватный художник. Но имеется и точка соприкосновения: у обоих глаза горят интересом к любимому делу. Матвеев отключается в процессе нанесения наброска и штрихов. Сейчас нет ничего и никого, кроме Димы, Олега и холста. – Надеюсь, наша история не повторит событий из книги Уайльда. – Сплюнь, дурачок, - улыбается Дима, - разве ты способен на такие же зверства, как Дориан? – Что, прям уж зверства? - ухмыляется Олег, - любой человек, будь он на месте Дориана, «испортился» бы. Я считаю, что не столько Дориан виновен, сколько несчастен. – Несчастен?! Да он же инфантил! – А говорил, что тебя любое искусство трогает и поражает, - посмеивается Шепс, устремляя взор на парня, севшего напротив и согнувшись в три погибели над мольбертом, - лгунишка. – Не лгун и не врун. Просто… неужели ты думаешь, что он безучастен? – Что остаётся человеку, влюблённому в свой образ и имеющему возможность прожить о-очень долгую жизнь? Ценности, взгляды и ориентиры имеют свойство видоизменяться на протяжении всей жизни. Он ведь не думал, мол, а пойду-ка я и стану подлецом. Это всё нарастало и нарастало. Он оказался заключённым. Что в переносном смысле, что в действительности. Дима, опешив, заносит карандаш над холстом, а потом сразу же отдёргивает руку и поднимает голову, сразу же встречаясь взглядом с Олегом, который забавно нахмурил брови, смотря на Матвеева. Дима подавляет улыбку и медленно кивает головой. И тихо произносит: – Тебя это прям волнует. – Я, если что, читаю не только пособия. У меня есть время на остальные забавы. – Забавы… - фыркает Матвеев. – Рисуй, - закатывает глаза Шепс, теряя интерес к персоне соседа.

***

Внезапно для самого себя Олег осознаёт, что Дима – не просто чудак, а ещё и интересный собеседник. Конечно, они часто разговаривали и до этого. Но сейчас, ругаясь из-за противоречивости образа Раскольникова, Шепс понимает: он попал. Дима не сдаётся в споре. – То есть, и он тебе кажется несчастным?! Он бабку прикончил! Это она несчастная; все вокруг, кроме самого Родиона, несчастны! – Разве не несчастен?! Ты, видимо, литературу прогуливал и совершенно не способен в анализ произведений, болван! – Я тебе повторяю: он бабку за-ру-бил! – А психологизмы тебя не смутили?! Если тебя волнует вопрос чести и нравственности, то вспомни о том, что он сдался и уехал в Сибирь! – Ага! А перед этим заставил всех страдать! Меня совершенно не тронули психологизмы. Поделом ему. – Да иди ты! Дебил! – Сам дебил! – Паршивец! – Боже, ты такой душный. Я аж сознание теряю при виде тебя. – Чего? Улыбка моментально покидает Олеговы уста, он устремляет взор на внезапно раскрасневшегося Диму, который теребит в руках кромку домашней (местами