Твоими руками

Чайлд любит его руки. Крадёт нежные поцелуи с изуродованной кожи, ведет щекотно пальцами по ладони, жмется бесстыже языком к страшным ранам — так осторожно, так аккуратно, каждый раз расплываясь влюбленной улыбкой, словно и не боится вовсе. Словно и не противно ему. Чайлд любит его руки — а Панталоне не может никак понять, почему. Он сам их ненавидит — страшной ненавистью, холодной ненавистью, одного только взгляда на старые шрамы и больные мозоли хватает, чтобы скривить презрительно губы. Это мерзко — Чайлд все равно касается их с таким трепетом, что Панталоне невольно пугается. Привыкнуть к его верности и восхищению все еще сложно — кто только позволил его обожанию обрушиться на эти уродливые руки. Даже сейчас — все никак от них не оторвется, жмется жадными-нежными поцелуями, обжигает горячими губами. Такой несдержанный. Даже в темноте спальни видно, как довольно он улыбается. — Не понимаю тебя, — чересчур громким шепотом вырывается внезапное — о, вот умеет же выбирать момент, ну кто будет перед сном будоражить и так вечно неугомонного Чайлда. Стоило сдержать свое болезненное любопытство хотя бы до утра. Чайлд замирает — все еще прижимаясь губами к коже, все еще удерживая его ладонь в крепкой-осторожной хватке. Только влюбленность в улыбке смешивается с чем-то хищным и почти страшным. Любопытство сдавливает горло едва не до боли. — Ты любишь мои руки. Почему? Он спрашивал это уже столько раз, а ответ всегда один и тот же. — Я люблю всего тебя. Конечно он любит, даже не скрывает этого — а если бы и попытался, Панталоне все равно бы понял, — обожание и любовь в его пустых глазах сложно не заметить, но. Но — только его рукам Чайлд уделяет столько внимания. Это не может не удивлять, несмотря на то, что Панталоне это нравится. Он все ещё хочет знать, почему. Чайлд воин, он наверняка привык видеть и раны пострашнее, и может поэтому ему не противно, и — и это никак не объясняет его восхищение. — Ни разу не видел, чтобы ты целовал мне ноги, — хмыкает, прищурившись — о, теперь он обязан выяснить точно, раз уж снова зашел разговор об этом, — а к рукам цепляешься постоянно. Что-то здесь не так, свет мой. Чайлд только бровь вскидывает и улыбается шире. — Мог бы просто сказать, чего хочешь, — и толкает его спиной на подушки, отрываясь наконец от рук и одним рывком закидывая его ноги себе на колени. Ох, неужели он и правда решил... Панталоне даже дар речи теряет, когда Чайлд нахально скидывает с него тапочки — ах наглец, ну куда он их под кровать то! — и скользит ладонью по ноге. Вот же мальчишка, лишь бы тему перевести и внимание Панталоне отвлечь! Несмотря на его (почти удачную) попытку, Панталоне сразу понимает, что причина этой страстной любви к его рукам все же есть. И Чайлд либо стесняется, либо специально его любопытство подогревает, либо. Панталоне не придумал еще одно «либо», которое могло объяснить нежелание Чайлда говорить. Сложно о чем-то думать, когда этот невыносимый наклоняется и жмется болезненно нежным поцелуем к колену. Едва не задыхается, тут же губы поджимает и ногой слабо дёргает — ну конечно, куда ему дёргаться, когда Чайлд так крепко держит его. Бесстыжий мальчишка. — Я хочу, — шипит почти, стоит Чайлду обжечь его несчастное колено очередным поцелуем, — чтобы ты наконец ответил на мой вопрос, Чайлд. Не играй со мной. Вот так, может хоть это на него подействует — никаких нежных прозвищ его привычным сладким голосом. Чайлд замирает сразу же, поднимает хмурый взгляд — улыбка кривится в усмешке. — Что в этом странного? — пожимает — дергает — плечами, — я хочу прикасаться к тебе. Проще всего делать это через руки, ты сам говорил, чтобы я не смел даже целовать тебя при ком-то, — вот же бессовестный, растерялся на мгновение и тут же за новое оправдание зацепился, — и я привык к рукам. Ну конечно, будто Панталоне так просто поверит. Он ведь помнит взгляд Чайлда, когда тот впервые увидел его руки без перчаток. До сих пор, правда, не может понять, что в этом взгляде было — казалось, Чайлд влюбился снова, только теперь не в Панталоне, а в его руки. Пора ревновать, что ли. — Ты лжешь, — не спрашивает даже — утверждает. Чайлд лжет. Чайлд знает, что Панталоне это поймет, и все равно зачем-то. Ну