Армия

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф… Н. Гумилев

Это все сменилось быстро. Началось все с решения переехать в Израиль. Лева ведь не хотел. И Шуре это тоже было видно. — Да ладно тебе, друг, это же новые возможности! — У меня денег нет совсем, Шурк. Не могу я. — Я помогу тебе с этим. Только обещай, что приедешь. Пожалуйста, Лев, — смотрит так искренне в глаза Уман, — Я без тебя не смогу. — Я постараюсь, честно. И Шурик ненавидит себя за это решение. Так же, как и ненавидит за то, что уехал. Уехал снова, без предупреждения и не давая выбора. В Австралию, в чертову Австралию. Без Левы, оставляя одного его в и без того гнетущем Иерусалиме. Они обменивались письмами, Левка клятвенно обещал в скором времени поехать за ним. Но наступило это время далеко не скоро. В один из дней Шура привычно проверяет почту, находя там заветный конверт. Придя домой, он разворачивает письмо. Что-то слишком сильно привлекает внимание. Слова. До дрожи в теле, до боли в груди и сердце страшные и острые. «Привет Шурик! Буду без предисловий и краток, так как времени у меня немного. В общем, меня забирают в армию.» Звучит, будто приговор. Как будто по голове ударили чем-то тяжелым. Как это в армию?! Нет, не может быть такого. Уман не верит. Отказывается. Он закрывает лицо руками и испускает отчаянный стон. Опять он снова совершил ошибку, уехал не вовремя, не забрал, не уберег. Но смог бы он что-то сделать, останься он в Израиле? Может и смог бы. Ведь всегда есть варианты. Но он не предпринял ничего. Идиот, глупый идиот. Как его мальчик сможет с этим справиться? И справится ли? Дело времени. Оставалось лишь ждать и надеяться на лучшее. Суровый фронт встречает далеко не дружелюбно. Левчику хочется спрятаться, снова оказаться 14-летнм беззаботным мальчишкой без всяких там обязанностей. Рядом с родными, рядом с Шуриком. Они стали отправлять друг другу письма чаще, ведь какие там телефоны в армии? Он отправляет пару фоток с автоматом, а Шура в ответ присылает письмо, к которому приложена одна интересная вещичка. Небольшой круглый кулон, железный, с золотой кометой. «На счастье» — так объясняет он этот подарок в письме. А Лева носит его и не снимает, прячет под кителем, ночами долго-долго смотрит, так глупо улыбаясь. На вопросы остальных собратьев по несчастью рычит, огрызается, говорит, от матери. Нельзя. Нельзя, чтобы узнали. Нельзя ни в коем случае. Ежедневные вылазки на очаги войны приводят в ужас. Слишком много жестокости. Лева такое никогда не любил. Но через себя переступал, понимал — надо. Разум до сих пор не принимал реальность, не хотелось верить, что этот ужас происходит с ним здесь и сейчас. Что в метре от него умирают его союзники, его приятели, с которыми успел кое-как познакомиться за все время. Что он сам погибнуть может в любое время. Умирать не хотелось, как минимум потому, что знал: где-то там, в далекой-далекой Австралии, есть один длинноволосый парень, который ждет, который надеется. Который все еще просто друг. Который вряд ли любит так же в ответ, но душу и жизнь за него отдаст. Лева знает: у них обоих ближе друг друга никого нет. Но Бортник любит, а Шура нет. По крайней мере, он так думает. Во время очередной вылазки, Левчик забывается, делает слишком неосторожное движение, слишком резко выглядывает. Он не успевает даже подумать, как его моментально отбрасывает назад. Он лишь видит пробитый китель. Но не видит крови. К нему подбегают другие, тут же срывая с шокированного Бортника одежду. Но не видят раны. Видят лишь практически до конца пробитый железный кулон и пулю, застрявшую в нем. Прямо у сердца. Лева дрожащими руками берет его в руки. «на счастье» — проносится у него в голове. Еле сдерживает слезы. Шурик… — Повезло тебе, Игорек. Если бы не эта