рваной) футболки и смотрит с неким сожалением во взгляде. Неловко становится и Олегу. Неоднозначные фразы всегда его смущают, но слышать подобное от соседа по комнате (пусть даже в переносном значении) совсем странно. – Я имел в виду… душный настолько, что дурно становится, - подаёт голос Дима, - а не то, что ты весь такой из себя настолько, что мне дышать становится сложнее. – Я, вроде как, не то чтобы глупец. Не нужно пояснять. – Но ты красивый, да. Если тебе вдруг интересно, то я нахожу тебя красивым. – Ладно, - пожимает плечами Олег, - спасибо. – Пожалуйста. Дима вновь вспоминает о своём чае и делает глоток, про себя размышляя о том, зачем он сделал комплимент Олегу. Они ведь не настолько хорошо общаются, чтоб отпускать друг другу подобные вольности. Оскорблять (в шутку или не совсем) – да, однозначно можно. Но сыпать комплиментами – ни в коем случае. Смутила и реакция Олега, который сейчас залип в телефоне, глупо улыбаясь, что-то быстро печатает. Нет, Шепс точно не сплетничает. Это Дима знает точно. – Ты тоже красивый. Но придурок, - произносит Олег, не прекращая печатать. И в этот момент сердце Димы ухает в пятки, а дыхание учащается. Он понимал, что влюблён. Хранил это чувство глубоко внутри, скрывая от людского внимания; трепетно улыбался, думая об Олеге; умилялся всякий раз, когда Олег хмурился. Сейчас же Дима хочет провалиться под землю, желательно так, чтоб о его существовании все позабыли, словно и не было никакого Дмитрия Матвеева. Но это невозможно: пространственно-временной континуум устроен совсем по-другому; совсем не так, как удобно Диме. – Спасибо, - неловко улыбаясь, отвечает парень, - почему придурок-то сразу? – Быть может, и не придурок. Просто привычнее оскорблять, нежели говорить нежности всякие. – Зачем же тогда сказал? – Потому что я думаю, что ты красивый. А у нас тут обмен любезностями, да? – Да, это именно он. – Славно. – Слушай… вы с Владом такие разные. Почему вы общаетесь? – Ну, - Олег вновь хмурится, - противоположности притягиваются. А ещё мне с ним хорошо. Он очень хороший человек. Тебе просто кажется, что он отталкивающий и неадекватный. – Он орёт матом и постоянно размахивает руками. Мне не кажется. – Помимо этого, кстати, он ещё всегда вытирает мне сопли и поддерживает, когда меня засасывает в пучину всепоглощающего пиздеца. – Ох, у тебя и такое бывает? – Конечно, бывает. Я же тоже человек: любящий, переживающий и живой. Как и все другие. – Я не пытаюсь задеть тебя. Просто кажешься совсем непоколебимым. – Ах, это лишь напускное. – Вот как… Олег кивает головой и встаёт из-за стола, оставляя Диму наедине с его бешено колотящимся сердцем. Глупая улыбка трогает уста каждого из них.

