ублюдки сдохнут не чувствуя

—эй, хо, спишь? — среди слоёных и расслаивающихся покрывал торчала голова джисона, глаза игнорировали стреляющий в них желтый свет, исходящий от склеенной в трех местах настольной лампы. —чего тебе? —хрипло, беззлобно. «мило» — проносится в окоченевшем мозге младшего.  —пойдем, у нас ещё осталось одно дело. — пружинкой прыгает ближе к минхо и лупит того по плечу. проснулся. хан понял по чеширской предвкушающей улыбке. спокойно встать и уйти на заваленную кухню не получается. никогда. переставив ногу ощущает резкую колющую вязкую боль. грецкий орех.  —ты снова пытался расколоть их гамлетом?  —не-а. зубами.  тихое «понял» вырвалось само по себе. раньше бы младший вероятно попытался заползти в рот этого кошкомальчика и удостовериться в целостности крольичих зубов. да-да, несколько животных в одном и самом главном звере — ли минхо. интересно, насколько сильно поменялись оба парня после одной зыбкой оплошности старшего. «маленькое недоразумение». так в их компании принято называть девять ножевых ранений, оставляющих после себя шлейф назойливых тупоголовых копов. может, убийство-то страшным и не было, но вот последующие несколько лет, утонувшие в бесконечных прятках от рыцарей правосудия, были действительно «недоразумением», которое бан чан уже не смог предотвратить. причина проста и понятна: смерть. смерть, повлекшая за собой девять ножевых и «маленькое недоразумение». смерть, заставляющая испугаться весь их район.  голова отдельно каталась где-то на детской карусели-крутилке, а изуродованное тело собирали по атому из каждого двора. страшно. противно, но им наверное больше горько. или больно. хотя есть ли такое слово для тех, кто теперь улыбается при мысли о своем собственном кровавом «правосудии»?  будет ли им больно, увидев, как на их глазах один из таких же одичавших друзей принимает в мягкую плоть собственного тела биту, нежно и бережно обрамленную гвоздями. больно? нет, это точно не про них. в них пустота и толика былой, но искренней заботы друг о друге. —ты напомнил чонину? — в межкомнатных дверях, теряясь в полотенцах и других вещах, останавливается хо и почти нежно глядит на некогда самого любимого и родного человека. забавно: как же всё-так беспорядочные и нескончаемые убийства могут вычистить от всех чувств души подростков. наверно, убивая они тоже ничего не чувствуют. оно и не нужно.  —нет. он не выходит на связь, — немного обеспокоено, но всё же безразлично. —понятно, опять словил передоз и вытаскивает свои кишки.  —хо, — тихое, робкое, удивительное и давно забытое.  старший нагружает его опешившим взглядом. бровь ломается и сама по себе карабкается наверх.  — хо, ты никогда не думал, что мы уже не мы? — тон всё такой же живой и даже смущенный. от этого всего становится непривычно и бросает в дрожь, хочется выплюнуть органы и напихать в себя сосновых веток.  «мы» слишком сладкое и смутно напоминающее жизнь, что-то остающееся на кончике языка бушующим звездопадом, но одновременно заливающее ядом глотку. «мы» далекое и прошедшее, отзывающееся в настоящем лишь двумя зубными щетками в ванной разбросанными по комнате комиксами младшего. «мы» родное, но утекшее. сквозь пальцы, сквозь время, сквозь глазницы и ноздри.  — а где это «мы»? оно прошло, ханни, ты уже сам всё понял. от него осталась только моя оболочка и твоя надежда. — и ты дашь остаткам уйти?  — а ты хочешь? детский сад. ей богу. опираясь на липкую стену хо прожигает переносицу джисона своим звериным взглядом, а младший давно привык. ко взгляду, к грецким орехам, к гамлету и к запаху противных дешевых «marlboro». а вот к их совместной жизни, которая больше напоминала отношения простых никчемных сожителей, не привык, да и не хотел, впрочем.  — ханни, ты знаешь, «мы» не те, потому что ты стал другим, я стал другим. нет ничего, что было раньше.  —так а существовали ли вообще когда-то? — боязно. хан отчаянно отгоняет от себя мысли о страшном ответе. липко. мокро. желудок завязывается в узел, а виски проламывает бессовестная тишина.  — ты действительно понимаешь, что именно сейчас спрашиваешь? — холодно, практически без интереса. хотя нет. осунувшееся, бледно-тошное лицо зацветает накопившейся, бесчестной и подтекающей из глазниц обидой. настолько тихой, что резко захотелось привязать свой языку куда-нибудь к кишкам.  —я…я просто не понимаю, хо. почему так? почему мы не можем быть друг для друга теми, кем были раньше? почему нужно из-за других рушить то, что мы строили так долго? почему мы никогда не пытались склеить то, что по сути даже не ломалось?  минхо выдохнул. горечь от пульсирующих вопросов младшего опустилась в ноги. стоять тяжело, ступни вязнут в сгнивших половицах. мозги уже достаточно сварились, их можно выключать и снимать с плиты размышлений. теперь в бой идут только ошметки раскрошившихся чувств и осколки разорвавшегося сердца. — слушай, сон, ты правда не понимаешь почему так? — не холодно, но и не громко. в каждое слово была запихана доля обиды и…вины? — нет? хорошо. я расскажу тебе. в момент, когда я рубил того парня, я облажался. нас чуть не приняли, нашу жизнь чуть не сломали. и из-за кого? из-за меня. именно из-за меня мы четыре года ползаем по каким-то обкуренным углам и соскребаем мелочь на то, чтобы тупо поесть. из-за меня мы не отпраздновали ни одно совершеннолетие, а нас пятеро. мы потеряли чана, потому что он боялся за меня и пошел туда один. из-за меня началось всё. из-за меня сторчался мелкий. из-за меня мы погрязли во всём этом дерьме, ты это понимаешь, ханни?  льющийся поток беспорядочных и удушающих слов закончился. тишина мгновенно начала обволакивать кухню чем-то вязким и смутно напоминающим боль. хотя нет. боль, всё же, им не свойственна. комнату до краев засыпало виной. той, которая не дает жить и разъедает мышцы, которая не затихает и не уходит, которая вспарывает брюхо и крутит кишки на палочках для еды. забавная лапша.  — мы всё починим, хён, я обещаю тебе. — чувственно, глупо и совсем не безразлично. по-детски скорее.  ли выдавил из себя поломанное подобие улыбки и поджег стоявшую на плите, давно сгоревшую, турку, а хотелось — себя.  хан ничего не ответил, лишь поднял с пола закатившийся браслет из вишневых косточек и, кажется, свою новую надежду.                         *** —мелкий! просыпайся! эти псины сегодня получат по заслугам, — минхо пустил по захламленной комнате перебор неестественно-холодного баса, — мелкий?  в груде чего-то бумажного, плюшевого, кислотно-разноцветного и сыплющегося виднелось что-то похожее на человеческое тело. в груди что-то непонятно и совсем не бумажно кольнуло. голова чонина неестественно вывернута на сто восемьдесят градусов, два пальца на левой руке пропитаны кровавой стеклянной вязью, что сочилась из оставшихся трех обрубков, правой руки не было вообще. грудную клетку расплавили или разбили, как хрустальную вазу. сплошное кровавое месиво. пахнет гнилью вперемешку с подкоптившимся алюминием и мефом. сторчался. второй раз за день хочется выплюнуть желудок. интересно. минхо подходит ближе к табуретке, которая стояла в середине комнаты, над ней танцует петля (на всякий случай, если вдруг сильно захочется увидеть чана снова). кем они стали? кучкой отбросов, гасивших банду этих псин и дешевое соджу. рвотные позывы держать не выходит и он зачем-то бежит в ванную. она, к слову, выглядит лучше, чем остальная помойка, которая должна называться квартирой. мельком кинувшись в зеркало позыв отступает и приходит что-то явно напоминающее желание убивать.  «тебе понравился наш подарок?»  кровью? на зеркале? серьезно? мы что, в хоррор фильме? да нет, скорее в реалии, подходящей на триллер.  — зато вам понравится мой подарок, ублюдки. — довольная празднотошная усмешка в зеркало, прежде чем покинуть это наркотическое безумие, которое должно называться квартирой.                           *** —чонин умер, — равнодушно бросает хо, входя в комнату, где джисон рисует на стене большого динозавра, — напиши чанбину и хёнджину, сходите “похороните“ его где-нибудь.  — а ты?  — у меня есть одно дело, надо заехать кое-куда?  —вернешься ночью?  