gnaw

ему почти ничего не стоило покончить с жизнью. старая веревка из закоулков сарая, мыло за девяносто пять центов, удушье, пахнущее дешевым клеем. мать, возможно, уронит бумажный пакет с продуктами, когда найдет его, подвешенного к несущей деревянной балке в прихожей. она должна была быть достаточно крепкой, чтобы выдержать полторы сотни фунтов. а может быть угнать отцовский драндулет и рвануть до золотых ворот через всю америку? к черту этот ебаный колорадо. к черту южный парк. приехать после полуночи, в тумане, забраться на поручень моста и, не смотря вниз, на черную воду, сделать шаг вперёд. его тело тут же потеряет равновесие и, подхваченное ветром, за жалкую пару секунд преодолеет расстояние в двести сорок пять футов. его просто унесёт ледяными водами в океан, и даже если он захочет - все равно не сможет ничего сделать с вышибленными позвонками. хотя проще всадить себе пулю в лоб. или в висок. куда угодно, раз и навсегда, это не имеет значения. может позаимствовать ствол у дяди джимбо? а может просто накачать себя наркотиками? кенни часто что-то бубнил про это. перестать чувствовать себя дерьмом хотя бы один раз в жизни и сбежать? или опустошить всю аптечку, залпом запить половиной бутылки виски? скончаться в собственной моче и вонючей рвоте, лежа на полу своей комнаты? резать себя еще больше не хотелось. конечно, можно было бы достать из нижнего ящика стола подаренный лучшим другом складной нож - багровые пятна уже не оттираются от металлической ручки, - наизусть заученным движением выудить острое лезвие, приставить к запястью, параллельно венам или поперёк - насрать. а дальше… даже до безумия пьяный, он не дойдёт ещё глубже, чем резал до этого, не достанет до самого сокровенного под слоем кожи да и вряд ли когда-нибудь сможет. больше всего хотелось умереть во сне. тихо и спокойно, просто раствориться в вечной мгле. сон умиротворял. но стэн все равно заводил будильник на гребаные семь ноль ноль. почему? что „почему”? почему так рано? или поздно? почему ему кажется, что он потерял смысл в потере смысла? себя он потерял совсем давно. в надоевшем дерьме, в нескончаемом потоке всякой дряни, в бордовой воде ванны, в равнодушии окружающих, в их пустых глазницах и бесчувственных обещаниях. никого не было рядом. никто не остановил бы. он почувствовал внезапный прилив адреналина. внезапно фигуры одноклассников предстали лишь плоскими разноцветными картонками, и ему вдруг захотелось рассмеяться. они были такие простые, элементарные, как задачи из учебника первого класса, как те самые npc в компьютерных играх, в которые он рубился с кайлом каждый вечер пятницы до пятнадцати лет. они игнорировали его, будто больше и не друзья. не стыдятся, а просто забыли - им все равно. просто в этом мире, наполненным дерьмом, самый главный, самый настоящий король дерьма - это он. и это ни капли не смешно. все нормальные люди готовятся перед своей своей смертью - они оплачивают все счета, думают, где удобнее всего приютить собаку, они закрывают все окна и двери в доме, будто после их смерти имеет какое-то значение ограбят их или нет. они прощаются с друзьями и родителями так, будто просто уезжают во флориду на пару недель. стэн поморщился и будто бы сжался, съеживаясь, сидя за заваленным учебниками столом. чёрная ночь пытливо подглядывала за ним своим огромным лунным глазом, но не могла заглянуть ему в лицо, засвеченное тусклым светом лампы. надо было обязательно сделать все по списку: написать записку для матери, отдать ценные вещи хоть кому-то, прибраться в той же комнате наконец и напоследок хотя бы завершить все неоконченные дела. потому что так делают все нормальные люди. но у него совершенно не хватало сил, он устал, выгорел изнутри, в груди - полная