***

Не столько Диму не устраивают блики и «неправильные» оттенки на портрете милого сердцу, сколько не хочется признаваться в том, что раз картина готова, то они перестанут проводить время с Олегом. Поэтому Дима пытает холст, жалуясь на то, что и свет тут не тот, и взгляд Олегов в жизни куда выразительнее. Шепс едва заметно улыбается, понимая, что местами Матвеев лукавит, ведь он пару дней назад говорил о том, что придраться не к чему – работа выполнена идеально. – Не хочешь прогуляться вечером? - улыбаясь, спрашивает Олег, - мы надышимся этой твоей гадостью и сляжем. И проветрить надо. Тут душно и воняет. – Тут душно из-за тебя, - мямлит Дима, не поднимая взгляда. – Что, неужто я настолько хорош, что в комнате стало душно? – Ты так любишь ставить меня в неловкое положение, - вздыхает Дима, улыбнувшись собственным мыслям, - ты действительно хорош. Пойдём гулять. Олег встаёт со стула и подходит к Диме. Смотрит на того несколько секунд сверху вниз, а потом улыбается, тянет руку к лицу парня и пальцем потирает его щёку. Дима, опешив, даже не шевелится первое время, а затем мягко перехватывает руку Шепса. – Ты чего? - сглотнув, спрашивает Матвеев. – Ты испачкался, - вскинув брови, отвечает Олег, - убери руку. И Дима убирает. Послушно. Олег отчего-то засматривается и тихо произносит: – У тебя такая чистая кожа. Неужели не страдал подростковыми прыщами и угрями? – Настрадался! Само прошло. Как есть. – Хорошо выглядишь. Не думал об автопортрете? – Ну, ты, конечно… изображать нужно нечто красивое. – Красота – в глазах смотрящего. Ты глядишь на себя не с нужного ракурса. – Ой, как мы заговорили, - переходя на шёпот, отвечает Дима, - твоя рука на моём лице. Всё ещё. – Не нравится? – Нравится. – Я знаю. – Мы такие… – Да, - улыбается Олег, - мы такие, что прям совсем пиздец. Олега нисколько не смущает то, что они стоят непозволительно близко; не смущает то, что Дима ластится; не смущает хитрый прищур Диминых глаз; не смущает собственное бешено колотящееся сердце; не смущает и то, что завтра предпоследний зачёт, а в голове – пустошь, в которой периодически проносятся мысли о Матвееве. Он понимает и знает: Дима не просто неровно дышит в его сторону; он в открытую заявляет о своих чувствах (даже если невербально, то тоже считается). «Олежка, чай пить идём?» «Олежка, вероятно, твоё помутнение рассудка на фоне обуздания физики дало плоды: ты сошёл с ума окончательно и бесповоротно.» «Ой, Олег Олегович, простите-простите! Но у Вас такие красивые глаза! А уж каков нос, ой, каков нос!» Все эти фразы Матвеев произносит достаточно часто и с каким-то таким чувством, которое сложно уловить, но общая атмосфера и интонация служат сигналом. И если Шепс является рациональным существом, ценящим лаконичность и простоту, то Матвеев совсем не такой. Он – это взрыв и буря эмоций, с которыми ему самому бывает сложно совладать. Он совсем не умеет врать и даже приукрашивать, а попытки выглядят совсем жалко, поэтому Олегу удалось сразу распознать во всех этих напускных оскорблениях то самое трепетное и волнительное – любовь. Дима либо дураком притворяется, либо таковым и является, но ни одна хитрая Олегова усмешка его не смущает: он, кажется, не замечает поведения Шепса, который точно что-то знает. Матвеев ведёт себя так, как ведёт. Он не заморачивается о своих чувствах и преподносит их в том виде, в котором открыл для себя. Ему так легче и проще: он не любит заморачиваться. – Гулять идём или так и будем стоять? - спрашивает Шепс. – Идём. – Только переоденься, пожалуйста. На нас будут косо посматривать, если ты выйдешь в этом. – Я никогда не выходил из дома в таком виде, - закатывает глаза Дима, ударяя Олега по плечу, - вечно читаешь мне нотации. – Не ной.

***

В парке Дима налегает на мороженое, и они с Олегом едва не ругаются, когда начинают спорить о вкусах мороженого. Матвеев всякий раз закатывает глаза, когда Шепс хмурится, поглядывая с отвращением на пломбир. Сам Дима думает о том, какое отвратительное на вкус фисташковое, но молчит, потому что, вероятнее всего, услышит: «Ой, да иди ты на хуй, недотёпа прямиком из Тольятти». Сначала парни неловко молчат, потом ругаются, а теперь просто идут рядом, наблюдая за бесноватыми детьми, которые совершенно не смотрят под ноги и периодически врезаются друг в друга. «Как атомы прям» - думает Олег. «Ебанутые» - думает Дима. Но ни один из них мыслей по этому поводу не озвучивает. Дима продолжает рассматривать лицо Олега, который уже привык к подобному и позволяет разглядеть каждый свой изъян в виде следов от акне или шрама на верхней губе. Шепс смотрит прямо, периодически – под ноги, но не удостаивает парня взглядом. – Да, в общаге ты посмелее и посговорчивее, - смеётся Дима. – Мне прям тут повалить тебя, Димочка? - вскидывает брови Шепс, всё-таки обращая взор на парня. – А ты хочешь меня повалить? – Ну… не повалить. Это я так, образно. – И всё-таки? – Поцеловать я тебя могу, наверное. – Тогда давай сегодня. – Какой ты сегодня простой. Никаких тебе разговоров о высоком, теперь «возьми да повали». – Ой, а тебя это не устраивает, хочешь сказать? – Надышался своим растворителем и выжил из ума, - буркнул себе под нос Шепс и ускорил шаг. Дима лишь тяжко вздохнул и последовал за парнем, думая о том, что сегодня их разговоры совсем странные.

