So hard to ignore ya

Щелчок спички о короб оповестил о том, что Ода собирается закурить. Здесь, в этой маленькой квартире, он по крайней мере мог чувствовать себя на своей территории. Скрипучие полы, старый чайник, неудобная постель — это место застыло во времени так же, как бар Люпин. Под покровом джаза и пыли осели воспоминания о первой встрече. Рецепторы защекотал фантомный запах крови. Оде было не привыкать к нему. И к табачному дыму. И к Дазаю, который иногда ступал тихо, будто тень, ни на шаг не отставая. Он остановился позади, в дверном проёме, и безмолвно наблюдал. Так что после первой затяжки Сакуноске склонил голову вбок, мягко кивнув. «Не против?» Он наверное мог бы проглотить всё, что втянул, если бы Дазай сказал, но тот лишь угрюмо кивнул в ответ. — Я уже не ребёнок, тебе не нужно спрашивать каждый раз. В комнате повисла тишина, разбавляемая едва слышным дыханием. Ода медленно перебирал бумаги на столе, так неторопливо, что между его пальцами застыли минуты. В другой руке он держал сигарету — она (уже целованная) снова и снова проходила длинный путь, чтобы коснуться его губ. Дазай думал, что глупо думать о чём-то подобном. Глупо думать. Глупо. И всё же он жаждал ответа, а потому сам двинулся к столу. — Одасаку. Когда и это осталось в тиши, Дазай решился развернуть мужчину к себе. Он положил руку на плечо и легко дёрнул. Нет. Рука зависла, не коснувшись и кончиков волос. Несмотря на недюжее терпение Оды, сегодня он не хотел его испытывать. Пальцы легли на прядь почти невесомо, пригладили, неуверенно. Дазай не задерживал дыхание, но оно замолкло, будто Одасаку снова его душил. Тот, кому он отдался бы без единого возражения, никогда не собирался его убивать. Мужчина наконец нашёл нужный документ и, не размениваясь на объяснения, сунул его в карман плаща, прежде чем взглянуть на взволнованного Дазая. — М? В этот момент слова во рту Дазая стали такими сухими, что он никак не мог их выдавить. Он перекатывал их языком по зубам, прижимал к нёбу, толкал наружу, но звуки никак не выходили, продолжая мелодию наскучившего молчания. Будучи эксцентричной личностью, Осаму мог бы сказать любые вещи. Тот жалкий нож так и торчит из стены на кухне. Большую часть этих старых бумажек стоит выкинуть. Всё в этом доме серое и неощутимое, будто пепел. Он не заботился о словах, ведь они нужны только другим людям. Много раз они стремились понять его — лишь теперь Дазай сам хотел быть понятым. Для этого он вздохнул поглубже и... Так ничего и не сказал. Как он должен описать то, что находится внутри? Возможно, ему стоит убить себя, просто чтобы показать? Ода этого не одобрит. Он смотрит внимательно, на тысячу секунд вперёд зная, что никто из них не сдвинется с места. Его лицо всегда задумчивое и спокойное, может, он застрял между прошлым и будущим. Разделив необычайную серьёзность, Дазай сжал ворот чужого плаща. Почти потянул на себя, но раньше этого мужчина сам к нему склонился. — Этот взрослый вместо возраста решил комплексовать из-за роста? — Вкрадчивый голос преодолел тишину, не нарушив её. Так, как Ода вписывался в этот мир, не вписывался никто. И Дазай весь тянулся к самой исключительной обыденности, и тьма цеплялась за него. На таком расстоянии чувствовался жар чужого тела. Нет, жар, исходящий снутри. Дазай хотел бы вырвать его из себя, но разве смущение и стыд это не нормально? То, от чего он всегда был далёк, липкими пальцами оставило розовый оттенок на коже: погладило по щекам, убрало волосы за уши, спустилось на шею. Секунды застыли, растянувшись в вечность, и каждую секунду вечности Дазай боялся разрушить. Расколоть Одасаку и уничтожить, как какую-то способность. Наконец, он сдался и повторил: — Я уже не ребёнок. Слова провалились в образовавшуюся пустоту. Ода и сам говорил, что их всегда