пустота. он просто с усилием выцарапал почти закончившейся ручкой пару слов на тетрадном листке: „в моей смерти прошу.. не вини…” совсем не ясно было, что писать. голова вдруг очистилась полностью, от всего гнетущего, как жаль, что не вовремя, и он буравил взглядом белоснежный лист в клеточку. необходимо было спросить кого-то утром. и на ум пришёл только один человек. голову словно сдавливало тисками. почему-то он представил ярко-зелёные варежки, чьё-то солнечное тепло и внушающий доверие голос: „стэн, самоубийство это не.. “ у него скрутило живот, и он встал со стула, выключая свет, в процессе нелепо валясь на кровать и неприятно ударяясь затылком о стену. он ощутил фантомное ощущение липкой железной крови, стекающей по задней стенке горла, как в тот самый вечер. время летело слишком быстро. нельзя было дальше откладывать жизненно необходимый разговор. нельзя было жить врознь дальше, прекрасно осознавая, что судьбой предначертано иное, по крайней мере, нельзя было проститься вот так. он закрыл глаза, погружаясь в мир подсознания, где все кричало о его страхах, где кошмары преследовали по пятам, не давая ни единого шанса сбежать от всего этого дерьма. но было и что-то хорошее, наверное, дарящее тёплое чувство, то самое, из-за котрого не хочется по утрам вылезать из постели. бип. бип. бип. бип. „доброе утро, с вами первая американская радиостанция… ” *** за окном истошно кричали птицы - дрались за кусок пирога, который айк вчера нечаянно забыл на крыльце. кайл осторожно сполз с кровати. чёрная стрелка будильника остановилась напротив такой же чёрной цифры пять, но ему было абсолютно плевать. он неуверенно встал напротив окна, и вечные горы молчаливо уставились на него в ответ. кайл ощутил на себе невесомые взгляды мебели в комнате, погрязшей в нежном свете рассвета. это пугало так, что его руки невольно покрылись мурашками. о чем он думал? может лучше о чем он старался не думать? это было слишком глупо, чтобы быть правдой. что сейчас делал стэнли марш? он тоже бодрствовал, ища ответы на несуществующие вопросы, или спал, как любой нормальный, образцовой гражданин америки? конечно, раньше тоже было несладко, но тот проклятый день - кайл будет вечно винить себя - словно поставил жирную точку, громадный крест, все что угодно. все провалилось в тартарары. но тогда стэн сам принял решение, сам же оттолкнул его, убежал куда-то, размазывая сопли по красному лицу. наверное, кайл все-таки немного беспокоился. по крайней мере, испытывал вину, из-за которой не мог сомкнуть веки несколько дней кряду. ведь все окончательно и бесповоротно изменилось. и, наверное, это не было нормально. он понятия не имел. но с тех пор дышать правда стало гораздо легче, была куча свободного времени - он часами сидел один и глядел на потолок в пустой комнате. не было всего раздражающего и гнетущего, всего того, над чем отец язвительно посмеивался, прикрываясь новым номером газеты. не было ни ублюдка картмана, ни ставшего странным после своего двенадцатилетия кенни, ни самого лучшего друга. однако сколько ты не убеждай себя, что все в порядке, что ты не предатель, что ты просто двигаешься вперёд, что так устроена не стоящая на месте жизнь, все равно дрогнешь, едва встретившись с ним взглядом, - через пару дней, через неделю, через месяц, в конце концов. „ты не можешь спасти весь мир, кайл.” это была оболочка, а не человек. кайл не горел желанием гнуть палку, называть его чёрным, мортальным и пустым, но, казалось, от стэна осталась только тусклая тень. и только таким образом потом до него и дошло: его руки. его чёртовы запястья. эти блядские красные полосы. кайл в исступлении ревел в дальнем углу школьного туалета, за хлипкой дверью кабинки, вдали от назойливых