***

Олег украдкой пробирается к портрету каждую ночь, когда Дима засыпает. Разглядывает его, размышляя о том, что в жизни он не такой утончённый и красивый. Однако, красота в глазах смотрящего. Он фотографирует картину и скидывает Череватому, который моментально открывает диалог, скидывает комбинацию несочетающихся между собой эмоджи. «вероятно, он тебя до усрачки любит.» «гомики.» «ну и гадость. никакущий из него художник: у тебя в жизни ебло угрюмое и понурое. а тут ты красивый. ху-е-та!» Шепс лишь улыбается, когда читает сообщения от своего придурковатого друга. И вздрагивает, когда слышит тихое: «Я тебе руки вырву. Не подходи к нему». Олег оборачивается и выдаёт глуповатую улыбку. – Он же готов. Почему я не могу посмотреть на себя же? – Я его ещё не презентовал! – Какой же ты болван! – И давно ты тут стоишь, рассматриваешь моё творение? - хмурится Дима. – Уже примерно неделю. – Должен будешь. – Я?! Это ты мне должен! – Всё, уйди от него. – Не дышит твой Олежка. Добавь света и теней. Дима моментально корчит гримасу, отпихивает от портрета Шепса и придирчиво разглядывает полотно. Несколько раз вздыхает и шепчет: – Дышит мой Олежка. У Шепса, почему-то, дыхание замирает. Он так же тихо отвечает: – Дышу. Дима глупо улыбается. Всё складывается легко и просто, словно у них всегда было так. Кажется, что они знакомы всю жизнь, так как всё слишком складно. Понимают друг друга с полуслова, пусть они сами совершенно разные. Олег старается не шевелиться, стоя за спиной парня. Впервые за долгое время сам дышит кому-то в затылок, рассматривая шею. И, встряхнув головой, выходит из комнаты, думая о том, что происходит что-то нетипичное для их блока, в котором заселены только лишь парни. Матвеев что-то бурчит себе под нос и отправляется досыпать заслуженные три часа.

***

Утром тираду выслушивает уже Влад, которого отчитывает Олег. Череватый не успевает и рта раскрыть, когда к нему подбегает запыхавшийся Шепс, обвиняя во всех смертных грехах, возложенных на хрупкие плечи парня. Влад гаденько улыбается и ударяет друга по шее, чётко проговаривая: – Да вы же любите друг друга. Чё ты так сокрушаешься, осёл? Это же не я подначивал тебя, мол, Олежка, быстро покажи мне рисовашки своего дёрганного возлюбленного. Это ты! Это ты всё сам начал! – Как мы заговорили, ебучий же ты гремлин, Владислав Витальевич. – Чтоб ты сдох, чепушила! Долбоёбы. – Чё? – Вот уже несколько лет я наблюдаю за вашими переглядываниями… а ты всё никак. Очевидно, что он сам не сделает первый шаг. – Вот видишь: ты меня всегда подначиваешь. – Ёбаный ты полоумный мудак, - закатывает глаза Череватый и отмахивается рукой, - кому ты нужен, бля, я тебя умоляю. – Ой, блять, завёл свою шарманку. – Так не заводись, - глупо улыбается Влад. Олег лишь закатывает глаза и тяжело выдыхает. Он имеет свойство привыкать. Сначала он привык к болтливому однокласснику, который никоим образом не хотел отставать от него, а потом пришлось ещё и поступать в один университет с этим глупцом. Потом пришлось привыкать к своему соседу с несчастным взглядом, который не спит ночами и шелестит страницами книг. Потом пришлось мириться с тем, что дурной Влад постоянно говорит о каких-то Олеговых чувствах относительно не менее дурного Димы. Вдобавок ко всему, мириться пришлось ещё и с тем, что эти чувства действительно возникли буквально из ниоткуда. – Вон, стоит и опять таращится на тебя. – Пускай таращится, - буркает Олег, помахав рукой Диме, стоящему в стороне, - ну, прелестный же, да? – Э-э… ну да? Мне больше Ленка нравится, - мямлит Череватый, - сначала Лена, а потом уже остальные девушки. Никаких Дим. – Ничего ты не понимаешь, - вздыхает Шепс. – Куда уж мне до ваших гомосексуальных приключений! - гогочет Череватый, решив тоже помахать рукой Матвееву, - чё он не подходит? – Крикни ещё, мол, к ноге. Так точно подойдёт. Он тебя на дух не переносит, вот и не подходит. – Меня?! Я – душка! Дима в этот момент поглядывает на парней, думая о том, Череватый – придурок во плоти. Страшный и похож на орка. Хорошо, что Олег куда симпатичнее, и Диму не угораздило влюбиться во Влада. Иначе всё, конец. «мне не нравится зловещая улыбка Череватого» - пишет Дима Олегу. «мне тоже, признаться честно.» «а моя?» «нравится.» «а я?» «иди учись, маляр.» «как?!??!?!??!?! придурок!» Влад остаётся в неведении. Олег, убирая телефон в карман, улыбается Диме.

