Струны души

Как известно, зимой день становится короче, темнеет намного раньше, а это значит, что детишкам не следует гулять слишком долго, а лучше скорее бежать домой, со всех ног, не оглядываясь, пока мрак надвигающейся ночи не вступил в свои права. Особенно, когда в поселке завелся маньяк. Однако, шестиклассник Рома Пятифанов был далеко не из робкого десятка и потому считал, что приближение ночи вовсе не несёт в себе такой большой угрозы, как говорят все вокруг. Его одноклассники перешептывались на переменах, кося подозрительные взгляды на стенд с фотографиями пропавших учеников, обменивались записками на уроках, договаривались идти домой группами, чтобы таинственный похититель детей не добрался до них по одиночке и не уволок в чащу леса, в самую глубь темной тайги. Ночь была словно проводником для детей в мир забвения, туда, где никто их не найдет. Но вот для маньяка ночь была лишь скоротечным удобством. Глупо было бы с его стороны полагаться лишь на нее. Что ему мешает поймать кого-нибудь, пока он идёт в школу? Или выследить по пути оттуда на безлюдной улице? Наивные по невинной детской глупости школьники и их непростительно бестолковые родители верят, или хотят верить, что день, те пролетающие светлые часы есть гарантия безопасности. По их мнению, свет солнца и сияние снега — лучшее оружие против этой сволочи. Жаль, что это не так. В таком случае все было бы гораздо проще, но маньяк уже среди людей этого забытого богом поселка. Он такой же человек, как и все остальные, ничем не отличающийся от серой массы: он хочет есть и идёт в магазин, чтобы купить продуктов, как обычный человек; он где-то живёт, а значит, ходит платить за воду, газ и электричество, как обычный человек; все говорят об одном лишь маньяке, но ни слова о каком-нибудь грабителе, получается, он ходит на работу и зарабатывает деньги, как обычный человек. Он здесь, рядом, бежать от него бессмысленно. А вдруг, прямо сейчас он выбирает новую жертву? Лишь он знает чью фотографию повесят на стенд следом за предыдущими тремя, и чье имя канет в лету с наступлением оттепели. Ромка на минуту прислонился к стене и внимательно огляделся. Занятия окончились минут двадцать назад, и все школьники, собравшись в группы, уже расползлись по домам, оставив безмолвные коридоры школы до следующего дня. Сам же Пятифанов не торопился очутиться дома, в тепле и уюте, закутаться в одеяло и пить горячий чай, попутно делая уроки и поглядывая какой-нибудь фильм по видику. Сегодня у него были другие планы. Стоя тут, на заднем дворике школы, мальчик ходил туда-сюда, оставлял на снегу отпечатки подошв своих сапог, что образовывали собой некий овал, который будет свидетельствовать о скучном времяпрепровождении до следующих осадков или новых посетителей этого места. Изредка школьник выпускал изо рта облачка пара, пытался сделать колечки, как обычно делал из сигаретного дыма, но не получалось. За пазухой у него были цветы, которые он едва смог отрыть в этой дыре, а посему старался не делать резких и слишком активных телодвижений, дабы не помять и без того потрёпанные бутоны. Внезапно, раздался хруст ещё чьих-то быстро приближающихся шагов. Ромка замер и инстинктивно схватился за балисонг в кармане, будучи в готовности применить его для самообороны. Но этого не потребовалось, ведь из-за поворота вышел вовсе не маньячелла, возжелавший утащить мальчика, а всего лишь Бяша со своей фирменной беззубой улыбкой. Следом за ним из-за угла показался Антон, нервно оглядывающийся назад. — Чё, ещё ждёшь, на? — бурятенок весело подскочил к другу и выудил из глубокого кармана куртки новую пачку сигарет. Он протянул ее Пятифанову, но тот отрицательно покачал головой, впервые отказываясь от любимых раковых палочек. — Не сегодня, — очень серьезным тоном ответил мальчишка. Бяша пожал плечами и с довольным выражением лица снял пленочку с пачки, откуда вытащил одну сигарету, которую наконец-то можно было выкурить единолично, а не деля с другом. Он принялся что-то рисовать носком ботинка на снегу, рядом с Ромкиными следами. Антон же подпёр плечом стенку и молча потупил взгляд. Пятифанов, все ещё ходя кругами, искоса поглядывал на друга, чей взгляд голубых глаз был омрачен каким-то тяжёлым чувством, которое мальчик, по всей видимости, старательно пытался скрыть. Он был совершенно безмолвен, так же как и Бяша, но, в отличии от беззубого сорванца, молчание Петрова казалось странным. Не было слышно ни дыхания, ни скрипа снега под подошвами, даже шуршания многослойной зимней одежды. Если на секунду остановиться и навострить слух, то можно уловить сначала звуки разбивающихся о собственную куртку снежинок, а потом, если замереть, закрыть глаза и перестать дышать, то сквозь биение сердца в висках слышатся частые нервные взмахи белых ресниц, таких белых, что их видно даже в кромешной тьме плотно сомкнутых век. Все громче и громче, почти оглушает, становится похоже на хлопки крыльев полярной совы, что падает камнем на свою добычу. Она выставила вперёд лапы с огромными когтями, не издает ни звука, пока они не сомкнутся на шее несчастной жертвы. Приводящая в чувство капля пота покатилась между лопаток и пересчитала позвонки. Роман резко открыл глаза, застигнутый тьмой собственного сознания врасплох. Он ещё раз кинул короткий но пронзительный взгляд на Тошу, желая добраться до чужого нутра и познать его так же быстро, как это сделал бы остро заточенный стальной нож. Но у этого мальчика был свой надёжный барьер, за которым он умело скрывался. А что, если… — Слышь, Ромыч, — шепелявый голос Бяши был подобен тому, чтобы споткнуться и упасть с моста в буйную январскую реку, проломив головой лёд. Мысли покидают ее с одинаковой скоростью. — У нее же это, занятие по скрипке, на. — Открыл Америку, — буркнул Пятифанов и заметил, что Антон как-то удручённо вздохнул. — А ты, Тошик, чего такой? Петров вздрогнул и его голубые глаза забегали по сторонам. — К-какой? — Пришибленный, на! — тяфкнул Бяша. — Ага, — поддержал Рома. Антоша же отмахнулся. — Не выспался. — А чем это ты ночью занимаешься, на? С волками в лесу Макарену пляшешь? Голубые глаза стали такими же круглыми, как и линзы очков, но тут Бяша рассмеялся со своей же шутки, о которой сразу забыл. Ромка не придал этому значения и лишь ухмыльнулся, решив, что его трусоватый друг-зайчик просто опять даёт волю своим странностям, как это обычно бывает: то в лес убежит, то с маской этой дебильной своей носится, теперь вот, мрачнее ночи решил стать. Хрен поймёшь его, короче. Пятифан подошёл к своему второму, менее странному, но более отбитому товарищу. Тот рисовал уже палкой на снегу некое подобие козлика, но стояло животное на задних копытах и играло на некой дудке. — Чертей каких-то рисуешь, Бяша. — Ну да, на. Похоже? — Откуда я знаю, я их не видел. — Ну увидишь скоро. Душонка у тя, Ромка, черню-ю-ющая, на. Там темно, как в жопной дырке. — Прикуси, — рявкнул лидер команды Вольтрона и на зло перечеркнул козла ногой. — Может, у меня ее вообще нет. От удивления Бяша выронил сигарету. — А ты когда подтираешься, не чувствуешь? Бурятенок загоготал гиеной, рассмеялся и до сей поры тихий Антон, а вот сам Ромка раздражённо закатил серые глаза к небу, после чего отвешал дружку крепкий подзатыльник. — Я про душу говорю, кретины. Вдруг, души у меня нет? — Да с чего нет? — Антон подошёл к снежной живописи и присел, принимаясь пальцем исправлять нанесенный Пятифаном ущерб. — Душа у всех есть. Даже у животных. — А у них-то она откуда, на? — резонно заметил Бяша. — Ну у мамашки же твоей есть, — Рома осклабился. — Тоже верно, на. Но порой мне кажется, что нет. — А знаете, может, у пропавших детей ее не было? Хулиганы изменились в лице и одновременно, с одинаковой выразительностью посмотрели на своего третьего друга-тихоню. Тот же глянул на них через круглые окуляры и вновь обратил взгляд к снегу. — Просто… Вы сами понимаете: как человек Сема был отвратный, и он пропал. Следом за ним Катька. А она тоже та ещё змея. Об этом Вове мы ничего