Когда приходит жизнь

Left my demons at the door

So what you opening it for?

I guess they'll help you understand

Everything I am, everything I am

Villagers — Everything I Am Is Yours

Чифую всегда врывается в квартиру снежной бурей в масштабе себя, вымораживает негативные мысли, как микробы. Выворачивает наизнанку всю посредственную размеренность жизни Казуторы. Всю её тишину — заменяет переливами своего голоса так, что он отдается эхом — то ли от пустых стен, то ли в нем самом. Потом ещё в голове, от одной стенки черепной коробки к другой, курсирует сбившимся с пути крейсером — когда Казутора будет вспоминать его голос после. Чифую по-хозяйки расхаживает босыми стопами по холодным скрипящим половицам. Казутора думает, что нужно купить ему тапочки. Но даже без них он выглядит несуразно домашним в контексте этой квартиры, которую домом могла бы назвать только пыль, что живёт тут дольше самого Казуторы, которая делила это пространство ещё, вероятно, с прежними владельцами. Чифую выглядит странно в этой обстановке, будто он вырван из другой реальности, ему здесь — на самом дне жизни — не место. Ему никогда тут не было места, и никогда места не будет — рядом с Казуторой. Это его удел — так жить, не Чифую. Но Чифую снова здесь, идёт в сторону окна, недовольно щурится и хмурит брови. Глаза Казуторы давно привыкли, но, конечно, все ещё темно, как в гробнице. Мало Казуторе «темного прошлого», он часть про «темное» перетащил и в настоящее. А Чифую знает его квартиру намного лучше, чем должен знать, он о Казуторе в целом знает намного больше, чем когда-либо должен был. Знает лучше — чем никак, «никак» вот было бы в самый раз, отлично. Не знать совсем ничего ни о каком Казуторе, прости господи, Ханемии. Фамилия, возникающая в мыслях, почти заставляет его скривиться, но он переключает внимание на Чифую, а он все ещё знает больше положенного, достаточно, чтобы свободно ориентироваться в пространстве квартиры почти в кромешной темноте. Казутора вообще не помнит, когда в последний раз открывал шторы. Их открывает Чифую, со скрипом они поддаются, нехотя расползаются в стороны. Казутора щурится, на улице солнце, и мало ему быть только на улице, через пыльные, мутные стекла оно пробирается ещё и в квартиру. Чифую окидывает взглядом подоконник, становится к нему спиной и кашляет, натянуто так, как драматичное «кхем кхем». Ослабляет галстук и осматривается ещё раз, контрольный, перед тем, как просит: — Налей воды пожалуйста, жарко пиздец. Казуторе хочется улыбнуться, он знает, что сейчас будет, поэтому приносит Чифую полный стакан воды, и возвращается на «кухню», под предлогом сделать кофе, но затаивается. Смотрит на Чифую боковым зрением, ловит его в фокус, спрятавшись за высветленными прядями, которые выпали из низкого хвоста. Подглядывает, и старается это делать настолько незаметно, насколько научился за последние десять лет. Казутора кусает щеку с внутренней стороны, чтобы сдержать эту неуместную улыбку, которая так и хочет коварно наползти на лицо. Чифую воровато оглядывает по сторонам, и, как бы невзначай, воду льет в цветы на подоконнике, с таким выражением, как будто смотрит на брошенного в грозу щенка, как будто это он сам его сейчас бросает. Чифую постоянно так делает, он сопереживает чахнущим цветам Казуторы больше, чем Казутора сопереживает себе. Цветы эти держатся только на силе воли, Казутора понятия не имеет, почему они до сих пор живы, он им почти завидует. Скорее всего это ласковая рука Чифую все ещё не сломила в них волю к фотосинтезу. Это Чифую — поддерживает тут жизнь, даже не задумываясь, что выходит это далеко за пределы комнатной флоры. Казутора игнорирует вязкую от вины мысль о том, что ему даже цветы доверить нельзя — он убьет их. Старается любоваться Чифую, пока кофе медленно