***

Точкой невозврата, вероятно, можно назвать тот момент, когда Матвеев просто берёт и признаётся в своих чувствах Олегу. А Шепс и без того знал, что взаимности-чувства-любовь у них имеются. Они уже взрослые – им незачем страдать подростковыми заскоками, когда страх признания заполняет собой все мысли. Нетипичные у них отношения сложились за всё это время: они не обсуждали происходящее, физического контакта у них не было (за исключением редких подзатыльников и случайных прикосновений), искренних разговоров тоже не было. Им предстоит знакомиться заново, совсем начистоту, совсем честно. Безо всяких утаек. Со всеми неудобными вопросами. Ни Диме, ни Олегу не кажется, что они торопятся. Они ведь любят, они ведь чувствуют. – Ну, так что, ты соглашаешься со мной встречаться, или мне уже пора расстроиться и впасть в макро-депрессию на фоне нынешней микро? – Как же некрасиво ты сделал мне предложение, - улыбается Олег, - соглашаюсь я, соглашаюсь. – Тебя ещё и не устраивает что-то?! Нахал! – Какой же ты… вечно недовольный! – Прими и люби! – Принял и полюбил. Трепетная улыбка, хитрый прищур серых глаз, крепкие и нежные объятия: всё, Дмитрий Матвеев поплыл окончательно. Дима, вообще-то, не привык к такому, совершенно не умеет реагировать на тактильность, но принимает единственное верное решение – он прижимается ближе к Олегу, обвивает руками его талию и думает о том, что, в принципе, поменяется немногое. Конечно, они станут ближе, начнут проводить больше времени вдвоём. Но дело в том, что ему всегда было хорошо рядом с Шепсом. Всегда комфортно. Всегда приятно. Впервые два мнения этих парней не являются диаметрально противоположными – Олег думает об этом же и осознаёт, что давно пора было сделать шаг навстречу. – А я ворчливый, - шепчет Шепс. – А я громко ругаюсь, - смеётся Дима, - мне никакого дела до твоего ворчания нет. Я привык. – И я привык к тебе и твоим повадкам. – Твоему терпению можно позавидовать, знаешь? – Знаю, - хихикает парень, - нужно составить график проветривания нашей комнаты. – Душнила ты. Но я привык. – Тебе теперь нельзя постоянно обзываться. Счастливые партнёры так не делают. – А-а… вот как. Олег подавляет смешок и обнимает сильнее. Дима не собирается жаловаться на то, что чувствует, как лёгкие начинают гореть от нехватки кислорода. – И что, совсем не жалеешь о том, что всё так складывается? – Как? – Быстро и неправильно. – А этого твоего, Дим, «правильного» не существует. Существует сотня сюжетных развилок. – Олежка, вероятно, твоё помутнение рассудка на фоне обуздания физики дало плоды: ты сошёл с ума окончательно и бесповоротно, - вновь повторяет Дима и улыбается, - и я не жалею, ты давно мне нравишься. – И ты мне. – А твой Владик меня напрягает. – А он тут при чём? Но, вообще… вам нужно познакомиться. – Мы уже знакомы. – Вы ни разу не разговаривали. Вы не знаете друг друга. – Ладно, нужно и с ним заново знакомиться. – Устрою. Вечером Дима с разбегу запрыгивает на кровать Олега, укладывается тому под бок. Они молчат несколько минут, прежде чем Дима, тихо и вкрадчиво, произносит: – Я люблю только пломбир и латте. Мне больше нравится ночь, нежели утро. Мне нравится лето. Иногда я прыгаю по лужам. Я не умею плавать. Мне нравятся собаки. У меня аллергия на цитрусовые. Мне больше нравятся