не знаем, но что-то мне подсказывает, что и он не без греха. — У Катьки была, на! — неожиданно возразил Бяша. Его темные раскосые глаза как-то по-особенному блеснули грустью. — Зуб, даю, есть у нее душа! Стерва, конечно, но она же не всегда такой была. Ромка, мы же с ней с первого класса учились, вспомни, на! — Не хочу, — хулиган отвел глаза в сторону, лишь бы не видеть этих тлеющих угольков Бяши. Воспоминания о том, что кто-то из пропавших когда-то был рядом, учился с ними в одном классе, имели свойство вгонять в тоску и панику. Вычеркнуть людей, сделать вид, будто никогда их не знал, думать, что они всегда были лишь на периферии, обычными фигурками без личности — все это делало принятие их пропажи гораздо проще, и, если быть совсем откровенным с самим собой, помогало не сойти с ума. Ромка ещё давненько догадывался, что Бяша влюблен в капризную блондинку с первой парты, красавицу, отличницу и старосту их класса, пусть он об этом и никогда не говорил. Одних заворожённых взглядов хватало, чтобы это понять. От этого становилось ещё паршивей, ведь этих пропавших кто-то любил и любит до сих пор, волнуется и переживает. Бяша продолжил грустно смотреть на то, как Антон умело вырисовывает каждую деталь жутковатого рисунка на снегу. Все снова замолчали. Тишина, нарушаемая шуршанием, не поддавалась вычислению во времени, однако солнце уже перешло черту зенита и начало путь к горизонту. Уже через час начнет темнеть, а темнота — лучшая подруга страха. Именно поэтому троица мальчишек начала все чаще озираться по сторонам и внимательней прислушиваться к звукам. Все трое не хотели пугать друг друга, но все понимали, что подбирающийся страх щекочет нервы одинаково каждому. Как раньше казалось, не такой уж и жуткий рисунок на снегу обретал все более страшные очертания, они все больше пугали своей реалистичностью с каждой секундой преклонения солнца к макушкам таежных деревьев. Поэтому, по немому согласию всех троих, Бяша превратил рогатое существо с флейтой в простой отпечаток подошвы. Время шло. — А она точно там? — спросил Тоша. — Вдруг, она ещё давно ушла, а мы тут стоим и ждём… — Да нет, — Ромка, хоть и терзаемый мутною тревогой, был готов стоять тут до последнего, вплоть до рассвета, если понадобится, ведь в его сердце бушевало чувство гараздо более сильное, нежели жалкое волнение. — У нее эти занятия дурацкие до четырех по вторникам, четвергам и субботам, а потом она, бедная, одна одинешенька идёт домой вот по такому мраку. — И потом ты ещё больше ее пугаешь, на. — Да чё я сделал-то? Подумаешь, один раз на ветку наступил. Ну ладно, она тогда правда испугалась. Но я же не специально! Я просто шел подальше, следил, чтобы с ней ничего не случилось по пути, никакое говно не подошло и не обидело. — Это нездорово как-то. Ты прям как маньячелла этот, так же ходишь по пятам за ней, на. — Много ты в маньячеллах понимаешь, Игорек. — Да ладно вам, пацаны. Сейчас она уже выйдет и по домам пойдем. — Вы, если хотите, можете идти. Она правда с минуты на минуту выйдет, я ее встречу и мы пойдем. Да и не солидно будет с вами, уж извиняйте. Лидер смело улыбнулся своим, как сказала бы Катька, «лизоблюдам». Он наконец-то вытащил букет подснежников из-за пазухи, поправил слегка замявшиеся бутоны и помолился про себя, чтобы самой прекрасной девочке на свете нравились эти цветы. Сердце забилось сильнее от волнения, в горле завязался неприятный ком. Страшно подумать, что вот-вот она выйдет и ему придется подойти, сказать пару слов, а дальше… А что дальше? Она либо согласится и они миленько пойдут к ней домой, либо она его отошьет и сердце хулигана будет навсегда разбито. Зайчик и овечка переглянулись, заключая договор между собой. — Не по понятиям, на, — Бяша засунул руки в карманы и его пробило судорогой холода. — Ост-тавлять братка, когда по п-поселку скотина какая-то шастает. — Бяша прав. Пока она не выйдет, мы с тобой побудем. Роман оглядел друзей и с благодарностью улыбнулся. — Спасибо, пацаны. Только вы это, не светитесь, я тут типа один, ладно? Мальчишки кивнули, потакая желанию друга быть одним единственным для своей возлюбленной. Раздался громкий хлопок двери и все трое вздрогнули. Они быстро переглянулись и Бяша игриво ударил лучшего друга в плечо. — Давай, Ромео, дерзай, на! — Удачи, — робко добавил Антон. — Ну, с богом, пацаны! Ромка оставил друзей и понесся прочь с заднего дворника школы. Он выбежал из-за угла, прежде чуть не поскользнувшись на повороте и замер. Сердце пропустило удар и ноги стали подобны вате. Лёгкие слепились вместе, в глазах на секунду потемнело. Связки в горле оплел страх: вот-вот он вырвет из них жалкий скулеж и мальчишка кинется обратно к друзьям, поскорее, чтобы любовь всей его жизни никогда не узнала о нем, и он умер от стыда одиноким и никому не нужным, а потом проходившие мимо его могилки остатки команды Вольтрона подтрунивали «а эту грозу всея села девчонка порешала», или «нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и…» — П-полина! Девочка в зимнем пальто и милой шапке с помпоном резко обернулась на оклик. Она вздрогнула, когда ее имя раздалось эхом по пустому пришкольному двору, невероятной глубины большие голубые глаза распахнулись, в них плескался испуг. Ее хорошенькая фигурка подалась назад, уже готовая бросить портфель и чехол со скрипкой на снег, чтобы спасать свою жизнь было проще, но стоило угрожающему силуэту выплыть из тьмы, как истинный ужас сменился самым сладостным в мире облегчением. Следом за ним последовали настороженность и показное недовольство, с которыми девочка посмотрела на испугавшего ее одноклассника. — Пятифанов! Что ты тут делаешь? Ты меня до смерти напугал! Ромка остолбенел. Язык не хотел слушаться, руки предательски дрожали, и лишь глаза пристально смотрели на предмет обожания. Вот она, стоит прямо перед ним! Эта чудесная девочка с длинными черными волосами, прелестными глазами, ангельским личиком — само совершенство во плоти. Ювелирно слепленная самим всевышним красавица, будто воплощение совершенства, единое отражение всего прекрасного в этом мире. Лучик света в кромешной тьме, единственная надежда на успокоение души. Она стоит перед ним сейчас, смотрит и ждёт, когда же он скажет хоть слово, а он стоит сраженный ее красотой не в силах вымолвить ни звука. Но нет, так нельзя. Либо сейчас, либо смерть. Ромка подошёл поближе и дал себе мысленно пощёчину, возвращаясь с небес к земному ангелу. Он робко посмотрел на выжидающую объяснений девочку и нервно заулыбался. — Из-звини, если напугал, Полина. Я не хотел. Скрипачка смягчила суровый взгляд и глубоко вздохнула. — Ничего страшного. А что ты тут делаешь? Уроки ведь давно закончились. — Ну… На самом деле, Поля, я… Эээ… — Ромка собрал всю волю в кулак. Он вытащил из-за спины букет и протянул его девочке. — Это тебе. Позволь проводить. Полина удивлённо воззрилась на подснежники, а потом посмотрела на Ромку, чьи щеки покрылись багряным румянцем, и вовсе не от холода. Сама девочка не сдержала смущенной улыбки. Она застенчиво приняла этот весьма неожиданный подарок, сначала даже не нашлась с нужными словами, но когда все же могла взять себя в руки, игриво ответила, дабы развеять неловкость момента: — Что-ж, думаю, ты можешь прогуляться со мной до дома. Ромка в момент расцвел и из него вырвался несдержанный смешок счастья. Он учтиво предложил понести Полинин портфель, и она согласилась, вручая ему ценную поклажу. Двое ребят направились по заснеженной тропинке, которая вела в чащу леса. Сумерки сгущались, постепенно превращаясь во мглу. Ветки кедров призрачно шевелись под темным небом, будто чьи-то цепкие лапы хватали друг друга или делили пойманную добычу. А может, они хотят опуститься пониже к земле, чтобы выцепить оттуда следующую жертву? Но хруст снега под ногами отпугивал их, был прочной и надежной защитой от изголодавшейся тайги. Ей ничего не оставалось, кроме как пропускать сквозь себя белые хлопья с неба и шептать, кряхтеть, хихикать. Все знают, что лес живой, у него есть