одноклассников. он бил кулаками стену, стараясь не обращать внимания на острые края плитки, но не преодолевая безусловные рефлексы. его душил гнев, не изведанный ранее, а совсем незнакомый. он не плакал никогда, он ни разу не ревел перед кем-то, он был нормальным, порядочным ребёнком, но... но все не играло роли, вся ебаная школа, все эти люди, все законы, да сам государственный аппарат. он мог делать все что угодно. только вот в чем смысл этого странного, окрыляющего и одновременно сковывающего чувства свободы, если он не мог просто подойти к нему и сказать... сказать что? „прости меня, стэн.” и все стало бы как раньше, обязательно, все было бы так же хорошо, так же, как и когда, чтобы позвонить лучшему другу надо было добежать до телефонного аппарата на кухне, а не нажать на экран айфона - солнце стало бы в стократ ярче, оно отражалось бы от белого-белого снега - такой бывает только в канун хануки, - и все были бы счастливы, как и раньше. но это осталось в прошлом, сейчас все было иначе, все было совершенно по-другому. сейчас кайл один ходил по школьным коридорам, он прожигал взглядом чужую спину - в чёрной футболке должна была уже давно образоваться дырка. наверное, он скучал, винил себя, но... но кайлу же незачем себя винить? почему именно он? вокруг была куча людей, тот же психолог постоянно ошивался рядом, его родители как-никак, да та же венди! она же его бывшая девушка, пусть и разбирается. почему он испытывает угрызения совести? он же не обязан, он бы просто захлебнулся сам, просто растерял бы последние силы… за что..? „стэн, мы не можем всегда быть друзьями.. так просто не бывает. ” за то, что не особо вникал во все подробности его жизни с того момента, как ему стукнуло десять? за то, что почти всегда убегал и не пытался помочь? „иногда, чтобы двигаться вперед, надо свернуть налево.” перемены это к лучшему. но ведь он был и твоим самым лучшим другом, верно? почему ты так легко отпустил его? это человек, который в восемь лет был готов отдать тебе свою почку, кто говорил, что нуждается в тебе. понимаешь, это не случайный человек, которого ты схватил за локоть, прогуливаясь по мостовой. стэн - это твой самый лучший друг, он знает тебя, и ты знаешь его. он пукнет тебе в трубку, потому что это смешно, он позвонит тебе в час ночи, потому что не знает, куда спрятать сигареты, он постучится в дверь во время ливня именно к тебе, а не к кому-то ещё, потому что знает, что ты обязательно откроешь. стэн - это человек, который не будет открывать эпилог, просто потому, что вполне довольствуется предпоследней главой, он лучше будет жить с некой боязнью, чем откроет несчастную страницу, где перед ним откроют все карты, возьмут за ручку и ткнут убийце в лоб указательным пальцем. просто потому, что страшно заканчивать историю. стэн - это тот, кто больше не подсаживается на перемене за соседнюю парту, это тот, кто выходит из туалета, прежде чем ты зайдёшь в него. он пройдёт мимо и больше не посмотрит в твою сторону, не вспомнит твое лицо и забудет твой голос, даже несмотря на то, что знал тебя больше десяти лет. кайлу хотелось закричать. *** стэн подошел к нему в столовой. даже не просто вкрадчиво сел рядом, а обыденно плюхнулся на пустующее место на белой скамейке. „блять, веди себя естественно, веди себя естественно.” кайл по одному нервному движению его пальцев на пластиковом подносе понял, как он взволнован. но он не злился, а так же глупо отвел взгляд в сторону. за соседним столом какая-то компашка обсуждала, как пойдёт в кино на выходных. они вздохнули в один и тот же момент, и неловкое молчание между ними приготовилось испариться самым обычным что ни на есть образом. рыжий мальчик выжидал, сжимая кулаки, невольно вслушивался в стук алюминиевых вилок