просачивается через фильтр. Чифую не хочет наседать, быть навязчивым в своих наставлениях, хотя он и имеет каждое моральное право и негласное согласие Казуторы на то, чтобы его упрекать, в любой мелочи. Но он этого не делает. Никогда не упрекал за количество бычков в пепельнице, за пепел в кружках, за вековые залежи пыли и кофейные разводы на подоконнике, за пустой холодильник, за пересохшую землю в цветах, за пересохшее горло, которое сдавливает так, что не можешь проронить ни слова, и молчишь, молчишь, молчишь, пока молчание затягивает на твоей шее петлю все туже. Чифую странный. Казутора ставит рядом с ним чашку. Он будет делать вид, что не замечает этих мелочей, может, Чифую однажды надоест? Он поймет, что тут больше спасать нечего, что тут больше спать — некого, и перестанет этим заниматься, но сейчас он здесь. Берет пачку сигарет Казуторы, как свою, достает из нее сигарету, берет зажигалку Казуторы, берет сердце Казуторы — в свои ласковые руки. Казутора хватается за метафорическую петлю на шее, чтобы ее ослабить, роняет будничным тоном: — Ты ко мне покурить пришел? Чифую бегло окидывает его взглядом, ненадолго останавливается на цветах и пожимает плечами, когда признается: — Нет, ещё кофе попить, — и он показательно отпивает кофе, с комично-громким сёрбающим звуком. — Ага, — Казутора не возражает, тоже невзначай проходясь взглядом по цветам, с пожелтевшими на краях листочками. Они как будто делят на двоих ребячливый секрет, заверяют его обоюдным молчанием. Все все знают, но никто ничего не говорит. Чифую ухмыляется, зажимает фильтр между губами и поворачивается в сторону, чтобы открыть окно настежь, с которого в процессе сыпется крошка старой белой краски. Казутора тоже достает сигарету. Эта квартира обходится ему в копейки, район так себе, можно сказать — неблагоприятный, и это ещё будет звучать как комплимент. Кухни как таковой нет, она совмещена с гостиной, и разделяет их визуально только стол. Балкон, увы, вообще не предусмотрен, слишком уж большая это роскошь. «За такие деньги и обойтись можно» — подумали застройщики, как будто что-то знали с самого начала. Казуторе нормально, не то, чтобы он был привередливым в плане жилья, как минимум иметь его и не жить на улице, или в общежитии с другими откинувшимися — уже отличный и неожиданный поворот событий. Ему нравятся маленькие комнаты, нравится, что пространства немного, но достаточно — для него одного. Конечно, когда приходят остальные — тут становится даже дышать сложно, но Казуторе все равно нравится, до детского восторга приятно ни от кого не зависеть в жилищном вопросе. Ещё эта квартира похожа на камеру, в успокаивающем смысле, насколько тюрьма вообще может кого-либо успокоить. Для Казуторы — она была неизменной константой жизни на двенадцать лет. В маленькой комнатке куда ни стань — видно каждый угол, каждую стену, — это его успокаивает. И вообще отсутствие балкона это даже плюс — можно курить везде, хоть в туалете, хуже от этого уже не станет. Так что Чифую, как самый большой знаток, выдыхает дым в комнату. — У тебя тут не хватает жизни, как-то мрачно. Может соберёмся на выходных, когда у остальных будет время? Окна перекрасим? — Чифую гоняет пальцами по подоконнику кусочки краски, туда сюда, они липнут к подушечкам, он их стряхивает в пепельницу. Казутора хмурится, чувствует, как кожа меж бровей сходится в морщинки. Жизнь тут появляется только с приходом Чифую, и покидает стены этой квартиры, Казутору — с его уходом. — Тогда нужно покупать краску, — канючит, — это в планы не входило. Казутора умалчивает, что его доходы едва-едва можно сопоставить с текущими расходами, они идут нога в ногу, обгоняют друг друга в этой бесконечной гонке. Он не жалуется, нет, Чифую обеспечил его работой, у него никакого морального права нет, не было, и