глаза и есть уши, он следит за каждым, кто в него войдёт, и лишь ему решать, выйдет этот заплутавший путник из древесных дебрей, или останется здесь, в чащобах и обители всего самого темного. Рома и Полина шли рядом, бок о бок. Мальчик безмолвно улыбался, радуясь, что девочка, в которую он так влюблен, идёт сейчас рядом с ним, держит в руках его букет и они здесь только вдвоём. Он всеми фибрами души чувствовал эту светлую радость внутри себя, был полон ликования до предела. Но ощущалось это совсем не так, как он думал: это ощущение вовсе не похоже на то, когда выигрываешь ценный вкладыш из жвачки Турбо в камень-ножницы-бумагу, и не на то, когда побеждаешь в дурака лучшего друга. Чувство, которое сейчас оживало в нем было совершенно другим. Таким спокойным, но в то же время целостным, весомым. Полина Морозова шла рядом с главным хулиганом школы, самым задиристым и проблемным мальчишкой в их поселке, малолетним бандитом, но при этом чувствовала себя в безопасности. Ещё никогда ей не было так спокойно на душе при возвращении домой из школы по этому пути. Эти жуткие деревья, гогочущие вороны, скрипы из глубин леса — все это вдруг перестало казаться таким опасным, когда рядом шел Рома Пятифан. Он один со своим всем известным ножом-бабочкой сам мог кого хочешь напугать, а то и навредить. А когда такой человек внезапно напрашивается проводить до дома вечером, вроде должно стать ещё страшнее, но он-то знает, что подснежники помогут правильно истолковать не только намерения, но и намекнуть на определеные чувства. — Очень красивые подснежники, Рома, — сказала девочка, глядя на эти милые цветы. — Вот только, где ты их достал в середине января? — Места знать надо, — Роман горделиво приосанился. — Рад, что тебе понравилось. — А я рада, что ты так самоотверженно вызвался меня проводить. Поступок настоящего джентльмена! — Да чего уж там… — Ну не скромничай, Ромочка! Не каждый осмелится бродить по лесу в темноте, особенно в такие времена. Скрипачка нахмурилась. Она крепче сжала ручку чехла от музыкального инструмента и огляделась по сторонам. Рома заметил ее настороженность и тоже огляделся на случай, если придется быстро вытаскивать нож. — На самом деле, — продолжала Полина. — Я очень испугалась, когда ты меня позвал, но очень обрадовалась, что это оказался ты, а не этот маньяк. Пятифанов усмехнулся. — Да, тебе повезло, что это был всего лишь я. И чего ты так долго на этих занятиях остаёшься? Хотя бы сейчас, пока темнеть позже не начнет, можно было бы пораньше заканчивать. — Мне нужно больше тренироваться в игре на скрипке. Музыка — это вещь, которая требует ежедневных занятий. — Может быть, так. Но мне кажется, что ты и без этих занятий в школе чудесно играешь. Полина довольно заулыбалась от такой неожиданной похвалы со стороны мальчика. Наверное, ей было очень приятно, что такой, казалось бы, грубый и далёкий от искусства мальчуган оценил ее игру на скрипке. А вот сам этот мальчуган, сквозь пелену смущения, решил представить, что случилось бы, окажись на его месте маньяк. Подвижное воображение нарисовало все в очень живых картинках: Полину, его нежный лучик света и надежд, догоняет сзади это чудовище и валит ее, такую хрупкую и беззащитную, на снег; она пытается вырываться и кричать, но эта сволочь уже заткнула ей рот кляпом и связывает веревками, они врезаются в ее изящное тело и ранят его; маньяк тащит бедную девочку через лес в свое логово, где будет издеваться над ней, а потом… Сердце кольнуло от этого представления. Вслед за первобытным ужасом по телу растеклась кипятком жгучая ярость. Она била по вискам, слепила глаза. Пусть эта сука только попробует тронуть его девочку — Рома собственноручно вспорет ему брюхо, вырвет кадык и запихает в поганые кишки. Никто не смеет трогать его любовь. Никто. Любой, кто это сделает — труп. Полиночка как-то опечаленно вздохнула, и ее спутник немедленно прервал свои жуткие мысли, ибо заметил перемену в ее настроении. — Ты чего? — Ничего, просто… Я так не люблю наш поселок. — Да ты не переживай, поймают эту тварь скоро. — Ты же знаешь, что все не так просто. Дети переглянулись и понимание протянулось между ними прочной нитью. Такое возможно лишь между коренными жителями поселка, которые здесь родились и живут по сей день. Каждый прекрасно знал, но не каждый осмеливался говорить это вслух. Маньяк — далеко не единственная проблема этого места. Есть куда более страшные вещи, более древние. Место это само по себе поганое. Казалось, что на всей Земле не сыщется другого такого отвратного. Дети ведь пропадают здесь не впервой. Сам лейтенант Тихонов в их возрасте был похищенным ребенком тридцать лет назад при похожих обстоятельствах, только вот, к сожалению, он совсем ничего не помнит. С самого начала времён творились тут темные дела, о которых не принято говорить, ведь не дай бог — накличешь беду. Но смысла в этом не было. Это древнее, непостижимое зло обосновалось тут навсегда. — Знаю, Полина. Меня тоже воротит. — Вот. Когда вырасту, уеду отсюда и никогда не вернусь. Понимаешь, скрипка — мой единственный выход из этой дыры. Я хочу в большой город, там, где есть возможности, где сбываются все мечты. В Москве есть консерватории… Я бы очень хотела туда попасть. Голос девочки совсем сник. Она грустно опустила глаза под ноги, словно вот-вот заплачет. А у Ромки на душе заскребли кошки: резко родившееся в Полине уныние охватило и его самого, подобно некому дуновению. Да уж, мечта Полины выглядит такой далёкой и несбыточной, что невольно наворачиваются слезы от обиды на жизнь. — Неверное, туда и в самой Москве хотят многие поступить. — Именно, — вздохнула девочка. — Вот поэтому я так усердно работаю над собой. Сельскую девчонку вряд-ли захотят брать туда, но хорошую скрипачку — вполне возможно. Рома посмотрел в большие голубые глаза Полины и улыбнулся ей самой ободряющей улыбкой, какую смог сделать. — Ты отличная скрипачка. Все будет, Поль. Для меньшего ты не рождена. Девочка улыбнулась в ответ. Видимо, это ее и впрямь подбодрило. Вскоре лесная тропинка кончилась и началась прямая открытая дорога. По обеим сторонам устало дымили дома, каждый из которых жил собственной жизнью, имел собственную историю. Окна были подобны пустым глазницам, таким безжизненным, но складывалось навязчивое ощущение, что они следят за двумя школьниками. Старые фонарные столбы загорелись тусклым светом, он провожал детей, следил, чтобы ни один метр дороги не оставался темной ловушкой, обителью зла. Или наоборот — был преградой для скрывающей от недобрых глаз тьме, выдавал несчастных жертв своему коварному союзнику? Как знать. Но, тем не менее, два сердца стали биться реже с появлением освещения. Снег под ногами перестал издавать звуки ломающихся костей, а начал казаться совершенно обыкновенным естественным шумом. Он же падал с неба, хлопья приятно оседали на лицо и слегка холодили его. — Знаешь, — Морозова как-то по-особенному посмотрела на мальчика. — моему дедушке сегодня лучше. Если хочешь… Можешь ко мне зайти. И снова нежная и в то же время игривая улыбка коснулась ее алых губ. О, как прекрасна она была в этот момент! Свет фонарей освещал ее подрумянившееся от холода личико, такое милое и совершенное, его невинные черты сливались в столь притягательное выражение, что каждая струна все же существующей души взыграла внутри Пятифанова. Свет, что исходил изнутри этого ангела как будто прожигал мальчика, в момент испепеляя все его грехи. Груз горького бытия растворялся на корке подсознания, а за спиной раскрывались крылья безмятежной лёгкости, но в то же время их приятно тяготило чувство неподъемной, огромной любви. Все исчезло, лишь тепло и вера порхали в лёгких. Вот она, его покровительница. Его спасительница. Его последняя надежда. Его любовь. Но разум и воля смогли совладать с буйными чувствами внутри Романа. Он едва смог отвести глаза от прекрасной девочки, находясь со словами. Мальчишка был невероятно счастлив, что она пригласила его в гости. Ох, побывать у нее дома — высшая награда! — Ну ладно, — из-за смущения как-то слишком отстраненно произнес Пятифан. Впоследствии он осознал, что, возможно, это прозвучало грубо, заволновался, что задел Полину, но искоса глянув на нее, выдохнул, ведь она наоборот — воспряла духом. — Познакомлю тебя с дедушкой! Он тебе понравится, правда! Он знает много-много интересных историй, и он очень умный. Раньше краеведом был, вот. — И что, много про нашу дыру знает? — Ага! Пожалуй, только интересные страшилки и делают это место каплю привлекательным. После этих слов улыбка девочки обрела другое выражение, что-то похожее на смятение, натянутость. Голубые глаза пробежались по местности, словно хотели уличить кого-то, кто мог подслушать. Полина подошла к Ромке вплотную, и ее шепот опалил щеку: — Но порой мне кажется, что все это вовсе не выдумки. Пятифанов проницательно воззрился на одноклассницу. И снова безмолвное понимание заключило согласие между ними на этот счет. Вдруг, раздались чьи-то быстрые и тихие шаги сзади. Ребята резко обернулись, уже готовые бежать со всех ног от маньяка, но вместо этого Полина оглушительно завизжала и инстинктивно спряталась за спиной у Пятифанова. Тот же в первые несколько секунд не мог сообразить в чем дело, в мгновение вытащил нож и был готов кромсать, но… Маленькая собачка, ещё совсем щенок с разъезжающимися лапами, остановилась и уставилась на детей. Она поджала хвост и в непонимании попятилась назад. Ромка с сомнением оглядел щенка и опустил нож, однако Полина все сильнее прижималась к нему сзади. — Ромочка, убери его! Прогони, пожалуйста! Крики девочки поставили Пятифана в ступор. Он стрелял глазами то в искаженное страхом хорошенькое личико, то на не менее испуганную моську собачонки. — Это ты ее испугалась? — усмехнулся хулиган. — Прогони, прогони! Срывающийся на плач голосок Морозовой подтолкнул к действию. Рома без раздумий двинулся на щенка с намерением просто топнуть или швырнуть в него горстку снега, но стоило ему сделать первый шаг, как животное издало ещё более громкий, чем у девочки, визг и от страха перевернулось на бок. Собачонка скорее поднялась на ещё слабые лапки и скуля побежала прочь. Мальчишка рассмеялся. Он повернулся к Полине, которая с неприязнью смотрела вслед маленькой собаке. — Ты чего, Поля. Это же всего лишь щенок, он тебе ничего не сделал бы. Светлые глаза сверкнули сомнением. Ее голос зазвучал тихо: — А вдруг, он бы накинулся? Собаки часто переносят бешенство. Не зря же он за нами пошел… — Он маленький, глупый ещё, вот и поплелся следом. Его, наверное, дети другие гладят всегда, а ты вон чего устроила. Да даже если и накинулся бы — раз пнуть и нет его. Они медленно двинулись дальше. Теперь скрипачка держалась ещё ближе мальчика, что не могло его не радовать. Однако, гордость за сей простой поступок омрачняло испортившееся настроение спутницы. Она все ещё нервно оглядывалась назад, думая, что щенок продолжит преследование. — Ну ты чего, Полина? — Я не люблю собак, — сказала она с неким отвращением и страхом в голосе. — На моего дедушку накинулась целая свора и теперь у него парализованы ноги. Он прикован к инвалидному креслу и уже никогда не встанет с него. Это ужасно… — Да, ужасно… Но не все ведь собаки такие. Полина недовольно на него посмотрела. — Ну не знаю. А вообще, будет хорошо, если их всех в нашем поселке перестреляют… Это высказывание осталось безответным. Рома, несомненно, сделал зарубку на памяти, но думать сейчас об этом не стал, ведь сегодня выдался слишком хороший вечер, чтобы лишние домыслы и предубеждения залегли трещиной в идеальных мечтах. С приближением к пункту назначения постепенно снижался градус напряжения. Полина вновь повеселела и уже принялась в который раз любоваться подаренными цветами. — А знаешь, очень благородно было с твоей стороны защитить меня. — Ну да, не каждому по силам махаться с щенком. Девочка с некой насмешкой закатила глаза. — Да ну тебя! Это правда очень мило. Пусть и от какого-то щенка, но ты защитил девушку, а это уже подвиг! — Ну это дело чести. Со мной ты можешь ничего не бояться. Он горделиво приосанился и с удовольствием отметил, как девочка игриво и смущённо заулыбалась. — Получается, у меня теперь личный телохранитель? — Именно. Можете не беспокоиться, принцесса! Ваш преданный дракон испепелит любого, кто посмеет обидеть вас. Полина искренне рассмеялась. — Дракон? А как же рыцарь в сияющих доспехах и на белом коне? — Боюсь, что я слишком плохой парень, чтобы быть рыцарем. — Насколько я знаю, драконы крадут принцесс и держат их в заточении, а это не романтично. — Это говорят тупые рыцари. А принцессы, может, любят драконов. Сама представь! Большая рептилюга с дофигищей золота, на которой можно летать и быть всегда в безопасности. А от фраеров этих толку, как от дырки в башке. Да и чешуя покрепче доспех будет. Полина на минуту задумалась. — Пожалуй, ты прав. Мне нужно пересмотреть свое отношение к драконам. И вот завиднелся домик Морозовых. Уже издалека он показался довольно милым и уютным: небольшой и одноэтажный, окна его не были похожи на подлые глаза остальных домов, а были совершенно обычными; из трубы спокойно поднимался кривой столп дыма, уходящий в небо. Домик с большим двором, на котором летом расцветёт множество одуванчиков, был окружён не угрожающим частоколом, а вполне безобидным невысоким забором. Девочка открыла калитку и впустила одноклассника внутрь. Они вдвоем пошли на крыльцо к двери. Полина на секунду присела перед ковриком у порога и вытащила из-под него ключ. Но вставлять его в замочную скважину она не торопилась. Вместо этого очень серьезно посмотрела на Рому, выжидая его абсолютного внимания. — Знаешь, — тихо сказала она. — мой дедушка, он хороший и умный, но… Иногда он бывает чудным. Это у него появилось с возрастом. Так что ты не пугайся, если он будет говорить что-то странное. Ромка непринужденно кивнул, понимая, что старики в самом деле часто чудят и дивиться тут нечему. Даже наоборот — бывает интересно послушать всякие бредни выживших из ума людей. Полина вставила ключ в скважину, провернул раз, провернула второй, и… Где-то не так далеко, в стороне леса, раздался жуткий вой. Дети подскочили на месте и во все глаза уставились на близлежащую опушку леса. Протяжный вой вновь повторился, и от страха сжалось сердце. Волки… Нет, не просто волки. Что-то другое привлекало к себе внимание их воем. Будто нарочно хотело быть увиденным, дразнило, играло. Оно само смотрело на детей из тайги, обратилось в слух и сдерживало насмешку. Оно следило скрываясь, но сейчас решило припугнуть. Конечности оледенели, когда раздался хруст веток и скрип деревьев, будто кто-то ломает их, пробирается все ближе и ближе, вот-вот выпрыгнет на поляну и… Дети вбежали в дом и Полина с грохотом захлопнула дверь. Она попятилась и ещё несколько секунд смотрела на нее, прежде чем закрыть на засов. Девочка переглянулась с Ромой и он, наконец, смог выпустить воздух из застывших лёгких. Оба негласно предпочли забыть и не говорить об этом. — Вот мы и дома, раздевайся, разувайся, а я пойду в комнату. Нужно прибраться, а то дедушка опять раскидал вещи, — сказала девочка. Она скрылась за дверью в комнату подобно плавной и невесомой тени, лишь ежевичный запах ее волос ещё несколько секунд держал ее красивые очертания перед глазами Ромки. Он разделся и повешал дубленку с шапкой на крючок для одежды, затем стянул старые ботинки. Стопы коснулись прохладного пола и вверх по ногам поднялась мимолётная дрожь. Мальчик начал осматриваться. Прихожая оказалась довольно уютной, хоть и небольшой. На стене висели рога оленя и чей-то портрет. Наверное, какой-то музыкант. Выглядел он довольно жутко, его лицо навевало мысли, что он мог быть замешан в каких-то темных делах. Продал душу дьяволу, например, или… Чья-то тень, вовсе не Полинина, выросла на стене. Ромка отшатнулся и с настороженностью глядел на чей-то низкий и жуткий силуэт одновременно с тем понимая, что нож остался в кармане дублёнки. Раздался угрожающий