о керамику. он мог бы встать и разбить к чертям эти старые, никому не нужные тарелки, все до единой. но все же он вздрогнул от звука чужого тихого голоса: - ты случайно не видел венди? он моргает несколько раз. что. *** он не спал уже третий час. он просто не мог перестать думать, он всматривался в иконку мессенджера на рабочем столе, не моргая, так, будто играл в гляделки с самой смертью. он чего-то ждал. хоть какой-то знак, который запустит механизм, нажмет спусковой крючок, жаждал хотя бы малейший катализатор, который ускорит реакцию. просто он не мог решиться. он боялся показаться наивным дураком, который думал половину своей сознательной жизни о ком-то, кто клал большой и толстый на свою же. и когда экран телефона вновь загорелся от внезапного уведомления, он молнией сорвался с постели. это было настоящее чудо. „кайл, прости меня.” он пробежал расстояние до чужого дома быстрее, чем когда-либо мчался на соревнованиях в атлетическом клубе, быстрее, чем делал это в далёком детстве, споткнулся о ступеньки два раза и, упав на колени, забарабанил в старую дверь, и она откликнулись безэмоциональным пустым стуком. - стэн! скотина, открывай! - ему было все равно, проснутся ли марши или нет, главное, чтобы он открыл дверь, чтобы этот олух появился на пороге живой. тёмный, почти слившийся с небом дом молчал, смотрел мертвыми окнами-глазницами. он просто не имел права ждать. и тогда кайл с силой надавил на ручку, навалился всей своей массой, и она на удивление поддалась. его сердце дернулось, чуть не выпрыгнуло от радости, как при чёртовой аритмии. он перебрался в дом, благодаря бога, любого бога из тысяч таких же одинаковых, существующих только в детских фантазиях богов, позволившего ему оказаться в гостиной маршей, который так же, как и он, всем сердцем желал, чтобы стэн жил. где-то на втором этаже на пол с глухим звуком свалилось охотничье ружье. стэн облизнул пересохшие губы, попытался согнуть совсем не двигающиеся, непослушные пальцы. еще же не поздно? кайл уже наверняка пересек нижний этаж, преодолел лестницу и сейчас показался бы в дверном проеме. стэн поскорее нагнулся вниз. он услышал чужой голос, торопливый топот в коридоре. надо было сделать все поскорее, каким бы отвратительным мудаком и подонком он не показался в чужих глазах - если он сможет, то ничего больше не будет иметь значения. он не понимал, зачем отправил это сообщение. возможно, он хотел бы, чтобы его что-то остановило. возможно, он правда хотел извиниться. возможно, поэтому он замер на месте, вслушиваясь в то, как едва слышно воет пол, прогибаясь под весом его лучшего друга, тень от силуэта которого через несколько секунд вытянулась на деревянном полу. - стой! сейчас же прекрати! - кайл тяжело дышал, одной ладонью опираясь о дверной косяк. - не смей. даже не думай. стэн почему-то послушался, хотя все равно и не успел бы ничего предпринять. ему было страшно, и он даже до конца не понял, как кайл одним прыжком подскочил, взял его за руки, так легко, непринужденно, пока не почувствовал, как до белых следов впиваются коротко подстриженные ногти в его запястья. это была стальная хватка, так сумасшедше люди не держатся даже за последний уступ перед тем, как сорваться в бездонную пропасть, так крепко не сжимает рукоять своего карманного ножа ни один еврейский скажут, потерявшийся в лесу, так отчаянно ромео никогда не обнимал джульетту. по ощущениям, кайл не собирался отпускать его как минимум следующие несколько десятилетий, он действительно волновался. это вышло по-настоящему человечно, гуманно, как у матери терезы. у него самого никогда бы так не получилось. и стэну не хотелось смотреть в его идеальные глаза. в них был целый изумрудный лес, в них отражался дворец того самого