недостаточно, однако теперь это ощущалось особенно остро. Как плохая шутка, вся эта ситуация встала комом в горле. Путей для отступления не было, и каждое утверждение должно было подкрепляться поступком. Тогда Осаму подался вперёд, одним броском поймав самонадеянную добычу. Он впился в его губы совершенно ненасытно, забыв обо всём на свете. Слишком грязно. Он накрыл рот Оды ладонью, нелепо уткнувшись лишь в неё. Что было правдой — голова совершенно опустела. Сакуноске ожидаемо отпрянул. В его взгляде не было ни отвращения, ни удивления. Его лицо осталось сложным и задумчивым даже после импровизированного поцелуя. Дазаю стало от этого смешно. Он привык просчитывать наперёд, но сейчас не мог представить ни единой лишней мысли. Подобно дикобразу, он ощетинился, готовый защищаться от любой атаки. А этот человек снова вовсе не собирался делать ему больно. — Я итак весь в твоём распоряжении, — между строк засела коварная мысль. «Не делай глупостей». А кто такой Дазай без глупостей? Он осторожно взял чужую ладонь в свою и поднёс к себе зажатую меж пальцев сигарету. В нос тут же забился удушающий запах табака. С ума сойти. Дым оказался обжигающим и противным, ошпарил горло, заполнил лёгкие. Дазай пробовал курить однажды, но это ему не помогло. В попытке сдержать гулкий кашель, он замер и прикрыл заслезившиеся глаза. Больно. Эта пронзительная и горячая боль обволокла всё внутри, принося одновременно нездоровое удовольствие. Сигарета и всякие последствия не имели смысла, если принадлежали Оде. И будь Осаму достаточно отчаянным, чтобы сжечь себя, он бы взял спички именно из его кармана. Слов снова не осталось, они перемешались с дымом и сизой струйкой вышли через нос (выжгли всю душу, так и не обретя смысл). Всё виделось излишним. Странный жест, засевшая внутри хрипотца, касания кожа к коже. Дазай никогда столько не думал о том, что все его движения могут быть расценены двойственно. Он играл на этом, играл на людях, в попытке обрести то, что они от него скрывали. А спрятанная истина лежала прямо на поверхности, в чужом. В его голосе, в его руках, в его сигаретах, в его плаще, в его стакане с виски. И Ода был этим пониманием. Таким открытым и чистым, что Дазая пугала одна мысль до него дотронуться. Запустив жадную ладонь в сокровенное, он рисковал сломать хрупкий инструмент, позволяющий Сакуноске быть рядом — саму волю к жизни. Невозможно себе простить такое. Ода глубоко вздохнул, прежде чем потушить и выкинуть сигарету. Дазаю всё равно, что говорить, пока это приносит выгоду. Он самый заносчивый парниша, которого можно встретить в мафии, нет, в Йокогаме. Хвалит подчинённых только за спиной, слушает лишь собственные желания и наслаждается издевательствами над окружающими. Как ребёнок, которого не одарили вниманием в детстве, а теперь он дорвался до власти. Далеки ли эти размышления от правды? В конце концов, ещё есть время всё исправить. — Если ты хочешь выпить, то пожалуйста. Нужна ещё сигарета? У меня есть, — мужчина прикрыл глаза и потянулся ладонью в карман. Будто закинул удочку, специально проигнорировав всю рыбу в пруду. Осаму неверяще уставился на мятую пачку и спички с логотипом "Люпин". Этот человек имел такое же хорошее чувство юмора. Или и впрямь тут же забывал, что с ним произошло. Дазай пару раз перевёл взгляд с предложенного набора на честные голубые глаза и обратно. Чем больше он требовал другого отношения, тем более по-идиотски звучал, и несомненно, Ода это видел. В этот раз он отодвинул ладонь Сакуноске и, приблизившись, больше не ставил преград. Ему пришлось вытянуться, хотя бы одной рукой оперевшись на стол — никаких попыток сбежать. И лишь после он мягко коснулся губами чужих. Сухо и очень обычно. Захотелось облизнуться. Одасаку пах горечью табака, потом и призрачной остротой