Часть 1
29 июня 2023 г., 09:18
Эвтида прикована к свиткам с письменностью, изучающая иероглифы с особенной скукой. Её внимание сосредоточено на пожелтевшей от старости бумаге. Глаза из раза в раз пробегаются по лабиринту узоров и символов, пытаясь разгадать тайны, заключенные в них. Однако, несмотря на все её усилия, каждый раз, когда фиванка не в состоянии разобрать написанное, её веко нервно дёргается.
— «Среди иероглифов различают: одно»… что это такое? «Одноконсонантные знаки, обозначающие согласные звуки египетского языка — их около тридцати»… — она нервно морщится, изучая дальше, — «двух-трехконсонантные знаки, передающие мор»… чего? «Морфемы»?.. О, Боги, такими темпами я завтра же окажусь в Тимсахе… «идеограммы, обозначающие слова целиком и детермина… тивы — вспомогательные или непроизносимые знаки, уточняющие значения слов».
Девушка морщит лоб и всматривается в иероглифы, пальцами барабанит по столу в ожидании. И где этот чёртов некромант? Ах, точно — это ведь младший брат наставника, которого он периодически хвалит. Всё дозволено вне поля зрения Ремма.
— О, ты уже на месте, — шорох сандалий разбил угнетающую тишину, и парень склонился над Эвой, отставляя тяжёлую сумку немного в сторону, — как успехи, Эв-ти-да? — Рэймсс нарочно тянет её имя по слогам и тихо смеётся.
Писарь отложила старую рукопись по изучению иероглифов и подняла взгляд на соученика, — явно собиралась съязвить ему, — но в лёгком свете в глаза бросилась плетёная корзина из лозы, наполненная какими-то ягодами. Она принюхалась, ощущая запах свежей ежевики — неповторимое сочетание сладости и легкой кислинки, которое мгновенно наполнило воздух и вынудило её забыть почти обо всём на свете.
— О… откуда? — Эва протянула руку к корзинке, пальцами поддевая пару ягод и закидывая в рот, после чего изумлённо вскинула брови: язык сразу обволокла приятная пряная сладость и слабые ноты кислины, — Реммао же запретил брать что-то у местных из-за хвори, разве нет?
— Именно поэтому, Эвтида, — он присел рядом с ней, вынимая из саккуса кувшин с ячменным пивом, и две кружки, — ты прямо сейчас съела несколько ягод? То ли безумно смелая, то ли… совершенно бесстрашная, и, одновременно с тем, глупая.
— Лучше от хвори, чем от рук эпистата, — она пожала плечами, глазами пробегая по строчкам ровных иероглифов и снова морщась, почти не замечая графин хека, — откуда ты взял ежевику, Рэйм?
Рэймсс смеётся, — искренне и по-доброму, — звук слабо отражается от стен библиотеки Амона Ра; с пару секунд он стихает, и парень протягивает ей кружку с ячменным пряным напитком. На тонких губах юноши возникает едва заметная улыбка, излучающая, кажется, лёгкую умиротворенность.
— А где взял хек — не интересует? — подавляет смешок и наталкивается на удивлённый взгляд Эвтиды, — О-о-о, только заметила… невнимательная. Эпистата на заказе тоже не заметишь?
— Да чтоб этого Амена… — она хмурится, но лёгкий склад на её бровях сразу разглаживается, — Анубис утянул за собою в Аменти. Ха-а… кто бы ещё притащил пиво и ежевику в библиотеку?
— Не знаю таких, проблемная. А ведь я всего лишь знал, что ты станешь «капризной», как только папирусы в руки возьмёшь. Надеюсь, Ремм не заметит пропажи ежевики… — он разливает напиток во что-то, по форме напоминающее кружки — скорее всего, посуда только затвердела, ведь не сглажена даже, — ничего не хочешь сказать, Эв-ти-да?
Эва улыбается, прикрывает глаза, и, — так и быть, — решая потешить внутреннее «я» некроманта, продолжает:
— Рэймсс, ты лучший мужчина в мире.
Окислившееся, потемневшие серебряные кольца звякают об глиняный кувшин, и тёмно-карие глаза черномага округляются. Признаться, далеко не это он ожидал услышать: может, о том, что он знает, как найти подход к ней или развеселить — да, — но это… и всё же этот ответ Рэйм точно запомнит. И Эвтида тоже, но только видом проступающего смущения на смуглой коже.
— Выпьем за удачную работу в Фивах? — девушка выдавила лёгкую ухмылку, чуть отодвигая свитки в сторону и притягивая к себе кружку, — И, пусть услышит Сет, я говорю вовсе не о проклятой работе писарем.
