Florens cor

Телефон разразился неприятной и громкой мелодией, а вдобавок истерично завибрировал так яростно, что начал двигаться по тумбочке прямиком к ее краю, норовя приземлиться на ламинат, естественно, экраном вниз. Рита с трудом выдрала себя из паутины сна и села на кровати, недовольно мотнув головой. Спросонья она приняла звуковую атаку за внезапно сменившийся будильник и отточенным жестом попыталась отключить, тапнув на центр экрана, где всегда располагалась крупная кнопка, приглашающая подняться и пойти собираться на работу. Но в этот раз какофония не прекратилась, и Власова уже сориентировалась, что у нее вообще-то другой рингтон, и спьяну она вряд ли поменяла любимый рок на какой-то стандартный звук из системы самого телефона. Соответственно, звонок. В выходной. В пять утра. И как забыла выключить звук? Рита дотянулась до мобильника, сощурилась. Звонила Рогозина. Господи, эта женщина когда-нибудь спит? — Да, Галина Николаевна? — Ритин хриплый голос разрезал тишину квартиры, но будить было некого кроме Риты, а она уже по-совиному без единой внятной мысли уставилась в одну точку. — Утро, Рит. Я понимаю, что не самое доброе, но, — голос начальницы на мгновение прервался, и за этим последовал краткий сдержанный вздох сожаления. Замечательное начало дня. Самое то, чтобы приложиться виском о стену — и как Рита еще любит эту работу? — Я уже поняла, что у нас труп, — с легким раздражением пресекла Власова. — И раз я в этой конторе вечно крайняя, то кидайте координаты. Надеюсь, напарника вы мне нашли. Рогозина хотела было упрекнуть капитана в хамстве, но затем все же передумала. По-человечески она ее понимала. Ее саму разбудили десять минут назад, вот только она послать и хотя бы нагрубить не могла по статусу. — Будет тебе выплата за переработку и два отгула, — примирительно произнесла Рогозина, взяв себя в руки. Жалеть себя было вредно. Потом еще начнешь о себе думать, о пенсии по выслуге — и все, ты на даче в одиночестве читаешь Донцову, слушаешь радио и сплетни соседей. — Кто бы сомневался, что меня купят, как прости-, как черешню на рынке. Так что, нашли напарника? Вместе с этими словами Рита уже выбиралась из кровати, запутываясь в покрывале. Из приоткрытого на проветривание окна чувствовался холодный вкусный воздух. В такой бы покурить перед выездом. — Да, не волнуйся. Я вызвала Романа. — Замечательно, — хмыкнула Рита. В пять утра только его с его «петрушкой» не хватало. Шутник. — Скидывайте координаты и доспите там за нас. — Да я бы рада, но я вас поддержу. А если честно, то какой теперь сон. В ФЭС поеду. Ладно, все, Рита, собирайся. Говорят, там что-то странное, поэтому и нам. Власова вздыхает, и звонок обрывается на обоюдной усталости. Хоть когда-то они с Рогозиной сошлись во мнениях и общем уровне сдержанного раздражения. Нет, нельзя сказать, что они собачатся, такого ни с кем в коллективе нет, но с ней тяжеловато зачастую работать. Ее внутренний стержень лез наружу и норовисто застилал глаза — из-за этого трудно было понять, какая Галина Николаевна вне работы, где-нибудь дома, за варкой каши. Рита ее не знала, но и те, кто с ней долго работали, не всегда могли дать прямо так уж развернутый ответ. Хороший человек, безусловно, но из личного мало что скажешь точно, кроме обтекаемых формулировок, которые можно было бы отнести и к работе: ответственная, собранная, интересный собеседник, знающий, кажется, ответы на все вопросы из любых сфер. Поговаривали, что Рита с Рогозиной вообще-то схожи во многом, но вот с этим Власова не особенно была согласна. Они похожи разве что в том, что обе любят Валентину Владимировну Антонову. И сейчас, возможно, Галина Николаевна заботливо поправляет ей одеяло, чтобы прохладный воздух не щекотал пятки и не разбудил раньше времени. Рита передернула плечами и отшвырнула эти мысли от себя подальше. Нельзя думать много о том, что ты изменить не можешь. Любовь — всегда лотерея, где шансов выиграть у тебя меньше, чем шансов попасть под машину, пока ты идешь за этим чертовым билетом. Могла ли выкинуть саму Антонову из головы? Как, если ты с ней встречаешься на совещаниях, где она сидит всегда с прямой спиной и смотрит прилежной ученицей в лицо своему полковнику; в буфете на перекусе, и она наливает чай из вежливости себе и тебе; в теневой, когда она с интересом рассматривает очередного незадачливого подозреваемого. Нужно время, терпение, новый объект интереса и новая работа. Но торопиться некуда — боль в себе вообще долго можно консервировать, заменяя уксус желудочным соком. Рита закуривает у