скрип, тяготивший и не позволяющий сдвинуться с места, будто чьи-то когти скребутся о стену. Казалось, что сейчас из-за угла вылезет чудовище, мерзкое и отвратное, намеревающееся разорвать сначала Ромку, съесть его, обладать кости и забрать их себе, а потом расправиться с ничего не подозревающей Полиной, но… В прихожую выкатилось инвалидное кресло. Седой бородатый старик восседал на нем, а его маленькие юркие глаза тут же пронзили хулигана своим хитрым и любопытным взглядом. — Здравствуйте! — выпалил Пятифанов. Страх выпустил душу из своей хищной хватки и позволил прутьям грудной клетки раздвинуться и впустить воздух. Это всего лишь Полинкин дед, ничего особенного. — Здравствуй, — старикашка доброжелательно улыбнулся, но что-то в этой железной ухмылке насторожило, вновь напрягло. — Ты друг моей Полины? — Ага. Я ее одноклассник — Рома Пятифанов. — А меня зовут Харитон, — призрачно проскрипел, подобно собственной коляске, дед. — С греческого означает «щедрый». Безмерно рад нашему знакомству. Старик как-то странно хихикнул и изучающе оглядел парнишку. Тому казалось, будто он стоит под рентгеном и каждая его косточка, все струны сухожилий и души были видны и понятны этому загадочному и даже зловещему взору. То ли Пятифану стало как-то не по себе, то ли его внезапно накрыло смущение, он решил отгородиться от пронизывающих глаз и обменялся с новообретенным знакомым рукопожатием. Оно оказалось довольно крепким для такого дряхлого на вид старичка. — Я тоже рад знакомству. — Думаю, мы с тобой подружимся, Роман Пятифанов. А знаешь ли ты, Рома, что значит твое имя? Мальчик на секунду задумался. — Вроде «римский», «из Рима». Это же от Ромула, да? — Верно. Ромул основал Рим, назвав его в свою честь. Но перед этим он убил своего брата, потому что они не поделили власть. Много ужасных вещей происходит, когда люди чего-то не делят, будь то деньги, власть, вещь… Или любовь. Мудрые, тем и пугающие, темные глаза всезнающего старого человека посмотрели в светло-серые Романа, их выражение так двусмысленно и шептало: «я тебя вижу». — Но вот что, Рома Пятифанов, — снова заговорил Харитон. — правда ли всю свою жизнь ты думал, будто назвали тебя в честь города? Нет, не думал. Если честно, Рома Пятифанов вообще никогда не придавал особого значения своему имени. Романов много, ничего особенного, лишь бы что-то написать в строфе паспорта. Но в самом деле — настолько ли его родители идиоты, чтобы назвать сына в честь обыкновенного города? Мальчик отрицательно помотал головой. — Хо-хо. Имя Роман значит не только «римский», но ещё и «сильный». — Да? Ну неплохо, — на губах не сдержалась самодовольная улыбка. — А как по-вашему, оправдываю звание? — Оправдываешь, мальчик мой, оправдываешь. Старик немного помолчал, а потом добавил: — Не только физически. Но и духовно. — С чего вы взяли? — острозубая ухмылка сползла с детского личика, и на нем застыло вопросительное выражение. — А ты считаешь, это не так? Харитон снова осклабился, а мальчишка задумался. Почему-то сейчас сыграли более низкие ноты внутреннего голоса. Они говорили, что им не нравятся эти слова. Тогда пришел в голову вопрос, переводящий на другую тему: — А «Полина» что обозначает? — Полина с французского «солнечная». Она и впрямь мое солнышко. Такая славная, хорошая девочка! Ромка всецело согласился. — Да, она такая… Солнечная и светлая. Не успело воцарившееся молчание пересечь ту эфемерную линию, после которой оно становится неловким, как из комнаты вышла сама Полина и улыбнулась, застав дедушку и одноклассника вместе. — Ой, вы уже познакомились! Ну и отлично. Ромочка, проходи. Пятифанов с улыбкой кивнул дедуле и зашел в комнату к Полине. Он очутился в небольшом помещении, очень чистом и уютном — сразу можно понять, что Полина опрятная хозяйка. Сразу в глаза бросилось пианино, что стояло у стены напротив. Выглядело оно внушительно и солидно, намекало, что девочка, чьи способности в игре на скрипке ничуть не уступали ни одному учителю музыкалки, умела обращаться ещё и с клавишными инструменты. Если перевести взгляд влево, то замечается шкаф, полки которого заставлены множеством виниловых пластинок, а рядом с ним был диван. Вправо — пухлый телевизор и куча кассет с фильмами, а также стол для занятий и зеркало. — У тебя тут классно, — Ромка повернулся к девочке, когда она закрыла дверь. — Прямо райский уголок какой-то. — А я бы сделала какую-нибудь перестановку, — в свою очередь сказала Полина. — Как-то уже приелось все, хочется новенького. Может, стол где-нибудь новый взять? А то за этим ещё дедушка в свое время работал. Словно в ответ на это высказывание на рабочий стол запрыгнула кошка. Это оказалась красивая сиамка с глубокими, как у Полины, голубыми глазами. Она села и немигающими озерами воззрилась на гостя, воинственно била хвостом о поверхность стола, точно защищала старый предмет мебели. — А это Джоанна! Полина подошла к любимице и взяла ее на руки. — Познакомься с Ромой, он пришел к нам в гости. Только хотел Пятифанов подойти, дабы погладить красавицу семейства кошачьих, как она зашипела и спрыгнула у Полины с рук. Она поспешила перебраться на пианино и уже оттуда продолжала наблюдать за хозяйкой и незнакомцем. — Не обращай внимания, она у меня с характером, — усмехнулась девочка. — Ага. К хозяйке никого не подпустит, — Ромке даже стало несколько досадно от того, что Джоанна не одобрила его присутствие здесь. — Ну, давай присядем. Дети уселись на мягкий диван. Пятифанов подумал, что было бы неплохо устроиться поближе к своей возлюбленной, однако величина его стеснения составила добрых полметра. Он ещё раз осмотрелся. — А ты на гитаре играешь? — спросил гость внезапно. — Могла бы себе новую гитару в комнату принести. — Я пробовала, но мне все же скрипка ближе. Гитара не совсем мое. — А мне вот она нравится. Я бы хотел играть научиться, пацанам бы исполнял. А если кто прицепится — по башке ею — хрясь — и все! Полина сначала удивлённо посмотрела на одноклассника, а потом громко рассмеялась. — Уж поверь, скрипка в чехле с этим справится ничуть ни хуже! — А ты проверяла? — Ну-у-у… Было дело. Один назойливый мальчишка из параллельного класса как-то пристал, а я ему по лицу один раз чехлом дала и больше он не лез, представляешь? Ромка испытал укол раздражения в груди, услышав, что какой-то засранец приставал к его Полиночке. Ну ничего, скрипкой по роже — это ещё не конец. — А как его звать? — выпалил хулиган, не подумав. Девочка одарила его подозрительным взглядом с прищуром. — А зачем тебе? Пойдешь и вместе с Бяшей его отпинаешь? Тогда я лучше промолчу. — Да ты что, Поля! Я просто спрашиваю, интересно же, кому это ты по морде заехала. — А так тебе все и расскажи! Знаю я тебя, Пятифанов. Потом будет ходить с фингалом под глазом, а тебя к директору отведут. — А чем плохо-то? Говнюк наказан, а директор уже сса… Плевал на меня с высокой колокольни. — Успокойся, ему хорошо досталось. Или ты сомневаешься в моих силах? Полина с наигранным укором посмотрела на гостя, а тот поднял руки к верху и засмеялся. — Ни в коем случае! Когда следующая стрелка наметится, я тебя с собой возьму, ты всех там порешаешь. Теперь засмеялась уже девочка. — Уже представляю, как пинала бы какого-нибудь очередного несчастного под метроном. Приду обязательно! Ромка прыснул но потом представил, как бы это выглядело: она, милая, хрупкая девочка, кого-то избивает вместе с ним и Бяшей. Ее изящные длинные ножки топчутся по чьей-то сумке, ее нежные ручки, предназначенные для великой музыки, сжались в кулаки и дубасят кого-то по лицу, оставляют синяки и выбивают зубы, а потом, она, красивая победительница, вытирает кровь с костяшек и выкуривает одну сигарету на троих. Это зрелище завораживает, воображение рисует все очень ярко, но нет. Пусть лучше он, Рома, останется озлобленным драчуном и плохишом, пусть будет последней мразью, малолетним преступником, но Полина пусть остаётся такой же нежной и не знающей вкуса крови. — А вообще, Полина. Если что-то серьезное правда