кари, а его щетина неприятно кололась. Несмотря на всё это, Дазай вовсе не был разочарован. Казалось, что он попробовал на вкус жизнь. И в подобном виде она даже понравилась ему. Он устроил вторую руку на бедре, огладил выступающую косточку и практически вжался в Оду, заставив того потесниться к низкому столу. Документы, валявшиеся там в беспорядке, Дазай бесцеремонно сдвинул и скинул прочь. Макулатура. Даже если бы всё это дал ему сам босс, это не имеет значения сейчас. Осталось только важное. Тихое дыхание, расслабленное тело, покорившаяся и покорённая тишина. Дазай не знал, знает ли Ода, что их ждёт, однако мужчина вовсе не сопротивлялся, когда ворот его плаща скатился по плечам, сковав движения. Рукав и ещё один — светлая ткань скомкалась между поясницей и столом, а следом на груди распахнулась рубашка. Дазай действовал быстро, практически уверенно, как это должно быть в порыве страсти с людьми, которые столь близки. Но никакой страсти он не испытывал, да и вовсе боялся поднять взгляд. Он слушал кончиками пальцев размеренное сердцебиение. Один малейший знак, едва заметная просьба остановится, и он, подобно перу в чернилах, обязательно размажет пятно, не в состоянии оторваться от того, что приносит облегчение. И он конечно прекратит, вне зависимости от своих желаний. Одасаку смиренно ждал продолжения, словно с ним такого ещё не случалось и, только когда Дазай завис, наконец решил помочь. Расстегнул до конца рубашку, вслед пошёл и ремень на штанах. Хоть он и раздевался, но совсем не чувствовал себя постыдно. Наверное всё его смущение забрал себе Осаму. Бинты не помогали ему впитывать этот пунцовый цвет. В самый раз для работы на мафию, слишком юн, чтобы заняться любовью. Бывает такое?.. Ода принял его намерение так же, как принимал его всего вместе с необъятной пустотой и пугающей, холодной тьмой внутри. Он уже видел его ужасающие глаза, видел, как он работает без малейшей жалости, видел его боль, его худшее и его лучшее тоже видел, в отличие от остальных. Ничто не мешало ему посмотреть и на неловкие попытки получить необходимую ласку. Никто не мог постичь душу Дазая. Но ради себя, который хотел бы ради Оды, он вполне способен вывернуться наизнанку, позабыв собственные правила. Сбросив под ноги бедный плащ, Ода залез на стол, и затем избавился от ботинок и штанин. Роли явно распределились неверно, ведь он имел какой-то опыт, а Дазай вовсе нет. Впрочем, жаловаться было уже поздно. Когда на нём осталась только тёмная ткань рубашки, Дазай провёл рукой вдоль оголённой ноги, примяв тёмные мягкие волосы на голени, сжав бедро с внутренней стороны. Он выглядел немного растерянным, нежно пробегая пальцами везде, где возможно. Шершавая кожа в шрамах и родинках — карта последних сражений, своеобразные сигналы для того, кто ослеп, оставшись зрячим. Дазай читает их с невероятным рвением, будто ищет тайное послание. А на деле растирает, согревая: стопы, ямочки под коленями, пах с чёрными жёсткими завитками, косые мышцы напряжённого пресса и широкую грудь. Он тянется достать до всего, пока не встречается взглядом с Одой. Тот смотрит искоса, запрокинув голову к краю стола, и выглядит, как неприличное произведение искусства. Вместо мрамора тёплая кожа, Дазай целует её на пробу под ключицей. Ни следа. Кончик пера не касается бумаги — непозволительно. Осаму на взводе, как простой голодный мальчишка. Его пальцы дрожат, в его расширенных зрачках Вселенная, но Ода не разделяет такого восторга. Молчаливые губы расслаблены, а в глазах короткое извинение: "меня не привлекают мужчины". — Одасаку. Ты устал от меня? — Дазай доверяет своим чувствам, однако не будет так уж глупо уточнить. — Нет. В доказательство Ода взял чужую ладонь и сжал её на своём члене, неторопливо проводя вверх-вниз. Движения напоминали