подъезда чапман ред, щелкнув дешевой желтой пластиковой зажигалкой. Позаимствовала вкус у Валечки, Валентины, которая такая правильная, но все равно временами плохая девочка, элегантно прихватывающая губами золотисто-коричневую сигарету. Рита давала ей прикурить и неизменно отводила глаза в сторону, сжимая себя внутри в комок. На этой пачке, купленной вчера вечером в магазине вместе с базовым набором продуктов, наклейка «недоношенность». Интересно, а может и правда, не доносили ее по жизни, поэтому и такая неправильная, с переломанной судьбой и вечным отторжением от общества? На губах и во рту остается привкус вишни. А если целоваться с Антоновой после сигареты, то совпадет ли у них привкус или будет разниться? У кого пропадет быстрее? Добираться приходится на своей машине и весьма приятно, что не на край географии, а на окраину Москвы. Березин подъезжает с ней почти одновременно. Дай бог, чтобы он не подумал, что это судьба, и не открыл новый сезон безвкусных приклеиваний к ней. Тоскливо с тобой, Ром, тоскливо. Мышцы и ширина плеч не везде города берут. Тело действительно необычное. Нашли его возле железной дороги работники РЖД без видимых повреждений. Одно было странно: он весь был в раскрывшихся цветах. — Я осмотрю тело, — бросает Рита Роме, который решил пойти на серьезный шаг и отбежал за кофе и завтраком. — Ты давай дуй опрашивай рждшников, они вон у себя сидят кукуют. — Ну, если девушка просит… — растянул улыбку Березин, и Власова закатила глаза, отмахнувшись, как от надоедливого мотылька. Это было тело молодого человека. Он не выглядел бомжом, на нем была недешевая одежда, часы и телефон были на месте. На экране смартфона одиннадцать пропущенных от мамы. К сожалению, ее сын уже не придет домой. Рита присмотрелась внимательнее. Цветы не лежали на парне. Они росли из него. — Что за пиздец… — пробормотала Рита, присев на колени. Розы натурально на несколько сантиметров выбивались из вен на шее, под ключицами, на руках, ногах. На подбородке из уголка губ запеклась струйка крови. Стебли выглядели вполне обычно. Видимо, питались чем-то внутри человеческого тела. Острые шипы кое-где оцарапали кожу. Рита расстегнула несколько пуговиц на рубашке, чтобы удостовериться, что и там буйствовал рост цветов. Возле сердца была припухлость, и Власова осторожно до нее дотронулась. Под ней было рыхло. Неужели это лепестки? Рука сама собой потянулась к телефону и набрала в поиске контакт Вали. Та уже не спала, видимо, Рогозина и ее подняла, чтобы та поехала ждать труп. — Да, Рит? Что там у вас? Галя толком не смогла объяснить, там ей передали что-то неясное совсем. — Привет… Короче, тут пацан, и он… В цветах он. В прямом смысле. Из него растут цветы. Как это вообще возможно? На другом конце телефонного провода наступила тишина, и Рита даже проверила, не пропала ли связь, не прервался ли звонок. — Валь? Ты слышишь? — Слышу, — отозвалась Валя несколько напряженным голосом. — Я просто полезла смотреть… Говоришь, прямо из его тела? — Ну да. Ему их подсадили или что? За все время работы такой поеботы ни разу не было, уж прости за мой французский. Рита зажала телефон между ухом и плечом, достала из чемоданчика нож и пластиковую баночку и аккуратно срезала розу у самой кожи, повертела в руках, поднесла к носу. Пахнет. Действительно обычные живые цветы. — Вообще не уверена, это надо его сюда везти. Но то, что я подозреваю, мне совсем не нравится. Пусть группа забирает его в костюмах химзащиты и его упакует в спецпакет. — Погоди, то есть ты мне хочешь сказать, что он опасен, а я тут возле него сижу, анализы собираю? Отличная тема, Валь, от души, — взвилась Рита и закрутила крышку баночки, убрала в чемодан, сделала забор на палочку травы рядом и осторожно отрезала кусочек. Работу уже теперь надо завершать. — Лучше перестраховаться, я еще ни в чем не уверена, а заранее выносить диагнозы я не буду, ты же знаешь, это непрофессионально. — Да я не прошу, ты мне скажи, чем этот сопляк может быть так опасен, что мы его пакуем как чумного? — Как бы тебе сказать… Возможно, что у него в определенном смысле чума, — нехотя сказала Валя, все же вынося на расстоянии приговор. — Это как? — напряглась Власова, у которой это утро уже не внушало ни малейшего доверия. Еще ни разу звонки в пять утра не возвещали что-то приятное. — Это так, что у него, возможно, ханахаки. — Впервые в жизни слышу, — раздраженно выдохнула Власова и отошла в сторону подальше вместе с чемоданом, знаком показав Роме не подходить. — Я тоже думала, что это больше метафора и мифология… Это