случится, — тон голоса Ромы изменился и стал очень серьёзным, как и взгляд утратил искорки беззаботности. — Зови меня. Я все решу и кому надо перегородку сдвину. Обещай, что позовешь, если кто-то будет донимать. — Ну Ромочка, — Полина снисходительно улыбнулась и подвинулась ближе к однокласснику. — Я же уже сказала, что знаю тебя. Не хочу, чтобы простых дурачков находили в канавах. Только хотел Рома возразить, как Полина резко дернулась и уставилась на окно. Она подняла указательный палец вверх, призывая гостя к тишине и прислушалась. Последовав ее примеру, гопник тоже навострил слух. За окном началась метель. Она завывала и свистела порывами, будто стонала, кричала долго и протяжно, пока силы не покинут ее, а потом вновь начинала свою песнь. По спине пробежались мурашки. Досада ударила Пятифанова в затылок, доводя до него осознание: ему придется идти домой в этот ужасный ветер. Полная жопа. — Ну здорово, — раздражённо протянул мальчишка скрестив руки на груди. — Мне ещё домой переться. — Да уж, — прошептала Полина и наконец соизволила отвернуться от зашторенного окна и обратить внимание на гостя. — Ещё сегодня утром по радио передавали, что к вечеру в нашем районе будет метель. Она как-то грустно посмотрела на Рому и он, озлобленный на погоду, быстро растаял. — Да ладно, доберусь как-нибудь. — А знаешь что. Лучше оставайся у меня, пока не закончится. — Она до утра может не закончиться. — Значит, до утра и останешься. Серые глаза широко распахнулись и смотрели в застенчивые голубые. В этот момент в душе заиграла божественная мелодия. Она забила в голову ключом дикой радости, такой большой и сильной, что она полилась через край и вылилась в громкий смех. Ромка даже подскочил от этих слов Полины и резво подпрыгнул, как самый настоящий ребенок, чье сердце разрывалось от прекрасного. — В самом деле?! Спасибо, Полина, спасибо! Скрипачка добро улыбнулась в ответ, хоть и явно была смущена таким несдержанным проявлением эмоций со стороны гостя. Он же осознал свое поведение чуть позже, после чего застеснялся и присел обратно на диван, будучи все ещё самым счастливым человеком на земле. — Ты чуть до потолка не прыгнул, — засмеялась Полина. — Неужели, так рад спать на кухне или в ванне? — Да мне без разницы, не под шконкой же. Полина хихикнула и вновь глянула на окна. Она так внимательно смотрела на шторы, точно видит кого-то за ними. Девочка молчала, но хулиган не прерывал этой сладостной тишины в обществе своей возлюбленной. Веселье прошло, вместо него внутри расцвело нечто более спокойное и очень нежное. Оно полностью овладело Ромой, протекло в его крови по всему телу, поступая в сердце. Невинное, но такое желанное удовольствие — лицезреть красоту своей любви. Ее милое, прекрасное личико сейчас было повернуто к нему в профиль, что давало возможность разглядеть хорошенький маленький носик и длинные густые ресницы. Сейчас, когда Пятифанов сидел намного ближе к Полине, он чувствовал сладостный аромат ежевики. Тот исходил от черных лоснящиеся волос, которые каскадом завораживающе спадали с хрупких плеч. Взгляд лишь на мгновение остановился на только-только начавшей округляться груди, и мальчик быстро перевел его ниже, не смея допустить ни единого грязного помысла. Теперь он смотрел на стройные и длинные ноги, но это не продлилось долго, и серые глаза вновь обратились к лику ангела. Как она была прекрасна! Она была тем самым одним единственным смычком, который мог играть по каждой стальной и режущей душевной струне, заставлять издавать ее самые высокие и самые низкие ноты, только она могла создавать самые чудесные мелодии внутреннего мира Ромы Пятифанова. Она играла в нем мажорные ноты: вызывала искреннюю радость, нежность, такую чувственность, которая, как казалось, должна быть ему чужда, но нет. Эта же девочка заставляла его прочувствовать и горечь минора: он грустил, отчаивался, убивался, он злился на окружающих и себя, ревновал и иногда плакал по ночам от бессильной злобы, потому что не может быть с ней, просто быть рядом и дарить ей свою любовь. Может, кто-то слишком умный скажет, что такие чувства в возрасте Ромки невозможны, то просто гормоны, переходный возраст и не более. Но этот умник просто придурок. Рома всю жизнь был как во тьме: озлобленный и жестокий, выращенный суровыми улицами, тяжёлым кожаным ремнем и отцовскими кулаками, толком не видевший ни любви, ни заботы, подавляющий других только ради того, чтобы не подавляли его. И тут, в его гадкий и отвратительный мир пришло это чудо, несущее свет и доброту. Полина такая хорошая, такая умная девочка с чистой душой и благими нравами. Она одна смогла растопить многолетний лёд в сердце мальчика и дала понять, что он и вправду может любить. Она смогла правильно настроить струны и играть на них самыми неожиданными способами. Но это было воистину высшим наслаждением. Глубоко внутри Рома все же осмелился надеяться на то, что тоже мог бы стать таким смычком для Полины. А может, уже стал. Полина повернулась к Роме и тот вернулся к ней в этот мир. Она ласково улыбнулась и ее голубые глаза заблестели. Заправив волосы за ушко, девочка застенчиво заговорила: — Знаешь… Я не люблю метели из-за холода и ветра, но обожаю за ее звуки! Просто послушай это! Ромка прислушался, а потом с неудовольствием отметил, что кроме жутких завываний не слышит ничего. — Я ничего такого не слышу, Поля. Просто ветер. — А вот и нет. Ты послушай подольше и поймёшь, что это самая настоящая музыка! Внезапно девочка смутилась и нервно заулыбалась. — Хотя, может, ты и прав… — И нифига я не прав! — тут же запротестовал Пятифанов. — Я же только Шуфутинского и Сектор Газа слушаю, что с меня взять? А у тебя слух музыкальный есть, конечно, ты лучше слышишь! — Да не в музыкальном слухе дело. Просто дедушка всегда учил меня находить мелодию во всем, что меня окружает. Вот я и ищу. На самом деле, это довольно интересно! В особенности из-за того, что чем больше звуков я знаю, тем точнее я могу описать кого-нибудь ими. Ромка заинтересованно поднял брови. — Как это, описывать звуком? — Это когда определённый человек у меня ассоциируется с определенными мелодиями. Например… Даже не знаю… Назови мне кого-нибудь. — Ну… Пусть будет Катька. — Катя, — Полина задумчиво прищурилась. — Я знаю, что нехорошо так говорить о пропавшем человеке, но при всем уважении, она — скрип несмазанной дверной петли. — Ого, — Ромка в самом деле удивился, когда понял, что этот звук идеально передает сущность противной одноклассницы. — Ей в самом деле подходит. Слушай, а вот Тоха, он какая мелодия? — Антон, он… Ты когда-нибудь видел зайцев зимой? — Ага. — А слышал, как они по снегу прыгают? — Да. — Вот, это он. Такой тихий и приглушённый. — Точняк… А Бяша что? Полина сначала отвела взгляд думая, а потом засмеялась. — Извини, но у меня он представляется как пенопласт по стеклу. Ну или скрип тормозных колодок. — Обалдеть! Он что, правда такой гадкий? — Ну нет, он не гадкий. Но и не сахар, сам понимаешь. Рома кивком молча согласился. Потом он опустил голову и исподлобья смущённо глянул на девочку. — А какая, по-твоему, я мелодия? Девочка в сосредоточенности нахмурилась, смотря на гостя. Она долго думала, внимательно всматривалась в лицо мальчишки перед тем, как вынести вердикт. — Ты, Рома, взмах ножа. Когда лезвие рассекает воздух. Опасно, но не известно, заденет или пролетит мимо. Это несёт в себе и гибель и помилование. Истинное проявление силы и превосходства. Тебе так не кажется? Странная мелодия, ничего не скажешь. Но это не отменяет того факта, что Полина попала в точку. Она смогла так точно его описать, будто почувствовала… Неужели, она его понимает? Если это так, то эта встреча была предначертана им судьбой. Полина встала с дивана и лёгкой пташкой прокружилась по комнате. Она мечтательно запрокинула голову кверху и прижала руки к груди. — Я мечтаю о какофонии больших городов. Но ещё больше я мечтаю о свободе. Когда мне не нужно идти по маленьким тропинкам в лесу, чтобы попасть в школу, когда