поучительную речь, и Дазай схватывал на лету. Он хотел сделать приятно. Он хотел сделать приятно себе, ублажив Оду. Сакуноске смотрел лишь на лицо. Задумавшись, он не видел ни мужчину, ни ребёнка. Только чернеющую тьму в паре зияющих ран. Эти чернильные кляксы хорошо выделялись на фоне бинтов, но казалось, что вот-вот тонкая оболочка лопнет, и тогда весь мир превратится в пустоту, совершенно бессмысленную и болезненную, как та, которая выстлала всё внутри Дазая. Эти мысли не слишком возбуждали. Среди темноты всегда ищешь хоть маленький проблеск света. Ода его не видел, но чувствовал. Послушная тьма, скрывающая огонёк надежды, имела ласковые руки и смущённый взгляд. Дазай придвинулся ближе и склонился, пытаясь поцеловать. Он не сомневался в теоретической части своих познаний, но всякий раз, когда он старался провести языком по чужим губам, Ода отворачивался, словно отказываясь его учить. Не всё сразу. Получилось лишь щекой потереться о колючую щёку и застыть, щекоча кончиками волос. Ода не жаловался. Ни на то, что его кости ломило от неудобного положения на столе, ни на то, что Дазай хранил для него своеобразные дальновидные планы, ни на то, что он не умел целоваться и прикасаться к другому человеку. Более того, всячески помогал юноше, пока тот не ощутил в зажатом кольце пальцев эрекцию. Не было слов, страсти, специфичных чувств по отношению к Дазаю. Скорее Ода хотел ему помочь, насколько возможно, но так и не научился вовремя одёргивать. Теперь отступать было поздно, да и не слишком-то нужно. Зайдя так далеко, только дурак бы вернулся назад. Щёлкнула крышка миниатюрной бутылочки с лубрикантом. Дазай вылил на ладонь весь, перед тем как продолжить. Он скользил от основания к кончику, гладил выделяющуюся складку натянутой уздечки и бархатно касался самой головки, боясь причинить боль. Их тела одинаковы, так что Сакуноске издал звук, похожий на удушливый смешок. Консультант в бутике подбирает ему лучший наряд, пока он сам удовлетворён рубашкой с рынка за углом. Беспощадно и очень далеко от необходимого. Ода сдался. — Ничего страшного, это не больно, — в этот раз он говорил о себе. Осаму оглянулся. В его глазах помимо упорства читалась явная обида. Всё, чего он хотел, до сих пор не было получено, и теперь Одасаку издевался над ним. Наверное не так уж плохо, что в мире есть человек, способный без последствий смеяться над самим Дазаем. Однако Ода и впрямь сжалился над ним. Привстав на локтях, он обхватил его за шею, настолько потянув к себе, что Дазай залез коленом на стол и устроился меж чужих разведённых ног. Один рваный вдох — горечь прямо во рту. Табак. Никакая зубная паста и жвачка не поможет. Вдох, вдох, вдох, вдох. Это не сигарета, но Дазай также задыхается. Язык Оды напористый, приятный, а его руки избавляют пуговицы белой рубашки из пут. Под ней худое тело в бинтах. Наощупь проступают рёбра. Без своей привычной одежды и плаща с широкими плечами, Осаму выглядит совсем нездорово. На нём грязная, серая ткань, кое-где просвечивающая розовыми пятнами. Он не собирался раздеваться, так что Ода тактично игнорировал раны, о которых не было смысла говорить. Дазай не перестанет. Откуда бы не взялись его шрамы и эта кровь, он никогда не будет аккуратен с собой, никогда не будет заботиться о таких вещах. Ода успокаивающе погладил полоски бинтов, а затем быстрым движением расправился с чужим ремнём. Он целовал Дазая вновь и вновь, пока тот не смог достойно отвечать. Жарко и неудобно. Одной рукой Одасаку заставил его прижаться практически вплотную, а второй бесцеремонно залез в боксёры, выудив липкий, твёрдый член. Кто-кто, но Дазай определённо страдал от возбуждения с самого начала. Он издал непонятное мычание, когда оба ствола оказались зажаты в одной ладони. Даже находясь сверху, он больше не