волшебника страны оз, в них таилась слепая ярость. - зачем ты это делаешь? - кайл был в гневе, настоящем, праведном гневе. он злился, и это сжигало его изнутри, так же, как и стыд с отвращением опустошали самого стэна. - что „это”? - и стэн где-то в глубине души ощущал, что тот безоговорочно имел на это право. - блять, чувак, не притворяйся дураком! - кайл фыркнул, пока собеседник потупил взгляд. - ты ведь прекрасно знаешь о чем я. - какая тебе разница, ты вечно с… - стэн попытался высвободиться из сковывающей хватки, он нехотя скривился, но всепоглощающее тепло окутало его с ног до головы - кайл подтянул поближе, к своей груди. - заткнись, - его друг поджал губы и нахмурился сильнее, видимо, хотел что-то возразить, но просто вздохнул, пытаясь успокоиться, - ты хоть знаешь, как сильно я волновался все это время? стэн с удивлением поднял голову, посмотрел, как по-волшебному блестят чужие глаза. это были.. слезы? и он даже не заметил, как ногой кайл отодвинул ружье подальше несколько десятков секунд назад. он вправду потерялся в чужом взгляде. это был лес, яблоки, зеленая гуашь и школьная доска одновременно, это были воспоминания о детстве и выедающее душу чувство утраты чего-то важного - такое не забывают, даже когда неугомонные внуки сидят на твоих больных коленях и просят рассказать ещё одну историю перед сном. но он не мог позволить себе задержать взгляд. это было слишком хорошо. просто не заслужил. мудак. он ничего не значил, ничего не стоил и ничего не мог. кайл сжимал его руки и в ужасе молился о чем-то шёпотом, дрожа, не по правилам. стэн не вспомнил бы и „ангел господень”, даже если бы и захотел. почему ему не плевать? почему ему интересна окончательно пропащая душа? он же знал, что ничего не изменится. стэну было всё равно, потому что выхода уже не было. всё давно уже было предопределено. и от этого становилось в десять раз больнее - он не мог продолжать жить как обычно, будто ничего не произошло. им уже не десять, они больше не дружат, не достают из глубин шкафов костюмы супергероев, а иисус не живёт на соседней улице. он почувствовал чужое дыхание на своём лице и неосознанно снова поднял глаза. у кайла были прекрасные волосы. пахло летом, потом и мороженым. но у него не было сил. - стэн, старина, я рядом, ты же знаешь. я всегда здесь, - и добавил тихо, едва слышно, совсем обезнадеживаясь, опуская голову. - пожалуйста, не молчи. это вовсе не идентичные, похожие друг на друга лица окружающих, это что-то от всевышнего, что-то не от мира сего, не уродливое, а родное, божественное, слишком высокого происхождения, чтобы быть всем дозволенным. - я.. просто устал… да. опять. он соврал. не было сил просто объясниться. и это были даже не скачки настроения, надвигающийся развод родителей, проблемы в школе, вечные пьянки или же просто эта странная, нежеланная влюбленность, которая только мешала выживать, а скорее ощущение испепеляющих взглядов на себе в тесноте школьных коридоров, их обжигающая ненависть, ощущение собственной никчемности и просто банальное одиночество, которое против его воли выставляло на арену, где навстречу несся целый свет, злой, разъяренный и при этом ко всему равнодушный. и ни одного знакомого доброго лица в толпе. и никого за спиной. а кайл снова не выйдет вперёд, не вступится за него, как делал раньше. и это даже не общество, это червь пожирающий изнутри. он чувствовал себя старым гнилым яблоком, куском дерьма, не мистером хэнки, не кем-то ещё, а просто жалким и беспомощным, ревущем от физической боли и молящим о помощи, умирающим на холодном бетоне канализации. а таких никто не любит. даже кайл. если бы хоть одно его слово было правдой. - я все-таки твой лучший друг, - „всегда им был”, - чем я могу помочь? - кайл