побрякушка, то пробило бы насквозь сердце. А так, судя по всему, просто ожог, — шепотом успокаивает его один из подошедших солдатов. А Левчику не до шуток. Не до жалости. Ему страшно. Страшно и хочется в слезах кинуться к Шурику. Помоги, забери, укрой от этого пекла. Если бы он только мог, если бы мог… Когда Шурику приходит письмо, с приложенным к нему фото Левчика, у него пропадает дар речи. На нечетком изображении все равно видно пробитый почти насквозь кулон, который он же и дарил. Становится плохо. Невыносимо плохо. Левка как обычно пишет о чем-то обыденном, но Шура чувствует, что тот скрывает. Не хочет беспокоить. Уман садится писать ответ и вкладывает туда всего себя. Всю ту неразделенную любовь, которую испытывает. Когда Леве приносят письмо, то он сразу ободряется. Наконец-то. Он уже привык, что на него каждый раз поглядывают недоверчиво и странно, всем уже давно успели растрепать, что письма ему пишет не мать, а друг. Даже как-то попытались зажать в туалете, расспросить. Но одно простое движение в челюсть (показанное, конечно же, Шуриком еще в театре) заставило всех замолчать и больше не подходить с такими вопросами. Он раскрывает конверт, выуживая аккуратный небольшой листик и, не успев прочитать даже строчки, краснея, убегает в туалет. Нельзя, чтобы кто-то видел, как он плачет. Крыло так, как не накрывало никогда. «Левчик, дорогой мой, я верю, что ты справишься. Я заметил на фотографии то, что ты пытался скрыть. Пожалуйста, чудо мое, держись. Ты пройдешь это, скоро все закончится, и мы снова будем сидеть в теплой квартире вместе, кушать вкусную еду и готовить альбом. Я всегда морально с тобой. И помни, никогда не сдавайся.» «Никогда не сдавайся». Фраза, которая плотно засела на подкорке сознания, давая неведомых сил и уверенности. Он спешно прячет бумажку во внутренний карман кителя, утирая слезы и морально собираясь. Ему не важно уже, что скажут другие. Ему не важно, как посмотрят и что будут за спиной шептать. Ему есть для кого бороться. Он лезет на рожон. В голову ударил неясно откуда взявшийся адреналин. Остальные пытались держать, говорить. Лева не слышал ничего. Криков командира, воплей соратников, своего голоса. Не думать о последствиях — таков был, видимо, его девиз по жизни. Он заставляет себя остановиться, только когда понимает, что зачистил территорию. Практически сам. Быстро возвращается и, когда остается шаг до окопа, собирается сказать, что территория чиста, но внезапно тело пронзает адская боль, а на лице застывает ужас. Плечо. Он чувствует. Падает, кое-как заползая в окоп и падая практически без сил. Не видит ничего, перед глазами белая пелена, а в ушах звенит и слышно стук собственного сердца. Руки, одежда, лицо — все в крови. В его крови. Нет. Он не должен, он не может так умереть. Пока вокруг него суетятся, он слабыми руками достает бумажку, которую так давно хранит у себя в кителе. Кое-как обрывает пустую часть от листа и, выуживая оттуда же ручку (приходилось носить с собой по многим причинам), пишет лишь четыре слова, успевая лишь отдать бумажку и попросить отправить по привычному адресу кого-то из проходящих мимо солдат, прежде чем отключиться. «У меня все хорошо» — читает Шурик, а в горле стоит ком. Потому что все письмо в крови. Начинает трясти. Что случилось? Как там Левчик и жив ли вообще? Виноват, это все виноват Уман. Не забрал, не уберег. Он срывается на крик от подступивших мыслей. Нет, его Левка не может так просто умереть, не может. Он обещал, они обещали друг другу. Шура хватается за голову, сползая вниз по стенке и чувствуя, как по лицу неконтролируемо льются горячие дорожки слез. Рыдает навзрыд, отчаянно и обреченно. Его неконтролируемо трясет, дышать становится невозможно, а сердце разрывается, болит адски. Режет, ноет и