руководил процессом. И совершенно об этом не переживал, лишь помог обхватить ногами свои узкие бёдра. Бедный стол под ними скрипел и пошатывался, а тишину кроме шумного дыхания наполнял звон металлической пряжки. Два человека в тени пасмурного дня там, где не может быть никого лишнего. Холодный и серый дом, сдержанный, серьёзный Ода. Он занимался этим с глубоким пониманием дела, будто на его щеках не образовался приятный румянец. В темноте виделось плохо, Дазай хотел в это верить. В то, что чувствует без слов, без знаков. А по-настоящему он точно знал одно — Оду никто не заменит. Пошедший по тропе грязи и беспросветной тьмы, спустившийся в яму, из которой нет выхода, облаянный паршивыми псами портовой мафии, он всё ещё оставался рядом. Дазай не мог, не смел отпустить. Ода единственный понимал и его, и его требовательную любовь. И пусть наверняка считал его практически шестым своим ребёнком, однако никогда не принижал. Вовсе не из-за страха или трепета. Своеобразный Ода весь для своеобразного Дазая. Никак иначе. Мир вокруг совсем не изменился. Мрак и голод, запах солёной воды, трупы, трупы, хруст фальшивых банкнот. Кто-то лжёт, кто-то молит, скалят зубы бродяги. Всё это Осаму впитал и заточил в себе. Утопил в беспроглядной пустоте. Но его он утопить не мог. И в глазах голубых есть смысл, а каштановые волосы на закате отливают тёплой краснотой. Руки по локоть в крови, но разве бывают такие хорошие люди? Разве бывают другие такие люди, в которых есть свет? Среди чёрно-белых картинок Дазай ещё таких не встречал. Однажды он сделал правильный выбор, хотя бы раз. Всего один раз. Ты. Мне. Нужен. Дазай снова долго не отвечал. На языке вертелись всякие ненужные слова, излишние нежности, которые, обёрнутые в само его существо, превращались в мерзость. Они никому не сделают ни лучше, ни легче. Потому язык он безжалостно прикусил. Несмотря на то, что тело наполнилось тянущей сладостью, он продолжал страдать из-за собственной головы. И Ода это чувствовал. Сакуноске, до этого не планировавший сильно цепляться за щуплого юношу, с усилием выгнулся. Впритык, живот к животу. Он ощутил грубую ткань бинтов вместо упругой кожи, и то, как бёдра Дазая дёрнулись навстречу. Двигать рукой в подобном положении было куда сложнее. Ода поднял взгляд. Такой невинный и печальный, будто не он сделал всё это сам. Зато Дазай его понял. Подхватил поудобней, ногтями оставляя полумесяцы, и вжал в себя без возможности отвертеться. От каждого толчка дыхание нещадно сбивалось, воздух ускользал не хуже времени, но чем меньше он мог вдохнуть, тем более соблазнительными казались чёрные силуэты перед глазами. Мысли вышибло единственной — ещё немного. В одурманенном состоянии Осаму посмотрел вниз. К влажному лицу Оды тоже липли мокрые пряди, а мягкий пурпур сполз до самой груди. На таком следовало бы оставлять цветы, губами втягивая кожу с солёной испариной. Разукрасить каждый сантиметр, изобразить цветущую сакуру на светлом фоне его кожи. Однако Дазай не оставил синяков. Он всё больше старался склониться и припасть к столу, сжаться, свернуться, сосредоточиться лишь на удовольствии. Наслаждение убегало от него, как яркая быстрая вспышка, мигая то тут, то там на задворках сознания. Пока кислорода совсем не стало. Горло стиснули чужие пальцы. Не больно. Болела только голова, окончательно лишившись воздуха. Эта боль разрасталась, подобно шарику, и гудела, и звенела внутри. Дазай почувствовал себя пустой кастрюлей всего на мгновение. Когда всё вокруг стихло и залилось тёмной пеленой, его голосовые связки напряглись, выпустив тихий блаженный звук. Он кончил. Ещё чуть-чуть и сознание покинуло бы его, но Ода разжал ладонь. И воздух залил глотку, смущающе, вытолкнув с тяжестью застрявшие там стоны. Одасаку прищурился, а его сердце отозвалось