болезнь неразделенной любви. На этих словах у Риты неприятно засосало под ложечкой, и предчувствие закололо в пальцах. — Так? — Вообще им заражаются, если верить тому, что я сейчас читаю, от пыльцы цветов, которые уже появились на теле, или касанием этих же цветов. Поэтому и нужно упаковать на всякий случай серьезно. Вдруг правда это оно. — И это что, может быть причиной смерти? — Власова уже поняла, что услышит, и этот ответ ей сильно не понравится. — Может. Надеюсь, что никто из вас там не влюблен безответно. Хотя насчет Романа я не уверена, — усмехнулась вроде бы Антонова, но в этом смешке чувствовалась и тревога. — Нет, труп осматривала я. Так что все в порядке. Скоро будем тогда. Если бы ты, Валь, только знала. Впрочем, наверняка ей было бы не плевать только из-за социальных обязательств не быть безучастной по отношению к своей коллеге. Власова передала санитарам распоряжение Антоновой и пошла к машине за завтраком. Березин поспешил следом. — Так что там, я не понял особо, расскажи, что ты налицезрела, — Рома аккуратно вытянул из чуть подрагивающих рук оперативницы пакет с какой-то выпечкой и удивительно ловко развязал туго затянутый узелок. — Бери давай, ешь, а то вид у тебя не очень. — С такими комплиментами, Ром, ты далеко не уедешь с женщинами и будешь накачивать руку до конца жизни, — меланхолично-отстраненно отозвалась Рита и вытянула какой-то пирожок, откусила, запив быстро крупным глотком кофе. Сладкий капучино обжег глотку и привел в чувство. А пирожок оказался с капустой. — Вредная ты, Рита, а вот если бы у тебя не был характер мужика, я бы тебя давно в лес увез и зажил бы счастливо, — протянул ехидно Рома и тоже глотнул кофе, что совершенно не отвечало его ЗОЖу, но кто ж у нас какие режимы соблюдает в такую рань? — Пыл умерь, Березин, и держи себя в руках, пока я на тебя донос Рогозиной не написала, что ты маньяк на начальной стадии развития, — фыркнула Власова и передернула плечами. Мысли не покидали ее голову, и вместе с пульсом теперь долбился и страх. Ладно бы касание, она была в перчатках, но вот же хватило женского ума понюхать! Объект исследований, потенциально опасен, казалось бы, как ума-то хватило! Из головы не шел парень, чья смерть, оказывается, вполне возможно могла оказаться и не насильственной. Этим можно заболеть. От этого умирают. Действительно, а как от такого не умереть, если ты и изнутри весь цветешь, как клумба под окном? — Рита, так что там? — выдернул из пучины ужаса снова Рома, которому Власова забыла ответить на вопрос. Она только сейчас обратила внимание, что несмотря на думы продолжала механически есть и пить — пирожок почти кончился, а у бумажного стакана поубавился вес. — Не знаю еще, Антонова скажет в заключении. Он весь был в цветах. Они росли из него. Возможно, отказало сердце, но это вскрытие покажет. — То есть как в цветах? То есть… Это как вообще произошло? — В душе не в курсе, Ром. Но это заразно. Значит, он заразился. — Воздушно-капельным? Это, Рит, мне такая информация не нравится, ты там вообще-то была и только в перчатках, без маски! — Березин сделал несколько предупредительных шагов назад. — Не ссы, капитан, этим можно заразиться только от этих цветов и только если ты невзаимно влюблен. Подробнее тебе да и нам опять же Валя расскажет. Но это предварительно пока все, учти. — Ну, надеюсь, что ты ни в кого не влюблена безответно. Если только ответно, — и Рома легко поиграл бровями и усмехнулся. Боже, эти мужчины… Все подтвердилось. Валя вышла из морга задумчивая и еще более напряженная, чем это казалось по телефону. Собрали всех на совещание. Рите было неудобно в кресле, казалось, что привычная и удобная зеленая рубашка где-то натирает, жмет и вообще сидит не так. На самом деле это в грудине ворочался необъятный и неуклюжий страх, задевал органы, пытаясь устроиться удобнее, вживиться в тело целиком. Валя встала с докладом со своего места, ей уступила во главе стола Рогозина, приземлилась тяжело сама, сложила ладони в замок. Антонова крепко сжимала в тонких руках планшет, на котором были закреплены листы, видимо, с заключением своим. На безымянном пальце сверкнуло тонкое обручальное кольцо с бриллиантом. Еще в браке с мужем она носила обычное широкое, а теперь у нее новый этап в жизни. Не изменился особенно фасон одежды, вот и сейчас Антонова была в аккуратном костюме, выгодно подчёркивающим плюсы фигуры, с красивым декольте, по которому вниз стекала золотая тонкая цепочка со змеиным плетением. На экран с проектора Валентина вывела несколько изображений, найденных, видимо, в