— Присоединяюсь, — он коротко кивнул ей, пальцами поправляя густую тёмную косу, и, на пару с соученицей, сделал глоток хека, — когда ты уже определишься с направлением, Эвтида? Может, тебе стоит задуматься о некромантии?
Фиванка откинула голову назад и издала тихий звук, напоминающий хмыканье. Она отставила свою кружку на столе и уткнулась в папирусы, которые лежали перед ней, будто бы игнорируя вопросы Рэймсса.
— Я жду практики с мёртвыми, — кажется, Рэйм облегчённо выдохнул, — от Ремма пока только для Дии заказы. А мне не в радость ибогу пить, в отличие от неё… и стоило же мне рыться в её вещах, откопать это, и понятия не иметь, что делать с ней дальше.
Девушка взяла кружку пива в тонкие пальцы и, словно чашу с водой, осушила её за несколько глотков на глазах черномага; небрежно стёрла с уголков губ оставшуюся пену. Он почти беззвучно выдохнул, сочувственно рассматривая её; растрепал мягкие тёмные волосы Эвы, почти запуская в них пальцы, — пока ещё сдержанно, — и склонился к старым папирусам.
— Тебя так тяготят проблемы Дии? — Рэймсс сощурился и прикрыл глаза на пару секунд, — Проблемная Неферут. Для шезму ты… слишком склонна к эмпатии. Верховные готовы убивать друг друга из-за конкуренции и сдавать эпистату тех, кто перешёл дорогу, а ты…
Эвтида вздыхает, хмыкает и дёргает плечом, указывая взглядом на пустую кружку — намекает, что разговор на трезвую не завяжется. Рэйм, без лишних слов, доливает ей хека из кувшина, и себе тоже — серебряные украшения тихо скребут по глине, но Эву это не раздражает.
На секунду ему кажется, что расслабляет.
Молчаливое понимание некромантов превращает обычную процедуру разливания ячменного хека в кружки в ритуальный танец двух существ, слитых в единое целое. Будто бы они без слов договариваются о каждом движении и безупречно выполняют его.
Будто бы так Амон, — Бог-Творец, — задумывал.
— Её проблемы, Рэйм, — Эва делает небольшой глоток, — последнее, что тяготит меня в бесконечном списке. Пока что есть более значимые… вещи.
Белоснежная льняная ткань калазириса, тонко и изящно облегающая тело Эвтиды, прослеживается у краёв пятнами песка и пыли. На женских плечах лежит мягкая, светлая накидка, призванная защитить светлую кожу фиванки от солнца. В то время, когда она старательно разбирает иероглифы, выпивший хека Рэймсс непроизвольно поправляет кольца на своих пальцах, и нарасхват изучает не только ткань калазириса, но и саму Эву почти пьяным, нервным взглядом. Его брови удивлённо поднимаются и щеки ярко краснеют, когда он, отпивая еще пива, утыкается носом в письмена, но не может сосредоточиться.
— Тогда… я пью, чтобы мы оба получили много заказов, ушли от охотников из-под самого их носа, и…
— Сто-о-ой, — Эвтида мягко улыбнулась ему и подвинула свою чашку, которую Рэйм наполнил, — в одну кружку столько желаний не поместится. И?..
— И чтобы мы разбогатели.
Эва в знак некоторой досады вскинула брови и расстроенно развела руками. Кажется, сейчас она ожидала от него несколько большего.
— Так просто?
— А тебе лишь бы усложнить, — он тихо хмыкнул, и, на пару с девушкой, одним глотком осушил кружку хека.
Фиванка помотала головой и постаралась снять глупое наваждение: короткий взгляд на Рэймсса её почему-то очень смутил. Но радовало то, что он, скорее всего, этого не заметил.
Эвтида, которой понадобились свитки с другого стола, попыталась встать, но пошатнулась, почти падая назад и едва хватаясь за край стола. Сквозь тонкую льняную ткань калазириса она почувствовала грубые пальцы, что были достаточно уверенно сжаты чуть выше её бедра.
— Аккуратнее, — Рэйм нервно тянет её на себя и сажает на колени, поджимает губы и пальцами цепляет бретели платья, будто поправляет, спускает руки обратно. Эва заметно дрожит, сводит лопатки и ведёт плечами назад, — Неферут боится касаний?.. Забавно.
— Рэймсс, отпусти, — девушка дёргает рукой, на что он только сильнее сжимает ткани калазириса; она плотно закрывает глаза и мгновенно запрокидывает голову в попытке сбросить давящие на неё мысли, не думает, — по крайней мере, пытается.