я могу без опасений выйти погулять на улицу, а там много новых и интересных людей, и мне бы не приходилось оглядываться на каждый треск ветки. Там столько возможностей, о которых здесь можно только мечтать! Консерватории, концерты, театры и оперы. Я слышала, что там есть даже уличные музыканты, представляешь? Ох, я бы очень хотела в город… Я чувствую, что там я смогу обрести счастье, а здесь… Девочка осеклась на полуслове и грустно посмотрела на Рому. В этих глазах плескалось отчаяние и даже боль, от которых самому Пятифанова стало плохо. — Я умру здесь, Ромочка. — Ты чего такое говоришь, Полина?! Нет, не умрёшь, ты, ты чего, ну Поля… Но было поздно, ведь слезы уже покатились по щекам Полины. Она стыдливо прикрыла лицо руками, не хотя, чтобы одноклассник во всей красе видел её слабость, но тот лишь в растерянности встал с дивана, даже не зная, что в таких случаях делают. Он часто видел, как девчонки ревут и истерят из-за всяких мелочей, но Полина никогда не плакала, он никогда ее такой не видел. А теперь, когда мог это лицезреть, понимал, что не может выносить ее слезы. Душа разрывалась в клочья, он буквально ощущал эту боль на физическом уровне. Рома решился приобнять девочку за плечи и осторожно усадил ее на диван, а сам сел вплотную рядом. Он гладил ее по спине, шептал неловкие слова поддержки, иногда умолкал, чувствуя неоправданные уколы вины, но самым ужасным была беспомощность, из-за которой Пятифанов ещё больше жалел девочку и ненавидел себя. Эта тупая детская беспомощность, когда не можешь изменить свою жизнь в лучшую сторону, потому что ты просто ребёнок, зависимый от всех вокруг. Ох, как же в этот момент ему хотелось заключить Полину в свои крепкие объятия, украсть ее из этой дыры, вместе с ней уехать в Москву, навстречу новой жизни. Но он не посмел. Через некоторое время Полина успокоилась. Ее плечи перестали дрожать, слезы уже больше не текли из прекрасных воспалённых глаз, только редкие всхлипы свидетельствовали об уже закончившемся внезапном накате эмоций. Девочка стыдливо посмотрела на Рому и тихо его поблагодарила. — Извини, что так получилось, — она нервно хихикнула. — Я совсем себя не контролирую. Даже не думала, что так разревусь. — Ничего страшного… Они сидели все так же рядом. Мальчик все ещё робко приобнимал девочку за плечи, а она положила голову ему на плечо. Щеки обоих вспыхнули настоящим огнем, а потом окрасились в теплые цвета невинного детского румянца, первой, но вечной любви. — Теперь понимаешь, почему мне нужно так много тренироваться? — прервала молчание Полина своими ещё немного дрожащим голосом. — Если я хочу попасть в Москву, то нужно быть самой лучшей. — Ты — самая лучшая, — твердо ответил хулиган. — В нашем поселке — может быть, но этого недостаточно, чтобы покорить столицу. — С чего ты взяла? — К сельским всегда больше требований, это как негласный кодекс. Если ты из деревни или маленького городка — нужно работать в два раза лучше, чем городские. — Да глупости это все. Ты с первого раза там всех очаруешь, вот увидишь. — Думаешь? — Уверен. На самом деле, — Пятифанов стыдливо отвёл глаза, ибо собирался во благо рассказать один из своих секретов, который мог натолкнуть одноклассницу на догадки. — Когда у тебя занятия по скрипке, я часто остаюсь в школе и сижу под дверью кабинета, слушаю твою игру. Иногда выхожу во двор и смотрю на тебя в окно. И знаешь, что? Музыки лучше я в жизни не слышал. Ты меня завораживаешь, и я не могу перестать слушать, как ты играешь. Я слышал и других скрипачей по радио и телеку, но только ты можешь задевать мою душу, а это — самое главное. Полина удивлённо воззрилась на гостя. Ее прелестные раскрасневшиеся глаза широко распахнулись, а нежные алые губы заманчиво приоткрылись. Она сначала с непониманием смотрела на Рому, а потом счастливо улыбнулась. — Правда? Неужели, мне удалось растопить сердце хулигана своей игрой? — Ну, выходит, что да. — О, это высшая награда для меня. И оба весело засмеялись. Напряжение исчезло так же резко, как и возникло. После радости Полины даже дышать стало легче. Она не скинула его руку со своего плеча и даже прижалась сильнее, будто они были самыми лучшими друзьями с незапамятных времён, будто уже давным давно знают каждый секрет и каждое чувство друг друга. Но хорошего понемногу, поэтому Рома, как истинный джентльмен, не стал слишком наглеть и все же убрал руку, просто поудобнее устраиваясь рядом со своей любовью. Он был рад, что подбодрил Полину, хоть для этого и пришлось сдаться практически с потрохами. А она девочка умная, уже наверняка поняла, что этот задиристый мальчишка по уши в нее влюблен. Но пусть лучше будет так, чем будут пролиты ее слезы. — Я бы хотел, чтобы ты мне когда-нибудь поиграла, — нерешительно заметил мальчик. — Хорошо. Только как-нибудь в другой раз, а то сам видишь, я сегодня не в форме, — рассмеялась скрипачка. — Но если очень сильно хочешь, могу сыграть на пианино. Они подошли к пианино, и Полина села на стульчик рядом с ним. Положила ноты перед собой, приготовилась играть. Но, как на зло, Роман, решивший облокотиться на музыкальный инструмент, потревожил восседавшую там Джоанну. Кошка тут же среагировала и с когтями бросилась на беззащитную руку мальчишки. Ромка взвизгнул от неожиданности и громко выругался всем известным бранным словом. Он тщетно попытался высвободить руку из мертвой кошачьей хватки, однако когти и клыки продолжали лишь сильнее впиваться в кожу. Полина подскочила с места и ударила кошку ладонью по загривку. — Джоанна, гадость какая! Пошла прочь! Сиамка капитулировала перед хозяйкой и скрылась в неизвестном направлении. А вот Ромкина рука была вся в царапинах и укусах, которые моментально начали кровоточить. Он собрал все мужество в искалеченную руку, дабы не показывать болезненных ощущений. — Негодяйка какая, — ругалась Полина. — На гостей моих кидается. Я ей покажу! — Да ладно, Поля, ну кого кошки не цапали, сама подумай. Ничего же страшного не случилось. — Случилось! Ты истекаешь кровью в моем доме, а я этого не потерплю! Где-то тут был йод… — Да не нужен йод. Все нормально. Йод для слабаков. — Нужен — нужен. Сейчас, вот он. Давай руку, боец. — Ладно. Должен признать, твоя кошка первая, кто смог меня нокаутировать. — Она сочтет это за комплимент. Снова дети сели на диван. Рома покорно протянул кровоточащую конечность своей пассии. Она взяла его кисть в свою маленькую нежную ручку и начала обрабатывать царапины ваткой, смоченной жгучей коричневой жидкостью, одновременно дуя на раны. Было больно и неприятно, но Роман совершенно не замечал этого, когда Полина была так близко. Ежевичный запах ее прекрасных волос одурманивал, действовал как наркотик, как обезболивающее растекающееся по телу. Она мило улыбалась и изредка поглядывала на Рому, тот улыбался ей в ответ. Потом, когда с увечиями от кошки было покончено, Морозова обратила внимание на костяшки одноклассника. Они были разбиты, кровавые корочки, покрывающие их, были относительно свежими. — Драчун ты, Рома. — Да с типом одним повздорили, я ему в зубья дал. — Почему же я не удивлена? Для профилактики Полина быстренько смочила йодом и эти болячки. Теперь Рома был полностью залатан и больше не имел возможности умереть от потери крови. Он внимательно осмотрел руку с коричневыми пятнами. Сколько он себя помнил, никто и никогда так не обрабатывал ему раны. Никому не было дела до разбитых об асфальт коленок и разодранных ладошек, когда ему было пять лет; всем было плевать, когда ему в восемь на ногу упала раскрытая консерва, и никто не замечает, что уже в двенадцать он возвращается домой с синяками и отбитыми кулаками. Но стоило какой-то кошке всего лишь выпустить когти на пару секунд, как Полина проявила невиданную заботу, вылечив это маленькое увечье. По душе разошлось тепло от играющих благодарностью струн. Эта чудесная девочка не перестает его удивлять, открывать в нем новое и прекрасное. Может быть, она и есть его ангел-хранитель. — Полина! Девочка поставила йод на место и