интернете. На первом был кашляющий мужчина, на его губах была кровь, а в ладони лежали лепестки орхидей, испачканные алыми следами. На втором были лепестки белых роз, все вымазанные в крови, из-за чего они почти поменяли цвет. На третьем была изображена девушка. Она была бледной, губы бескровные, а в глазах не отражалось ничего кроме бесконечной тоски. Из нее буйно прорастала синяя сирень. Шея, руки и даже лицо были в мелких цветочках. Наконец, на четвертом было сердце в прозрачном лотке. Оно все поросло розами и было сдавлено тонкими, неразвитыми стеблями в бесконечно преданных объятиях. Риту затошнило, и она перевела взгляд на работников лаборатории. Сегодня пострадали Холодов и Белая, и на их лицах не было ни капли усталости или недовольства. Оба были собраны и напряжены. — Итак, я все проверила, и вскрытие показало, что это действительно ханахаки. Поясняю для несведущих. Ханахаки — редчайшая человеческая болезнь, вызванная безответной любовью. Заразиться можно от касания цветка или от пыльцы. Я не знаю, где заразился пациент. Проявляется сначала в виде кашля, затрудненного дыхания. Затем начинается этап откашливания лепестков цветов. Дальше цветы выходят на поверхность тела через кожу или, в случае погибшего, через вены. Человек может умереть от удушья или от остановки сердца. Мой пациент умер от остановки сердца. И если мы не будем искать того, кто виноват косвенно в его смерти, то я не вижу смысла открывать уголовное дело, смерть… грубо говоря, не насильственная. — А излечиться-то можно от этой прелести? Ну, или как-то купировать, поддерживать? — подала голос Таня, и Рита была ей безмерно благодарна, что не придется привлекать внимание и спрашивать самой. — Вообще можно. Поскольку это болезнь невзаимной любви, то нужно, чтобы любовь стала взаимной, тогда распространение болезни остановится. Но чаще всего человек умирает. Так же, вероятно, можно провести операцию, уничтожающую болезнь, но утверждается, что при этом человек потеряет все эмоции и перестанет, как по мне, быть человеком. — Замечательный сценарий, — пробормотал Холодов себе под нос, но услышали его, кажется, все. Было удивительно тихо для совещания, как будто каждого где-то глубоко внутри затронула эта тема, что на самом деле, скорее всего, и было правдой. Почти все когда-то неудачно и невзаимно влюблялись и сейчас думали о том, что было бы если бы. А Рите и не нужно было представлять. Ей было холодно летом, и дело было не в мощности кондиционеров. Каким бы жизнь зачастую не была говном, умирать не хотелось. Но и вариант, что ей ответят на ее любовь, был смехотворным и унизительным даже в том, что об этом можно подумать. Интересно, что за операция? Дело действительно быстро закрыли, редкий случай показали даже в новостях, Валечку засветили на камеру, и она была красивой даже по ящику в своем точеном профессионализме, с понятным обычному человеку языком и при этом с мягким голосом и природным обаянием. Пришла на опознание мать погибшего, обычная рано поседевшая женщина с усталыми заплаканными глазами, и смотреть на нее было больнее, чем на солнце прямым немигающим взглядом. Не повезло мальчишке, обычный студент, третий курс химфакультета. Вместе с матерью пришла и девушка. Мать знала, что в нее он был влюблен. Обычная такая растерянная рыженькая девчонка с веснушками в тонком платье, однокурсница, но вот только она со школы встречается с другим молодым человеком, и у них скоро свадьба. Она даже не знала. Рите тяжело дышать, и она не знает, в чем именно причина: в том, что она действительно заболела этим ханахаки (никаких анализов, ничего, хотя Валя предложила что-то сдать, осмотреть, но Рита послала, сказав, что если бы была влюблена, то сама бы знала об этом), или в том, что просто ситуация частая и печальная. Вот только далеко не всегда невзаимная любовь заканчивается прозекторским столом патанатома. Удивительно, но это необычное дело позабылось быстро, буквально через пару дней пришлось разбирать кровавый мусорный мешок с мясным фаршем, и «рутина» затмила цветочное буйство мертвеца, пришлось распутывать сложное дело, добавилось еще несколько мешков и несколько ящиков улик, работа поглотила с головой, заглотив в свою необъятную болотную глотку. Рита не забыла. Организм ей дал неделю напряжения, когда она прислушивалась к своему дыханию, к частоте, глубине, даже забыла про привычку в одиночестве ранним утром выкуривать сигаретку чапман реда. А затем… Затрудненное дыхание, слабость, хрипы, несдержанный кашель. Страх и перманентный ужас. Закашлялась Рита, не