Отчаянно старается не думать о том, что сейчас она, находясь в нетрезвом виде, сидит на коленях младшего брата своего наставника. Тот, кажется, не более трезвый, чем она, сжимает пальцы на тонком льне её платья, носом зарывается в тёмные мягкие волосы и, вытянув руку, проводит легкими прикосновениями по особо привлекательной женской шее.
Черномаг мягко поднял ладонь, едва щекоча сквозь калазирис рёбра, и пользуется тем, что Эвтида сдержанно смеётся, ёрзает с этого: двигается губами вдоль скулы и прикрывает глаза, смазано целует её плечо и шею.
— Что ты?.. — она дёргается снова, пытается встать, но не может, потому только оборачивается на него через плечо и наблюдает за пьяным взглядом, который изучает её, — Рэймсс… прекрати… прек-кра-ти.
— Да что с тобой, незримые Боги?.. — он тут же сместил руки, спокойно приобнимает её, и утыкается в обнажённое плечо. Эва, стараясь успокоиться, ворошит густую тёмную косу Рэйма у самого начала плетения, пускает пальцы к корням и едва сжимает, на что он шипит, — Такую наглость себе даже Реммао не позволяет, тц-ц…
— Может ты, наконец, отпустишь меня, ксóммак?! — она поджимает губы, недовольно сипит на египетском языке, и хмурит брови: знает, что не пустит её, — Пожалуйста?..
Он, словно песня призрачного ветра, тихо и решительно хмыкает под ухом Эвы, словно зовущий к чему-то большему. В воздухе замирает таинственное эхо его звука, словно растворяющееся в ночной мгле.
Руки Рэйма, крепко удерживающие лёгкую ткань калазириса, постепенно расслабляются под прикосновением Эвтиды. Тихая магия проходит сквозь их кожу, колыша их настороженные сердца, и они устремляются к друг другу, погружаясь в мир невидимых нитей и очень недосказанных желаний — особенно для девушки.
В этих мгновениях время останавливается, окутывая их сладким молчанием. Каждое дыхание становится глубже, каждое прикосновение — более волнующим и тревожным. Взгляды сливаются, словно две реки в одном океане (жаль, что не в одном кувшине хека!), и они понимают: они стали частями одного целого, соприкоснувшись с силой, что превышает их самих.
Он смотрит на неё с некоторым ехидством и колкостью, зная, что сейчас она не может отказаться.
— За поцелуй отпущу, — Рэймсс улыбается и сдерживает смех, на что Эва нервно выдыхает и мотает головой, считает, что это только наваждение или кошмар, — да ладно тебе, Эв-ти-да.
Под мягким прикосновением его рук, девушка сжалась почти в комок; нерешительно повернулась, встретив его взгляд, удивительно глубокий и тёмный, напоминающий мутное дно Нила (ассоциации у Эвы явно хромают) — такое же непроглядное и неизвестное.
Её губы подрагивали, отражая больше волнение, которое она ощущала, пожалуй, слишком чётко, чем хотела бы — в голове всплыла неприятная картина из детства, от чего Эвтида слабо свела лопатки.
— Ну что, Неферут?
Она запуталась. Не пожалеет ли?
Эва осторожно положила ладонь на шею парня, — пальцами специально коснулась кадыка, вынудив нервно сглатывать, — и, затаив дыхание, легко склоняется ближе к лицу с небольшой, но какой же ощутимой дрожью в руках. Её губы, нежные и теплые, едва касаются сначала щеки Рэймсса: медленно и осторожно, словно она страшится сделать что-то не так.
Поцелуй начинает получать несколько неловкий характер, когда губы фиванки наталкиваются на чужие губы, слегка запутавшись. Она несколько смущённо ёжится, отводит взгляд и через мгновение накрывает едва обветренные губы черномага своими.
Неумелый поцелуй, от ответа Рэйма, превращается во что-то более страстное и эмоциональное, и Эвтида начинает переживать каждое движение, испытывая искру тревожного возбуждения внутри себя — ей необходимо просто выбраться из его объятий.
— После ежевики губы не облизываешь… так даже приятнее, — он смеётся в губы, и почти нервно вздрагивает, когда оборачивается на шорох сандалий. Эва несдержанно смеётся, когда Рэймсс отвлекается на наставника, на что её бесцеремонно спихивают с колен, — Р-Реммао?!
Черномаг нервно осматривает стол — папирусы, почти пустой кувшин и, — какая радость, — ежевика из его запасов, и переводит взгляд на учеников.
— Иероглифы, смотрю, изучаете очень успешно…