проводные наушники. Ненавижу творчество Ван Гога. Люблю музыку без слов. Не люблю Маяковского и Есенина, терпеть не могу Блока. Раскольников и Дориан – безумцы и глупцы. Редко мою кисти. Ненавижу работать с белым цветом – он у меня всегда уходит в жёлтый. Ты мне нравишься с октября первого курса. Олег улыбается и выжидает несколько секунд, а затем проговаривает: – Мелочи есть составляющие огромных систем. Принято. – Твоя очередь. – Я ненавижу пломбир и латте. Люблю фисташковое мороженое и обычный растворимый кофе, не то чтобы я эстет. Мне нравится утро. Я не люблю собак. Не пытался разобраться в художествах всяких. Люблю Бродского, люблю и цитрусовые. Обожаю строить графики. Нравится читать методички, люблю добираться до самой сути во всём. У меня непереносимость глютена. Я из многодетной семьи, и я – тот самый младший брат, который говнюк. По лужам не прыгаю. – Нам нужно вместе попрыгать по лужам. У меня две пары резиновых сапог. – Быть может, я просто не ценитель? – А ты пробовал? – Нет. – Осенью? – Осенью. Дима кладёт голову на грудь Олега и тихо произносит, подавляя глупую улыбку: – Августовские любовники в вечернем воздухе чертят красно-белые линии рубашек, своих цветов, распахнутые окна между черными парадными светят… – А они всё идут, всё бегут на какой-то зов. Почему ты знаешь наизусть? – Быть может, и мне совсем немножко нравится Бродский. – Вот как. Хорошо. – Почему все младшие братья такие говнюки? – Всех старших любили больше, чем меня. Особых перспектив не было, вот я и вырос говнюком. – Ты не вырос говнюком. А я старший. – И как тебе? Справляешься со своей ролью? – Ну, - Дима несколько секунд размышляет над вопросом, - его залюбили, перелюбили, все дела. Он вредный и избалованный. – Вы поддерживаете баланс. Не должно быть одинаковых детей в одной семье. – Тебе так кажется? – Мне именно так кажется. Разве не здорово то, что именно мы, такие, какие есть, оказались здесь и сейчас? – Ты любишь думать о неравнозначности заданных условий и конечном количестве исходов. – Это то, о чём я думаю перед сном. И всё равно каждый раз удивляюсь этому факту. – Ох, этот эффект бабочки. – И нелинейные динамические пространства. – Меня совсем не интересует физика. Заставили родители. – Мне жаль, - он вздыхает, - но… – Но я рад, что всё сложилось именно так. Я часто перебиваю людей. – Я больше люблю слушать, нежели говорить. – Я знаю, Олежка. Ты очень хорошенький. Так они и засыпают. И только лишь Дима, который (хитро, очень хитро) посмотрел вечером прогноз погоды на завтра и уже достал две пары резиновых сапог, спрятав их под кроватью, теперь немного (самую малость) злорадствует, зная, что Олег не может отказаться от его затеи. Завтра они идут прыгать по лужам. И это не обсуждается. А Олег подавляет смешок, когда переворачивается на другой бок и замечает под кроватью Димы жёлтые резиновые сапоги, думая о том, что готов притвориться человеком, который не интересуется прогнозом погоды. Но только лишь на один день, позже – обязательно признается. Утром Дима громко хихикает, будит Олега и вопит о том, что волею судьбы пошёл дождь. Шепс вскидывает брови и произносит: – Да ладно?! – Прики-и-инь. Придётся надевать сапоги и выдвигаться. – Невероятно! - смеётся Олег, - я, конечно, не фаталист, но… это знак.