удержавшись, прямо у Антоновой в морге, пока та доставала при ней отпиленную руку, ногу и отдельно ступню. — Ты чего? Противно, что ли? — спросила Валя обеспокоенно, сразу убирая неприятное зрелище назад под покров тонкой непрозрачной клеенки. Власова мотнула головой и снова закашлялась. На язык из сжимающего в спазме горла выпал лепесток. Рита его почувствовала, и жаром резко обдало все тело, закружилась голова. Власова быстро сглотнула его обратно. Диагноз был ясен. — Рита, ты меня слышишь? — Валя подошла к Рите почти вплотную. Лицо оперативницы побледнело после последнего приступа сильного кашля, а на лбу выступила испарина. — Слышу, — хрипло отозвалась Власова и сфокусировала взгляд на голубых, глубоких, обеспокоенных глазах Антоновой. Сердце закололо теплом от того, что она рядом, что обращает на нее внимание, но при этом ей совершенно безразлично на Риту в человеческом плане. От этого осознания захотелось закашляться еще раз, но порыв удалось сдержать. Валя приложила свою прохладную, пахнущую формалином ладонь сначала ко лбу, потом к щеке и шее. Власовой захотелось приластиться к руке и выдохнуть, посмотреть на Антонову так, как на нее никогда не осмеливалась смотреть: с жаром и нежностью, с бесконечной привязанностью. — Да ты заболела, у тебя температура явно. Давай-ка ты пока померяешь, а я сбегаю к Гале, попрошу, чтобы отпустила. Рита не сопротивляется и тяжело приземляется на стул возле рабочего стола Антоновой. Валя чуть суетливо достает ртутный градусник, встряхивает его и вручает. — Ты только не набивай себе выше, — улыбается она неловко, и Власова откуда-то тоже находит в себе силы растянуть губы в кривой усмешке. — Я девочка взрослая, Валюш, меня можно оставить одну дома, — и, демонстрируя свою взрослость, аккуратно оттягивая ворот форменного поло, засовывает градусник к подмышке и зажимает его. Валя удовлетворенно кивает и действительно выходит из морга. У Риты не было ни сил, ни желания сопротивляться. Тем более, что Рогозина обещала ей два отгула. Еще один короткий приступ кашля снова выплевывает наверх инородное тело. Рита осторожно снимает с языка прилипший цветок. На белых лепестках застыли несколько капелек крови. Это подснежник. Его Рита успевает выбросить в мусорку до прихода Антоновой. Подснежник. Тонкий, нежный первый цветок. Вот только Рита чаще имела дело с другими подснежниками по воле работы, и эти отнюдь не веты Валентина вскрывала на своем прозекторском столе. Какая забавная ирония, вот только не смешно ничуть. Во рту остается привкус крови и стали. Валя возвращается и забирает градусник с видом деловой матери. — 38,5. Рит, ты мне как-то не нравишься от слова совсем. «Поэтому мне и плохо, Валюш», — проносится в голове экспрессом мысль, не останавливаясь ни на одной станции, а вылетая выстрелом через висок. — Давай-ка я с тобой к тебе поеду, прослежу, чтобы ты нормально доехала до дома, да и там послежу, чтобы все было нормально и не стало хуже. Я тоже отпросилась, можешь не спрашивать и не отбиваться. Такое развитие событий до этого цветочного дела Рите бы даже понравилось. Шутка ли, Антонова сама собралась к капитану домой, хотя у нее есть целый полковник, которому она дышит в плечо. А сейчас… Стыдно даже немного, неловко, будто нагой предстанет, но вот обычно Власову это не смущало. — Да не надо, Валь, я действительно разберусь сама, что, первая болячка, что ли, не переживай ты. Домой лучше поезжай, отдохни, — в Ритином голосе вялый спор, и вряд ли слова слышатся убедительно. — Нет, Рит, я решила, и я поеду. Не надо меня уговаривать, я тут как-никак врач. — Патологоанатом, — вставляет шпильку Рита, но та летит мимо цели. — Вот если ты не хочешь, чтобы я тебя потом вскрывала, то я поеду с тобой. Точнее, тебя повезу я, нельзя тебе с температурой такой машину вести. Жалко, у меня тут нет жаропонижающего, закончилось. Последний свидетель из психушки сожрал у меня их все, пока я отвернулась ему за тонометром. «Тебе все равно придется меня вскрывать, только ты об этом еще не знаешь, а то бы так не ухаживала, а ненавидела бы меня за мои чувства», — второй висок пробивается навылет. Сквозное. Рита уставилась в стекло автомобиля, усевшись рядом с Антоновой на переднем сидении. В горле першило, а в груди как будто что-то клокотало, грозясь штормом вырваться наружу. Сосуд, полный неразделенной любовью, который вот-вот треснет и развалится на части. Вот бы это было в других обстоятельствах, и Валя действительно везла бы Риту домой с гриппом по доброте душевной. Интересно, как отреагировала на это