на соблазнительные манящие ноты. Он погладил Дазая по щеке и поцеловал в шершавое забинтованное плечо. Поддался. Обнял его за шею, прильнул доверчиво и нежно. Нет, только где-то в другом мире Ода был таким. Иллюзорным и безвольным перед его желаниями. — Дазай. Сакуноске трепыхнулся в стальных объятьях. Всё его тело затекло и оставаться в подобном положении больше не было смысла. Он мягко похлопал юношу по спине и затем притянул к себе, чтобы через усилие поцеловать. Руки и ноги распутывались, пот начал казаться холодным. Только губы ещё жгли, оставляя невидимые следы. Дазай не хотел останавливаться. Он смазанным движением провёл ладонью по груди Оды, вдоль живота, и попытался закончить начатое, сжав ещё эрегированный член. Однако Ода его остановил. — Дазай, — казалось, что он собирается сказать важное. — Достань из плаща сигареты. Осаму некоторое время глупо смотрел в ответ, прежде чем полезть вниз. Он едва слышно хихикнул. Ода закурил. Появилось время, которое словно из пустоты посыпалось обратно вверх, щекоча пальцы. Его Дазай использовал с умом и притащил небольшое влажное полотенце. Вообще-то, оно должно было использоваться для лица, он же им с аккуратностью вытер старшему живот и пах. Ещё немного и его право прикасаться к этому телу иссякнет, оттого руки сами собой блуждают по коже, скользя от испарины. Вверх и вниз, сжимая косточки таза и гладя выступы ключиц, в попытке сохранить память об этом хотя бы так. Чем дальше, тем хуже. Дазай ощущал в груди концентрированную необходимость лечь сверху и больше не двигаться, словно большой и наглый кот — Ода хорошо ладит с котами. Вместо этого он заправился поприличней. Кашлянул в ответ на рассеивающийся дым. Сизый туман распространился по комнате, стучась в закрытые окна, и за ним чужая похолодевшая кожа казалась болезненно бледной. Вскоре Сакуноске неторопливо сел на столе. Вид его был такой привычный и непринуждённый, будто не на нём из одежды осталась лишь расстёгнутая рубашка. В памяти Дазая в этот момент он отпечатался призраком. Таинственный и опасный, простой и при этом необычный, отстранённый, самый близкий. Сохраняя в себе эту двойственность, он не мог не привлекать внимание людей. По крайней мере, если они хотя бы немного наделены умом и любопытством. И Дазай был из тех, кто умнее и любопытнее прочих. Он лукаво улыбнулся — ребёнок, довольный своей шалостью. Однако улыбка растаяла на губах. Отчего-то прежняя безмятежность исчезла, а её место заняли ползучие грязные твари. Его мысли, прогрызающие дыры в сознании. Он к этому привык. И всё же в одно мгновение совсем забылся и позволил своему лицу стать таким же холодным, какой казалась эта комната теперь. Лгать перед Одой было малополезно. К счастью, тот никогда не требовал столько же, сколько другие люди. Пока одни говорили, что задавать вопросы это полезный навык, Ода имел кое-что получше. Он умел молчать. И пусть в его взгляде было много вопросов, единственный звук, который вырывался из его рта, это мягкие вздохи с привкусом табака. Что и сказать — призрак, поселившийся в его душе, приносящий облегчение и мучения одновременно. Дазай сам его тогда выбрал, сам же должен разбираться в том, что думает. — Ода, — он облизнул губы и нижнюю зацепил зубами, нервно. Кап-кап, песочные часы. Их шелест давит на мозги, но теряться не из-за чего. — Ты мне нужен. — Ода, — он облизнул губы и нижнюю зацепил зубами, нервно. Кап-кап, песочные часы. Их шелест давит на мозги, но теряться не из-за чего. — Ты ведь уже нашёл? Давай выпьем? Здесь всё равно больше нечего делать, лучше заглянем в бар. Одасаку, сосредоточенно застёгивавший рубашку, кивнул. На том было решено. На сегодня достаточно и ненужных слов, и нужных бессловесных разговоров. Пусть алкоголь, бодря и обжигая, вернёт всё на свои места.