повернулась к окликнувшему ее Ромке. — Что? — Я хочу дать клятву! Пятифанов вылетел из комнаты и вернулся спустя пару секунд. В его руке запорхала стальная бабочка, чье лезвие в тот же миг прошлось по левой ладони. На тонкой детской коже выступила алая кровь. — Ты что творишь, я же только йод убрала! — Клянусь тебе на крови, Полина, — Рома очень внимательно посмотрел на девочку, которая с непониманием пронзала его взглядом. — Что когда мы закончим школу и станем взрослыми, я заберу тебя отсюда. Я увезу тебя в Москву, как ты мечтаешь, заберём твоего деда и кошку, будем все вместе жить там, в столице. Обещаю, что ты поступишь в самую лучшую консерваторию и станешь самой знаменитой скрипачкой в стране, а потом и в мире. Обещаю, что сделаю все, лишь бы ты была счастлива. Полина взяла его руку в свои и крепко сжала. Казалось, она вот-вот снова расплачется, но вместо этого она крепко обняла Рому за шею, всем телом прижалась к нему и шепотом сказала: — Спасибо. Рома кивнул и осторожно обнял ее в ответ здоровой рукой. Душа снова издавала чудесные мелодии счастья, такого искреннего и нежного, наполняющего сердце теплом и надеждой. Дети ещё долго стояли обнявшись, но вдруг раздался стук в комнату. Они моментально отскочили друг от друга и обратили свои взгляды на раскрывшуюся дверь. Харитон заглянул к ним и доброжелательно улыбнулся. — Ребята, пойдемте на кухню. Я тортик разрезал, чай попьем. Рома и Полина переглянулись и улыбнулись. — Хорошо, дедушка! Мы сейчас придем. Харитон кивнул и уехал на кухню, а Полина вновь достала йод и ватку. Когда с новой раной было покончено, мальчик и девочка пошли к старику. Они пили горячий чай, ели вкусный торт и просто болтали. Было так хорошо и так уютно, тепло. Рома почувствовал ту семейную обстановку, какая должна быть в каждом доме, в каждой квартире, ту, о которой он неосознанно мечтал всю свою жизнь. Вот так просто сидеть вечером всем вместе и говорить о таких, казалось бы, пустяках, но как же было хорошо внутри от такого обыкновенного счастья. Совершенно необъяснимо, как чужие люди за пару часов стали ему ближе, чем собственные родители. С ними он был всегда настороже, готовый обороняться и прятаться, по необходимости вылезать через окно и уходить подальше от мрачного места под названием «дом», куда не хотелось возвращаться. Здесь же все иначе. Будь его воля — он бы остался здесь жить, любой ценой. Помогал бы Полине ухаживать за Харитоном, чистил бы лоток Джоанны, убирался дома и чистил снег во дворе, делал бы что угодно, ради такой вот жизни, чтобы просто сидеть рядом с этими людьми вечером, просто чтобы видеть Полину как можно чаще. Он бы все на свете отдал за такое блаженство. Странно, но метель за окном прекратилась. Стихли рев и вой, снежинки не мчались в потоках ветра, а медленно опускались на землю. В разрез с этим пришло не удовлетворение, а разочарование. После чая Рома смотрел в окно, надеясь, что метель разразится снова, ещё сильнее и страшнее, но ни единого намека на появление ветра. Тогда он угнетенно вздохнул и подошёл к Полине. — Мне нужно домой, — сказал он. — Метель стихла, отмазки для бати у меня больше нет. Извини, пожалуйста. Полина тоже грустно вздохнула. Она прекрасно понимала семейные обстоятельства своего одноклассника, поэтому не смела его задерживать и пошла провожать. Обувшись и надев дубленку с шапкой, Рома в последний раз посмотрел на сникшую девочку. — Если ты хочешь, я могу остаться. — Нет-нет, иди домой, все в порядке. Как-нибудь в другой раз. — Хорошо… Тогда, завтра увидимся? — Конечно, куда мы денемся? Ребята попрощались и Полина закрыла за другом дверь. Оказавшись на улице, Ромка сжал зубы и пошел по снегу домой. Он закрыл калитку и направился вдоль одинокой улицы, освещаемой тусклым светом фонарей. Шаги намеренно становились все медленнее и медленнее, ведь в сердце ещё теплилась какая-то надежда не покидать это место. Но ничего не происходило, лишь все больше снежинок оседало на шапку и плечи мальчика. Уже слишком далеко он отошёл от дома Морозовых, чтобы вернуться и остаться там навсегда. Мимо проплывали дома, все больше и больше жилищ отдаляло Пятифанова от милого его сердцу обители, а свет фонарей становился все слабее и слабее… — Рома! Мальчик дернулся и резко обернулся на громкий оклик. В конце улицы он увидел Полину, которая накинула на себя одно лишь пальто и бежала вслед за ним. Не раздумывая, Ромка кинулся ей навстречу. Они встретились под наклонившимся фонарем и остановились ровно друг напротив друга. — Что случилось? — спросил запыхавшийся Пятифанов. Полина тяжело дышала, не сводя глаз с одноклассника, после чего она подошла поближе. — Рома… Ты должен кое-что знать. Я больше не могу молчать… И тут это произошло. Руки Полины стремительно обвили шею Ромы и их губы слились в трепетном поцелуе. Мальчик обнял ее в ответ, со всей силы прижимая к себе. Он нежно целовал свою возлюбленную, так, как всегда мечтал, чувствовал ее тепло и… Любовь. Все струны в душе заиграли, слились в единый торжественный гимн, оглушительное звучание которого вибрациями распространилось по всему телу. Он вознёсся к звёздам, к самой луне от разрывающего его на кусочки счастья. Это был самый лучший момент в жизни Ромы Пятифанова, когда его самая искренняя и сильная любовь оказалась взаимной. Дети отстранились и смотрели друг другу в глаза, уже не боясь показать собственные чувства. Теперь было совершенно понятно, что все это действительно не глупая детская влюбленность, а сама судьба дала им шанс быть вместе, хоть и немного. Любовь была сильная и настоящая, а от того слепая, ведь ни Рома, ни Полина, в чьих мирах сейчас существовали лишь они двое, не увидели, как вместе с приближающимися шагами заканчивается их короткое счастье…

***

Антон Петров сидел за партой. Он ждал, когда прозвенит звонок на первый урок, повторял немецкие слова перед диктантом и изредка посматривал на окно, за которым густым покрывалом расстелалась по поселку утренняя тьма. Начиная с самого пробуждения, мальчика терзало какое-то смутное чувство тревоги. Оно усиливалось с каждой минутой, перерастая в настоящий страх. Не будучи по натуре своей суеверным, Антон списал это состояние на побочное действие таблеток. Это предположение помогло немного успокоиться и заглушить навязчивые мысли о том, что на сей раз это могло оказаться настоящим предчувствием. По прибытии в школу, Петров и думать забыл об этом, ведь проблема недоученной домашки оказалась на сей момент более существенной, нежели бешено колотившееся сердце. По мере того, как перевод и правильное написание слов прилежно укладывались в голову, возвращалось и это липкое чувство боязни. Нога нервно дергалась под партой, а сосредоточиться на последнем словечке в столбце становилось все труднее. Тогда мальчик решил просто записать его на руке, дабы впоследствии подглядеть, но тут в кабинет немецкого языка ураганом ворвался Бяша. Узкие глаза бурятенка округлились, в них плескались страх и паника, от которых темно-карий цвет превращался светло-кофейный. Уже всем сердцем чувствуя неладное, Антон вскочил с места и подбежал к Бяше. Тот схватил его за руки и сквозь пелену подступающей истерики заблеял: — Та-а-ам… Там на стенде… Ты видел, на?! — Видел что? Бяша, отвечай! Что случилось? Бяша попытался что-то выдавить из себя, но душащее начало плача не дало ему сказать ни слова. Тогда мальчишки выскочили из кабинета и понеслись по коридору к стенду. Они остановились и, ведомые страхом и предчувствием, растолкали небольшую кучку собравшихся школьников, пробравшись в первый ряд. Сердце Антона сначала остановилось, а потом медленно опустилось вниз живота. Ноги стали ватными, охладели, точно пропали. Он смотрел и не верил, что все это правда и происходит наяву, что это не сон и фотографии таких знакомых лиц висят сейчас здесь, перед его глазами.

ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК! Морозова Полина, 12 лет.

ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК! Пятифанов Роман, 12 лет.