Рогозина? Ревнива ли она или настолько уверена в отношениях, что не возникло ни одной лишней мысли? — Где ты умудрилась заболеть-то? — в голосе Антоновой заботливый укор. — Валь, чему ты удивляешься, я оперативный работник, мы вечно на выездах в любую погоду, общаемся с кучей людей ежедневно, подцепить что-то легче легкого, — объясняет Власова и самой тошно от того, как спокойно, почти расслабленно она лжет человеку, который косвенно виноват в том, что ее изнутри уничтожает смертельно опасная болезнь. Как же хочется, чтобы этого всего не было. Не было бы чувств, не было бы и этой сцены в машине; они могли бы дружить или просто общаться вне работы, по выходным спокойно пить кофе и не думать о каждом миге сближения, о прикосновениях случайных или не очень, потому что все это неважно для обеих, потому что это просто общение, не увитое путами чего-то большего, чем просто приязнь. Рита ненавидит влюбляться. Если бы могла, запретила бы это своему организму, который напарывается на грабли снова и снова, но этот круг порочен и бесконечен. И ладно бы дело было бы только в либидо, этот вопрос способны решить симпатичные девчата из бара, но нет, это еще не все. Хочется большего. Заботы, поддержки, осознания того, что рядом есть человек, которому ты можешь доверить все, включая себя, а также знания того, что тебя любят не за что-то, а просто по определению. Впрочем, у Риты никогда такого не было. Все отношения, в которые ей удавалось вступить, содержали какое-то уродство, которое обязательно рано или поздно вскрывалось, и мириться с ним было невозможно. А невзаимные влюбленности всегда были идеальными, потому что не случалось сближения, и картинка оставалась глянцевой, модельной, не покрытой порчей человеческого нутра. Кто знает, может Валя Антонова на самом деле не такая уж и замечательная? Она же человек, она живая, она, черт возьми, разная. Но Рите хотелось бы это узнать. Не узнает. — Да я ничему не удивляюсь с вами. Себя не бережете, а потом лечи вас, чтобы работы не прибавилось, — ворчит Антонова и на всякий случай поглядывает в навигатор на телефоне, чтобы уж точно не пропустить нужный поворот в сторону квартиры капитана. Идея о том, что можно спросить, если что, Власову, к Валентине в голову как-то забыла прийти, а самой Рите было все равно, она боролась с кашлем, рвущимся из легких, и наружу выбивались лишь отрывистые глухие звуки внутреннего кашля. Рот в очередной раз заполнился смесью крови и каши из лепестков. Горько, солено, неприятно. Такие на вкус безответные чувства? Очень даже похоже. Мимо по сухому асфальту бодро куда-то мчатся машины, это Москва, здесь каждый день у людей как последний, вот только Рита уже не торопилась никуда. Сейчас от нее ничего не зависело. Валя обеспокоенно поглядывала на Власову, но ничего не произносила, понимая, что без лекарств она вообще ничем не сможет помочь. Надо бы все же осмотреть Риту, если она дастся. С ней зачастую как с необузданным хищником, от которого неизвестно чего ждать. Дома у Риты Валя выбивает стальным голосом таблетку от подъезда и уходит в аптеку. Власова сразу же добегает до туалета, как только за Валентиной закрылась дверь, и ее рвет в раковину единым мощным порывом, от чего тело болезненно выгибается в неправильном жесте. Желудок совершенно был пуст, зато хватало крови и ошметков и целых лепестков подснежников. Из глаз текут несдержанные слезы после рвоты, и Рита оседает на кафель, машинально утирая окровавленные губы запястьем, на котором остается длинная светлая кровяная полоса. Необходимо еще все убрать до прихода Валентины, чтобы не узнала, не поняла ничего. Сил нет. Ощущения странные. Было, безусловно, знакомо ощущение бабочек в животе. Сейчас же ощущалось что-то обратное: бабочки падали вниз, сложив крылья, отправляясь в последний полет, и задерживались где-то на разных органах. Каждая бабочка превращалась в лепесток, и цветы наливались силой, росли все более буйно; то в одном месте, то в другом странновато покалывало. Рита встряхнула головой, наваждение спало, но вот кровь и лепестки никуда из раковины не исчезли, и Власова, воровато прислушиваясь к каждому звуку, быстро все собрала сухими салфетками и выбросила в мусорку, запихнув на всякий случай поглубже. Желание выпроводить Антонову как можно быстрее из своего дома росло. Лишь бы забиться тихо в свой угол, чувствуя, как очередной приступ кашля подступает к горлу. — А вот и я, — сказала Валя, аккуратно захлопнув за собой дверь и защелкнув замок. — Надеюсь, что ты не доставишь мне проблем. Ты хоть легла? — Иди на