***

Дима прыгает по лужам, смеётся и оборачивается на Олега, озирающегося по сторонам. Матвеев закатывает глаза, хватает парня за руку и произносит: – Прыгай же, ну! Всем на нас всё равно! – Да… мне нужно собраться с мыслями. – Не нужно! Просто сделай! Олег смеётся, когда Дима, всё ещё держа его за руку, начинает бежать. И ничего не остаётся – Шепс, чертыхаясь и смеясь, бежит за ним. Матвеев смеётся искренне, радуется и периодически улюлюкает, мол, каков я хитрец, заставил бегать и прыгать парнишу. Олег понимает: безграничное счастье скрывалось под одеялом соседней кровати, скрывалось за огромным мольбертом, скрывалось за горой учебных пособий. И вот оно нашлось – такое необычное и многогранное, совершенно ни с чем несравнимое. – Давай до остановки добежим и там посидим? - перекрикивает Дима, невзирая на сбившиеся дыхание. – Она же почти в лесу! Там автобусы раз в полтора часа ходят! – Приключение! - хохочет Дима, - нам бежать около семи минут, если ты не будешь капризничать. Олег кивает головой, думая о том, что не стоило прогуливать физкультуру. Дима же несётся вперёд, громко смеётся и успевает подтрунивать над парнем, который едва за ним успевает. Уже на остановке парни стараются восстановить дыхание, поэтому не разговаривают, изредка хихикая. Олег оглядывается по сторонам и начинает громко хохотать. Матвеев смотрит с недопониманием. – Остановка в лесу. Никого нет. Ничего нет. Изредка ходят автобусы. – Я не маньяк! - возмущаясь, Дима вскидывает руками, - додумался же! – Знаешь, до чего я ещё додумался? – Расскажи. Дима наклоняет голову в сторону, а Олег, хватая его за плечи, притягивает к себе и целует. Напористо, не позволяя передумать. Дима ориентируется не сразу, но льнёт ближе и отвечает. Не в его интересах отталкивать от себя, ему и не хочется. Шепс, осознав, что всё идёт так, как и планировалось, решает поумерить свой пыл, ведёт руками ниже и переплетает свои и Димины пальцы. У Матвеева, почему-то, губы на вкус малиновые. Но Олег вовремя вспоминает о том, что парень пользуется бальзамом для губ, и улыбается в поцелуй, успевая подумать о том, что Дима состоит из миллиона милейших единиц, образующих уникальнейшего человека. Самого необычного (в то же время – совершенно обычного) человека, которого посчастливилось повстречать. Дима не думает ни о чём, понимает лишь одно: произошло что-то совершенно новое, необычное. И тоже улыбается. И успевает прошептать в поцелуй: – Я тебя люблю. На последнем вздохе. Тихо и хрипло. Только для Олега.