дерет. Держись, ты только держись, Левчик. Пожалуйста. Понимает, что кружится голова и тошнит. Переволновался. Но встать нет возможности и сил. Остается только лежать на полу, свернувшись в клубочек и обреченно плакать, не в силах помочь. Помочь тому, кто дороже всего на свете. Лева не помнит. Не помнит события той недели, не помнит что было и как он восстанавливался. Он уже почти ничего не помнит. Только знает — скоро конец. До дембеля остается совсем чуть-чуть. Плечо периодически напоминает о своем существовании, отдавая такой сильно болью, что приходится на минут 10 отсиживаться и пережидать судороги. Бортник лишь существует благодаря одному фактору. Когда сил нет, когда хочется сдаться, когда кажется, что больше невозможно — прижимается к стенке окопа, вынимая из кителя заветную бумажку, разворачивая и читая. И чувствует, что может, что не сдастся. Никогда. Ради себя, ради семьи, ради Шуры. Ради того Шуры, который все еще ждет, который пишет, который волнуется. Ради него одного на самом деле. Уман не помнит, как много времени прошло. Но тот факт, что Левиных писем нет уже как три недели, его пугает. По его подсчетам, тот должен был уехать домой еще две недели назад. Но вестей нет. И от этого страшно. От этого сидит как на иголках уже много-много дней. Не помнит, когда в последний раз выходил на улицу, ел, спал. Ничего не помнит. Только то, что ждал письма. И ждет до сих пор. Надежда умирает последней. И, кажется, она уже на грани нырнуть в пропасть и оставить Шурика в его безумстве и смертельных болезненных мыслях. Он не виделся ни с друзьями, ни с родственниками, он просто пропал. Для всех. Для себя в том числе. Пропал для всех, кроме Левы. Для него он готов был быть всегда. Но сейчас он уже ни о чем не хочет думать. Когда он слышит звонок в дверь, то игнорирует. Он привык. Люди приходят, а потом уходят, понимая, что хозяин не готов никого принимать. Но трель не прекращается, а только усиливает свое повторение, добавляются даже стуки в дверь. Шура устало поднимается. Может почту теперь доставляют на дом? Он с трудом справляется с замком, открывая дверь. И замирает, не в силах сказать ни слова. Перед ним стоит Лева. Живой. Настоящий. И такой родной. — Шурик… — Лева! Бортник налетает на него с объятиями первый, слыша, как старший тихо всхлипывает, тут же осознавая, что сам тоже плачет. Он смог. Он победил, он не сдался. Они оба победили. Шурик смотрит на него так, будто он самое драгоценное, что может быть в его жизни. И целует. Отчаянно и со всей любовью, накопленной за все эти годы. И Левчик отвечает. Отвечает, показывая, как сильно он тоже. Разрывая поцелуй, они лишь секунду смотрят друг на друга, тяжело дыша, и начинают новый. В этот вечер прольется еще немало слез, немало будет сказано и показано. Но Шура видит, Шура чувствует, они смогли… *** — Шурик! — А? прости, я задумался, — Уман чешет голову, слегка улыбаясь. Лева хихикает, подсаживаясь ближе к парню. — И о чем задумался? — Армию твою вспомнил что-то, — Шура замечает, как Левчик бледнеет, но после расплывается в умиротворенной улыбке. — Многое мне эта армия дала. Хоть приемы твои из театралки пригодились, — смеется парень, тут же дергаясь от секундной судороги в плече, и затихает. — Болит еще? — Да. — Пиздец, столько лет вроде прошло… — Да это ты меня как сжал, когда я только приехал! А потом еще и… — Так, тихо, Бортник. Мне иногда кажется, что ты про то, что мы трахаемся, пиздишь просто всем. — Неправда! — обижается Лева. — Вот в армии наоборот молчал о тебе кстати, а ты, неблагодарный! Меня и побить могли. — Но не побили же. — Идиот, — дуется младший, отворачиваясь, но тут же посмеиваясь от того, что его притянули и поцеловали в макушку. Они прошли этот путь вместе, и теперь ничего не сможет их разделить.