мой голос, — хмыкнула в ответ Рита. Она на кухне успела поставить чайник и достать две кружки. — Не могу же я оставить гостью совсем без всего. Я сволочь, но не настолько. Рита думает о том, что хотела бы заваривать Вале чай каждый день. Добавлять сахар, немного разбавлять холодной, доставать откуда-нибудь жестом фокусника печенье или пирожное и сидеть наблюдать за ней спокойно и беззастенчиво, пока собственный крепкий напиток остывает в ожидании внимания. Это лишь мечты. А в реальности она вызывает у Антоновой жалость и желание позаботиться — вот-вот попросит Рогозину приютить у них бездомного щенка. Посмотри, какие умильные умные глазки. Она точно не нагадит на ковер и не порвет твою любимую рубашку. Как унизительно быть для человека, которого ты любишь, никем. Просто коллега, просто желание помочь, просто лепестки подснежников вьются вокруг органов, застревают на горле, липнут, вызывая позывы кашля и рвоты. Неприятно. Любая болезнь выглядит уродством. Даже такая неоднозначная и романтизированная как ханахаки. Валя выглядит оживленной. Носится по квартире Риты, как по своей собственной с абсолютной уверенностью, а Власова с равнодушно-усталым взглядом наблюдает за человеком, который принадлежит не ей, а в груди клокочет не недовольное и взмыленное обидой и злостью сердце, а лепестковые бабочки. Хочется откашляться, но не хочется случайно допустить ошибку, чтобы Валя увидела лепестки. — Валя, а как ты поняла, что… Рогозина — твой человек? — чуть замявшись, спросила Рита, а Антонова с удивительным воодушевлением взялась за пополнение холодильника капитана, а то «пока будешь болеть и хандрить, то совсем ничего есть не будешь», и теперь быстро и умело чистила картошку. Валя повела плечами и повернулась слегка к Рите, обдумывая вопрос. — Я так полагаю, что вообще все давным-давно в курсе, что мы… Ну да, следовало ожидать, кольца же еще, — Антонова прерывисто вздохнула, все же переживая за мнение разношерстного коллектива. С другой стороны, если все давно знают, но ничего еще не было высказано или сказано в протест, то все вполне себе хорошо было воспринято. — Просто… Мы друг друга давно знаем, друг другу подходим, пусть и долго не решались. Я люблю ее, — Антонова явно задумалась, а по красивому лицу блуждала рассеянная улыбка. — А ты… — А я ее не люблю, ее ты любишь, — прерывает Валю Власова, отшучиваясь, чувствуя, как внутри ломается что-то важнее костей. Знать — это одно. Слышать это от Валентины самой, наблюдать за искорками в голубых глазах, почти ощущать тепло, которое идет от ее груди при одной мысли о том, что у нее сейчас такие отношения, — совсем другое. Кажется, даже больнее становится; подснежники растут с новой силой, чувствуя раскаленную добела безответную любовь, ведь человек заявил, что любит другого… — Да нет, глупая, — смеется в ответ Валя и качает укоризненно головой. — Зачем спросила? Слухи подтвердить из первых уст? — Да нет, хотелось понимать, что у вас это не интрижка, а действительно серьезно, на работу не повлияет. Да и вы заслуживаете счастья, — выдавливает из себя Рита с напряжением, потому что она не имеет права заявлять о себе. Теперь точно нет. Она может хоть задохнуться в своем внутреннем саду, но ничего уже не сможет сделать. Все было решено задолго до нее, а личный экспресс лишь набирал скорость в пустоту. — Ты не останешься на ночь? Не хочу оставаться одна. И Валя почему-то остается. Звонит Гале, предупреждает, тихо разговаривает о Ритином самочувствии, а Рите нечем дышать, и расплакаться хочется, как маленькой девочке, от бессилия и усталости, и поддержать некому, рассказывать тоже нельзя. Хочется, чтобы хотя бы за стенкой кто-то тихо и мерно дышал, чтобы не совсем одна наедине со своими страхами. Умирать страшно. Она посмотрела, такие операции ей не светят, светит только лампочка и та тускло. Хочется эвтаназию. Поискать хозяина преданным взглядом, не найти и медленно-медленно опустить голову на лапы. Сначала Валя вообще не понимает, где она очутилась, но мозг складывает два и два в своих воспоминаниях: она на квартире у Риты, на диване в гостиной, сейчас уже утро, за окном поблескивают бликами стекла соседей напротив, и можно пойти тихо сходить в душ. Валя потянулась мягко и сладко, по-кошачьи, поправила футболку, совсем не элегантно зевнула и потянулась в сторону душа, мягко ступая по ламинату, чтобы не разбудить Власову. В коридоре в глаза бросились белые пятнышки. Валя сфокусировалась и… Это были цветочные лепестки. Забавно, что это за оригинальная попытка… Попытка чего? Надо признать, романтично. Ни