постарался вложить в избитую, заезженную фразу приставучих продавцов супермаркетов всю свою душу. у него не получилось. - не оставляй меня, - стэн ответил почти что в шутку, просто потому, что знал, что это польстило бы собеседнику, но кайл серьезно поглядел и произнёс неожиданно нежно: - хорошо. никогда. я буду с тобой, - он не отпускал его руки, просто прижимал их к себе. стэн чувствовал, как ритмично, уже более спокойно билось чужое сердце. было прекрасно. - я останусь на ночь. и завтра останусь. и даже послезавтра, - но он не улыбался как обычно. - обещаю. кайл всхлипывал. он по правде плакал. он наконец отпустил стэна, чтобы вновь прижаться к нему и крепко обнять. он быстро-быстро снова схватил его за плечи, так, будто бы стэн планировал сбежать через открытое окно в денвер, спокойным шагом зайти в одну из высоток и неслучайно оступиться на крыше. стэн не знал куда себя деть. он почувствовал, как слезы впитывались в ткань его футболки на плече. ему было очень жаль, но он никак не мог изменить ход событий. - ты правда очень много значишь для меня, - кайл неразборчиво мямлил, почти что как кенни, но до стэна отчётливо дошло каждое слово, - и если ты думаешь, что все годы нашей дружбы можно разрушить такой, обычной… - он неожиданно громко хлюпнул носом. но все было понятно и без этого. все было совершенно бесполезно. стэн кивнул. ему было стыдно за то, что он не впутывал свои пальцы во вьющиеся волосы цвета ярче самой красной пожарной машины. он не мог себе позволить. ему было стыдно за то, что он не видел чужие пунцовые щеки. они никогда не будут близки как раньше. все, поезд ушел, это конец, стэнли, это самый наиужаснейший провал. просто смирись. одно решение - ты закроешь глаза, и все твои проблемы… раз, два, три и.. все. но кайл ласково вел своими холодными ладонями по его спине, чертил иллюзорные треугольники, он что-то шептал, тихо, убаюкивающе, будто только для себя самого: - чувак, если не хочешь рассказывать, я понимаю. я все понимаю, - очевидно же, что он также солгал, все читалось на ребяческом лице, и им обоим никогда ещё не было так обидно. - ты не виноват, кайл, - имя показалось чем-то странным, как бредовый болезненный сон, в котором до забвения повторять эти четыре буквы - самая правильная вещь на свете. это было похоже на разговор с тенью, со стеной, с чем угодно. стэн потерял эмоции, краски, чувства - он просто имел необходимость и дальше так стоять, не отпуская чужое горячее тело. но кайл все-таки отдалился, и мир начал рушиться, а земля ушла из-под ног вместе с ним: - стэн, - вишнёвые кудри прилипли ко влажному лбу, - обещай мне одну вещь. я прошу тебя, - его опухшие, покрасневшие глаза - лопнули сосуды - требовательно смотрели из-под сведенных бровей, они умоляли его. - хорошо, - стэн зажмурился, чтобы исчезнуть, чтобы избавиться от этого паршивого чувства вины. он не хотел все это чувствовать. он не хотел находиться здесь и не хотел подводить кайла. он не хотел видеть его расстроенное лицо. - пообещай мне, - кайл не запинался, не всхлипывал больше, а смотрел так, что его взгляд разъедал и без того раздраженные веки, так, что стэн почувствовал, - что ты никогда не убьёшь себя, пожалуйста. он все еще льнул к нему, к его груди. кайл чувствовал теперь уже бешеное сердцебиение друга, живого, по-настоящему существующего, в отличие от всего окружающего, находящегося рядом с ним. он ненавидел себя за то, что не мог ничего поделать с дрожью в чужом теле, почти что черными синяками под глазами и бесконечной, неизлечимой депрессивной фазой. - я обещаю, - стэн давился слезами в горле, он не мог позволить себе ныть больше, он выдавил из себя ещё два слова, - я постараюсь. но кайл не улыбнулся. потому что стэн ебаный лжец.