никогда не будет на жалобы. Просто нужно еще заплатить за квартиру, за свет с водой, паралельно не умереть голодной смертью, и наскрести деньги на курево. Чифую только начинает свой бизнес, открыл магазин чуть больше года назад, и Казуторе он платит исправно и честно, насколько позволяет чистая прибыль. И этих денег хватает на жилье, не самое лучшее, но все ещё — свое. Казутора больше не мог жить с ним под одной крышей, это слишком неправильно, это во всех смыслах — слишком. Жить в целом для Казуторы слишком, особенно если ещё и висеть балластом на шее того, кто и так тебе помог и вытащил твою жопу из пиздеца. Он должен сам научиться, сам понять, сам разобраться. Он жил в социальном жилье до Чифую, в общежитии от государства, если быть совсем точным и не темнить, с бывшими заключёнными, такими же, как и он сам. Несчастными и потерянными, маленькими в огромном враждебном мире, который едва ли напоминал тот, который они когда-то знали. Обстановка была депрессивной, многие, кто жил там дольше, вернулись к единственным знакомым им вещам — к деструкции. И ты вроде как на свободе, но такое ощущение, будто нет. Все ещё приходилось прислушиваться ночью к каждому звуку, учиться каждого различать по шагам, быть незаметным, чтобы не нарваться на конфликты, не встрять в потасовку, не стать участником очередной драки. Бессонница тогда чуть не свела его с ума, в самую могилу, чуть было за ручку не подвела к психозу. И дёрнуло его тогда упомянуть это вскользь в диалоге с Дракеном. Дракеном, который тоже предлагал ему пожить с ним и получил отказ, который вырвал эту скользкую мысль из потока сознания Казуторы, вцепился в нее, передал Чифую, и так по цепочке. Они как будто специальное совещание собрали за его спиной, целый консилиум знатоков. Казутора не знает, как это точно было, но почему-то представляется это именно так: сидят вот они все — оторванные от кучи дел и работы — в кругу, с серьезными лицами, и тяжело вздыхают. Говорят: «А Казутора… " и снова замолкают, и снова начинают, и так до тех пор, пока Чифую не позвонил, не предложил ему пожить у него. Предложил. Ну, настойчиво так предложил, на добровольно-принудительных началах. Казутора плохо его слышал тогда из-за шума крови в ушах, из-за черных пятен перед глазами от недосыпа, из-за тревоги, которая разгоралась в нем от звука голоса Чифую в трубке. Понимал он его тогда — ещё хуже, чем слышал. И скисшие от бессонницы мозги Казуторы, и слипшийся от голода желудок — опередили его гордое самосознание, доползли до финиша первыми, подумали «попытка не пытка». И он согласился. И после этого не спал совсем, ни минуты. Ждал рассвета под звуки храпа и сонного бормотания, чтобы позвонить Чифую, чтобы сказать, что это он зря ляпнул, совсем случайно, вырвалось, понимаешь, Чифую? Ты же понимающий, знаешь все, знаешь, что оно не так должно быть, ты уже наверное и сам сто раз успел передумать. Он позвонил ему в пять утра, заперся в туалете, чтобы никто не слышал. А Чифую был сонный, разозлился, на него наорал, отчитал, как школьника. Не вышел в этот день на работу и пришел караулить его под здание общежития, нарвался на этих мутных типов, его «соседей», чуть одному товарищу не прописал в рожу. Вырвал Казутору из этой тины, и так они и жили вместе около пяти месяцев, пока Казутора откладывал понемногу на будущее, так и не определившись с настоящим, так и не отпустив прошлое. И вот они здесь. Он здесь, и Чифую — здесь. Хозяйничает, берет его сигареты — как свои, берет на себя слишком много. Впускает в собственную жизнь Казутору, приходит к нему сам, как будто ему мало своих проблем и он ищет — ещё. И каждый раз находит, проблему в масштабе одного человека, которому в этом месяце ещё нужно заплатить за жильё, у которого нет денег на краску, но есть сигареты и кофе.