муж, ни Галя таким не занимались, но это все же было запоминающееся, словно весь мир у твоих ног. Цветы, правда, было безгранично жалко. Валя почти дошла до душа, как решила все же посмотреть, вдруг узнает, что за цветок. На лепестке были капли крови. Антонова вздрогнула, выронила лепесток и с трудом удержалась от передергивания. Заставила себя подобрать еще лепестки, присесть и заметить, что кровь была на многих лепестках, а также и просто на полу. В горле неприятно запершило, а сердце похолодело, покрылось тонким ледовым слоем, как броней. — Рита? В голове всплывают материалы прошлого дела, как слайд-шоу. Вот только здесь Валя помочь не могла. Это не лечилось обычными таблетками или уколами. След вел в ванную, но в ней Власовой не оказалось, лишь мелкие брызги крови и лепестки в раковине. Видимо, Рита не успела это убрать или не смогла. Возле слива Антонова находит несколько целых оформившихся цветков с зачатком стебелька: подснежники. Интересно, почему они? Валя не нашла никаких объяснений, почему у кого-то розы, тюльпаны, хризантемы, сирень, а у Риты подснежники. Красивые цветы. Дверь в спальню была приоткрыта, и уже из коридора Валя видела, что на кровати Риты нет. Мягко толкнув дверь, Антонова оказалась в спальне оперативницы, и в комнате ее действительно не было. Зачем-то Валя решила подойти к кровати ближе. На тумбочке стояла бутылка воды и лежала пачка чапман реда. Забавное совпадение вкусов. На разобранной кровати возле подушки лежала небольшая помятая бумажка, на которой было несколько строк. Вряд ли Рита с ней спала, наверное, это для Вали? Антонова взяла в руки, распрямила осторожно края. Почерк Власовой был косой, крупный, торопливый. «Прости, Валь. Это ты. Я люблю тебя. Я знаю, что ты бы не смогла принять мои чувства, ведь у тебя другая. Не хотелось вешать чувство вины и обязанности… но хотелось бы, наверное, чтобы ты знала, что это вот так…» Валя мотнула головой и слегка прикусила себе язык. Верить в реальность не хотелось, потому что она совершенно не могла предположить, что дурной вздорный капитан может быть влюблен и в кого? Не в модельную красавицу Оксану, не в преданную и задорную Юлю, не в сильную духом и характерную Галю. В нее, в совсем, вроде бы, непримечательную женщину. И любовь такая сильная, что ханахаки смогло пустить корни. Власова ошиблась. Нельзя не чувствовать вину, особенно зная, что человек обречен на мучительную смерть, а влюбленность не подделаешь, не обманешь. Это камень на шее, вечная петля, тянущая вниз за горло. Риты нигде не было в квартире, и в душе Валентины поселилось чувство странной пустоты, как будто не хватает кусочка паззла, который раньше был, а теперь потерялся. Она же не виновата? Не виновата в том, что… Не виновата. Что с Власовой теперь? Валя не знала и опасалась худшего, но одновременно это было ожиданием неизбежного. Валя вернулась домой, и внутри царапались кошки. Почему-то она ничего не говорит Гале, словно чувствует, что понимания не будет, самой легче не станет, да и она не знает, что сейчас с Ритой, где она. Болеет. Больничный у нее. Она никогда не думала о том, что можно смотреть на оперативницу как-то иначе. Коллега, с которой… сложно. Власова была непредсказуемой, и Валя никогда не могла понять, что же в ней настоящее: то ли искренняя натура, не терпящая зла и несправедливости, то ли стерва, умудряющаяся поддеть любого и пособачиться со всеми по очереди. Где-то в этой сложной витиеватой системе, оказывается, крылась любовь. Настоящая, неподкупная, уничтожающая ее изнутри. Рита всегда была в вопросах чувств, видимо, невыросшим подростком: ей проще нагадить словесно, докопаться до слов, попытаться уязвить, чем признаться в какой-то слабости. Лишь дома Власова проявила взрослость, сказав, что рада за них с Галей. Но от этого не легче. Она видит Риту на работе спустя пару недель. Удивительно, но Рогозина до сих пор не подняла тревоги, как будто больничный в поликлинике продлевался. Власова немного другая, это не сразу бросается в глаза, но чувствуется странным привкусом на языке, колющей мыслью в голове не дает покоя, чешется глубоко внутри так, что не достать. Рита изменилась. Не было искорки ехидной в глазах, не было маникюра, макияжа и какого-то внутреннего вызова в острых чертах лица. Холод, равнодушие, словно пепелище огромного поля. Ядерная зима. И на Валю она посмотрела скользяще, так, словно плашмя холодным лезвием по шее провела, но не оцарапала даже, все мимо. Безразличие, бесконечная усталость и серость золы. Ч/б вместо цвета. Вместо чувств.