минхо не ответил, желание втащить самому себе рыло могилу для хозяина где-то в душе. сегодня утром он наконец-то смог схватить пальцами, казалось, давно уплывшую надежду, но видимо, сбыться этому не преднаписанно. джисон стушевался и опустил взгляд. под ложечкой засосало какое-то неприятное чувство. что-то смутно напоминающее беспокойство.  интересно получилось: всего лишь пятиминутный утренний разговор. именно он заставил чувствовать, вновь стараться разобраться и не вязнуть в догадках. всё встало на свои места, но словно ещё больше разбросалось. хо стало понятно, что вся его жизнь превратилась в гребанную черную дыру, а джисону то, что сломанное всегда можно починить, как ту настольную лампу.  и всё таки понятия «мы» уже нет. они не помнят, когда вообще последний раз могли спокойно выйти на улицу и ради прикола ограбить ближайший ларек, не помнят какого это, бежать по краю крыши и таранить стены костяшками на руках, перемешивая боль с любовью друг к другу. они не помнят что такое любовь. она скрылась, потерялась, остановилась, зависла, рассыпалась, утекла, помахала рукой и ушла. её нет, их нет, ничего нет. забавно.  через двадцать минут хан проходит на кухню к своему парню.  —бин заедет через пятнадцать минут и мы поедем за мелким.  —ок. — может всё таки расскажешь? что за дела у тебя появились? — тон вкрадчивый и аккуратный, почти болезненный.  — ничего важного. поеду проведать пака. — буднично и безразлично, словно он решил прогуляться до магазина, хотя и это в их случае считается самоубийством, ну или как минимум белым флагом для копов. — ты с ума сошел? один? тебе не хватило чана? — джисон снова ощутил отголоски беспокойства. гнев путается в синих волосах и залезает в уши, чтобы помочь мозгу закипеть.  хо тихо выдыхает, боясь спугнуть момент, когда младший ощущает что-то кроме пустоты. он так рад, что смог помочь ему чувствовать хоть что-то, кроме бездушного, заблудившегося ничего. сейчас и старший чувствует, но ни за что не покажет. печаль. она щиплет язык и ломает кости, рвет связки и перерезает сухожилия. напоминает героиновую ломку. иронично, что хо никогда не сидел на игле, но знал, что она именно так и ощущается. хан всегда был его личным сортом героина. самым сильным наркотиком, который он готов был пускать по венам бесконечно и умирать. умирать за него и для него, умирать в муках и болезненно. что ж… бесконечно уже не удастся, а вот умирать…кто знает?  —чего ты молчишь? мы только сегодня поговорили. чего ты добиваешься? —ну тише, ханни, всё будет в порядке. когда этот день закончится мы снова сможем что-то чувствовать. — нежная и почти неподдельная улыбка, джисон заглянул старшему в глаза и на их дне обнаружил разогревающуюся радость и летающих драконов. хан снова чувствует. уже не первый раз за день. на этот раз что-то смутно напоминающее усталость.  — пожалуйста, мы должны научиться заново чувствовать, у нас должно получится. — так по-детски, так умоляюще. на душе печаль выскребает узор из разочарования.  — что ты чувствовал, когда я сказал тебе что чонин умер?  — разочарование? — тягуче и вопросительно, потому что сам не понял.  — а боль? он же наш друг? — загадочно, стискивая зубы, откусывая собственный язык. —боль? друг? — слишком много давно забытого всплывает в этот день, — я разучился такое чувствовать, такого не было, — признался, а в глазах снова усталость и ненужная печаль, — вот видишь? я даже не почувствовал боли, мы совсем очерственели. это ненормально. нам надо будет учиться чувствовать всё и боль тоже.  старший неуместно горько усмехнулся. — не переживай, ханни, мы вспомним что такое боль.  телефон младшего издал пищащий раздражающий звук и он, кивнув на прощание, вышел из квартиры. минхо выкопал из горы одеял, подушек, кружек, бисера и лент листочек и ручку, плюхнулся на пол и бедро обожгло навязчивой болью. осколок от разбитой статуэтки с котом впился чуть выше колена. не важно. сейчас не нужно.                            *** кровь хотелось вылить из вен, она закипала и тупой болью отдавала в разбитые костяшки. интересно, сколько он ещё продержаться? на минхо набросился один из псин пака и попытался повалить на землю, но тот не сразу заметил, что хо уже растворился в спертом воздухе помещения, которое раньше, вероятно, было небольшим семейным кафе.  ли осмотрелся и понял, что времени осталось немного. ублюдки с каждой секундой лишь разыгрывались и зверели. хотя, казалось, больше уже некуда. один карман тяжелее другого, в нем поместились мелочь и граната. немного неудобно. неважно. времени пятнадцать секунд, потом назойливые потные глаза увидят его и продолжат колотить его, как чанбин колотил автомат с игрушками, ибо не получилось схватить металическими пальцами собачку, специально для сынмина. сынмо. славный был парень, весёлый. смерть глупая. дорога всё же, место опасное, а пак за рулем фуры ещё опаснее. граната плавно вытекает из кармана и ложиться в руку. «как влитая» – проносится в голове. осталось десять секунд. перед глазам ярко-радостная улыбка джисона и что-то смутно напоминающее тепло. дешевое пиво, украденное компаний, первый поцелуй, младший, упавший со скейта. он так долго копил на него, а это предатель на четыре колесиках скинул его в первую же секунду. быстрым бегом проскочило воспоминание о том, как они, пятеро никому ненужных подростков, побили какую-то компашку, отбивая несчастного окровавленного цыпленка эльфомальчика. так появился феликс. то ещё солнышко, если бы не вскрылся в прошлом году, то до сих пор светил им хотя бы иногда. три секунды. «простите меня, ребят. сынмо, ликс, чан, скоро мы встретимся».  одна секунда. хо взмахом кошачьей лапы выдергивает чеку.  новый отсчет.  ублюдки наступают, побираясь ближе и не замечая опасную нервно-взрывучую дрянь, что он крепко сжимает в руке.  четыре. они аккуратно обшагивают ошметки чьего-то лица, осколки и шлепки штукатурки.  три. грозные ухмылки нависают над минхо и материализуют в страшных динозавров. хотя нет, эти твари всё же обычные стервятники. падальщики.  два. уверенность троих парней вырывается наружу гоготом трусливых петухов.  один. «прощай, ханни». четверо тел кромсает одним глухим взрывом, превращая людей в салат из частей тела, побелки, кусков кирпичей и внутренних органов. вероятнее всего, их уже вряд ли смогут опознать. страшнее всего, вряд ли будут.  три тела, вернее, всё что от них осталось, не ощутили ничего. может быть они не до конца поняли, с кем связались, а может просто забыли какими всегда были люди чана.  одно тело, что меньше всех походило на остатки человека, наконец-то отбило вину и ощутило что-то, напоминающее покой.                                      *** — странно, почему хо не сказал, что мелкого убили. ладно, завтра спрошу.  джисон устало небрежно поднимается на третий этаж и с ноги открывает давно раздрызганную дверь. старшего нет, значит спать он уже ляжет без него. не включая лампочку он сгреб себя и покатился на кухню. свет от круглого природного светильника, что обычно зовут луной, приятно освещал всю комнату. «не то что эта дурацкая настольная лампа. даже глаза совсем не режет». – подумалось хану. сев на привычное место у окна он поймал взглядом неровно сложенных клочок бумаги. инструкция от кофеварки, которую хо сломал ещё в позапрошлом году. интересно, где он вообще её откапал? парень раскрывает записку. зрачки скачут по рамеренно написанному тексту. понимание немного проломило черепную коробку, он отскребает глаза от бумажки и кидается к половице, гранаты нет. единственная дорогая вещь, купленная ими “на всякий случай“. он скатывается на пол, обнимая колени, переламывается в спине и шее, падает головой, увешанной тошными и счастливыми надеждами, на руки и содрогается в немых, но слишком громких для него рыданиях.  «ханни, помнишь, днём я обещал тебе, что ты сможешь научиться чувствовать заново? я надеюсь, что стану твоей отправной точкой. я сделал так, как должен был. теперь вы с хёнджином и чанбином сможете нормально жить. прошу, заставь наше будущее светиться чувствами, на которые мы были не способны. прости меня и научись жить так, как надо. запомни я всегда чувствовал как люблю тебя и это единственное, что у меня осталось LK <3»