***

– Твою мать, Олежка! Клянусь Христом, ну… ну нельзя так! – Можно. Ты идёшь знакомиться с Димой. – Надеюсь, мы не дойдём. – Попизди мне тут, мудачьё. – Я-то попизжу! Череватый демонстрирует особое недовольство, хмурится и морщится, но начинает гоготать, когда ему прилетает подзатыльник от любящего друга. Влад ударяет в ответ, и Шепс закатывает глаза, а затем расплывается в улыбке, совершенно привыкший к подобным проделкам. Владик – донельзя вредный и неуступчивый, совсем чуточку грубиян и куда больше – обыкновенный притворщик, который скрывает своё истинное нутро. Только лишь Олег, Лена и семья Череватого знают о том, что он обожает фотографировать. Всё подряд и всех подряд. Только они знают о том, каким он бывает, когда рядом любимые и любящие. – Чё вы покупаете к чаю? Или вы, блять, до чая всё никак не доберётесь, голубчики? – Боже, - Олег закатывает глаза, - купи какой-нибудь торт, Димочка всё любит. – Куплю апельсиновый, чтоб вы, две заразы, слегли. Ты, вообще-то, с тортов улетаешь и блюёшь дальше, чем видишь. Глютеновый мальчуган. – От одного кусочка ничего не будет. Апельсиновый не покупай. Разве такие существуют? – Ленка всё сможет, знаешь же, да? – О! – Нет, Ленка в вашу обитель не явится. Она не готова лицезреть подобное. – Какой же ты ебанутый. Как она тебя терпит, бедняжка такая? – Заткнись и не упоминай мою невесту. Тебе нельзя даже вспоминать о ней. – Пиздец, - выдыхает Шепс, улыбнувшись.

***

Влад приветливо улыбается, а Диме становится некомфортно. Они сидят напротив друг друга, поэтому Матвеев не упускает возможности рассмотреть Череватого. «Глаза у него, пиздец, недобрые» - думает Дима и переводит взгляд на Олега, заваривающего чай. – Прости, Господи, - хохочет Влад, - Димон, расслабься! Я не настолько злой и противный, чтоб ты сидел и подавал невербальные сигналы своему ненаглядному! – Да я и не думал, что ты… – Думал! Но не бойся! Подружимся! Олег смеётся, когда поворачивает голову в сторону парней и натыкается на Димин взгляд. Донельзя смущённый и испуганный. – Не смущай и не стращай моего мальчика, - мурлычет Олег, разливая чай по кружкам, - и не ори. – Начало-о-ось! - закатывает глаза Череватый. – Не начинай, - отвечает ему Олег, садясь рядом с Димой. Так и пролетают два часа. Матвеев и Череватый внезапно обнаруживают точки соприкосновения, успевая пристыдить Олега за то, что он не интересуется искусством. «Спелись» - думает Шепс. Влад съедает почти весь торт, выпивает четыре кружки чая и нахваливает Матвеева, говоря о том, что Олежка стал покладистым и доброжелательным. – Почти не обзывается и не шлёт меня! – А ты всё продолжаешь проклинать меня за любой косяк! - напоминает Олег и пихает ногой Влада под столом. – Кстати, о косяках! Вчера я просил у него скинуть конспекты, а он…

***

«Августовские любовники!» - так подписывает полароидную фотографию Влад, успевший запечатлеть целующихся Олега и Диму. Дима, в руку которого всучил фотографию Череватый, рассматривает её несколько секунд и расплывается в благодарной улыбке. – Спасибо! Это прям… совсем разнос, понимаешь, да? – Понимаю, да! - улыбаясь в ответ, произносит Влад, - Классная же? – Замечательная! У тебя руки… – Золоты-ы-ые! - гогочет Влад. Олег наблюдает за ними с улыбкой, понимая, что счастье само нашло его. Нет, он от него не скрывался. Но оно подобрало самый подходящий момент. Никогда бы Олег не подумал о том, что лето – пора влюблённости (быть может, даже любви). Он обнимает Диму за талию, совсем не обращая внимание на подмигивания лучшего друга. Матвеев же думает о том, что ему хочется работать с белым цветом, анализировать работы Ван Гога, слушать русскую попсу и кричать о своих чувствах. Быть может, они не совсем и августовские, и не совсем любовники, но значения это никакого не имеет. Начало августа, наконец-то нормальная погода, любовь. Значение имеют их разговоры. Значение имеет улыбка Олега. Значение имеют небольшие Димины скетчи для Шепса. Значение имеют случайные фотографии. Значение имеют моменты.

Август. Любовь. Миллион совместных моментов.