что он такого может скрывать — Панталоне ведь теперь ещё интереснее стало. — Лгу, — соглашается сразу же, — хочешь знать? Хорошо. Задерживает на мгновение взгляд — словно думает, стоит ли. Чайлд — воин. На его коже рядом с веснушками и родинками теснятся старые рубцы и только зажившие раны, рваные шрамы, следы чьих-то страшных-громадных зубов и полосы от чьих-то когтей. Картина привычная, но все равно тревожная, сколько на нее не смотри. Впрочем, помимо следов сражений на нем остаются ещё и следы, хм. Оружия. Как он сам говорил. Мозоли, синяки, сведенные судорогой руки — Панталоне только вздыхал, слыша об этом. Сам он, конечно, не видел ничего из этого, Чайлд либо носил перчатки, либо ходил с бинтами, вечно отнекивался, и. И. Ох. Неужели... А потом он стягивает со своей руки перчатку. Панталоне едва воздухом не давится. Знакомые следы — рубцы от электро, которые Панталоне не раз видел на его спине, и мозоли — это привычно, это он и ожидал увидеть, это даже не столь страшно по сравнению с тем, что он замечает после. Панталоне видел, какие шрамы оставляют когти и зубы чудовищ — то, что показывает ему Чайлд, выглядит ещё хуже. Его и так бледная кожа синеет на ладонях — словно бы пережеванных-переломанных, истерзанных кем-то или чем-то, грубо и слишком поспешно собранных обратно. Панталоне не может отвести взгляд от сотни мелких рубцов, от выпирающих костей, наверняка неправильно сросшихся, от бугристой кожи на паре пальцев вместо ногтей. У Чайлда изуродованы руки. — Поэтому я не люблю бумажную работу, — он усмехается насмешливо, с любопытством разглядывая Панталоне, — писать больно. Панталоне молча тянется к нему пальцами — осторожно, словно спрашивая разрешения, позволяя Чайлду оттолкнуть его наглую руку, но он только склоняет голову и раскрывает ладонь. Разрешает всё-таки. Так долго скрывал от него такое, и сейчас так просто и легко... — Ты должен был сказать мне раньше, — выдыхает он глухо, едва касаясь его ладони пальцами, ведёт осторожно вдоль старых шрамов, чувствуя под кожей неправильный излом кости, — я же столько раз тебя спрашивал... Все еще осторожно протягивает и вторую руку, обхватывает его ладонь уже двумя своими — Чайлд делал так же, когда касался его ладоней, — рассматривает внимательно, словно пытаясь понять, откуда такие страшные шрамы и переломанные пальцы. — Я не знал, как ты отреагируешь, — мягко отзывается Чайлд, расслабляя ладонь, — это больная тема для тебя. И правда. Панталоне и сам не знает, как бы отреагировал раньше — и все же... И все же. Он хотел бы знать. Панталоне жмется осторожно ладонью к его ладони, выдыхает судорожно от того, как это ощущается. Кожей к коже, шрам к шраму, мозоль к мозоли. — Откуда? — только и спрашивает, все слова внезапно растеряв. Чайлд медлит с ответом — не хочет рассказывать? Обычно он к своим ранам в меру равнодушен — словно забывает о той боли, которую они причинили, сразу после того, как все заживёт. — Бездна, откуда же ещё, — он улыбается одними губами — его глаза ещё темнее, чем обычно, — монстры в детстве раздробили мне руки. Моя наставница собирала их по кусочкам. Зажило не очень хорошо. Что-то жуткое и страшное есть в этой улыбке — Панталоне вновь опускает взгляд на их переплетённые руки. Он не хочет спрашивать, почему Чайлд не пытался исправить это — в конце концов, Доктор наверняка бы с этим справился, — сейчас не время для этого. Вместо этого Панталоне склоняется и целует осторожно его руку — так нежно, что у самого дыхание перехватывает. — И поэтому ты... — Я не чувствую ненависти к своим рукам, — мягко обрывает его Чайлд — Панталоне хмыкает от очевидного намека в его тоне, — я принимаю все свои шрамы. Даже такие. Скирк научила его этому — быть готовым к любым ранам, принимать эти раны и мириться с ними — это просто то, с чем он живет. — Тогда почему? Почему он так любит руки Панталоне, почему его так тянет к ним, почему он дарит им столько незаслуженной ничем любви — почему? Панталоне хочет знать, Панталоне должен знать — он ведь не сможет это отпустить и забыть, если Чайлд снова решит смолчать. — Я же говорил, — он снова смеётся — уже без своих жутких улыбок, обычным нежным смешком, — я люблю тебя всего. Вот же мерзавец — он и правда снова!..