Одно сердце на двоих

      Её ухоженные руки были тёплыми, почти горячими. Антонин любил прижиматься к ним щекой, прикрывая глаза в секундном блаженстве: кончики пальцев нежно поглаживали скулу, уходя в ворох тёмно-русых волос. Невесомые прикосновения умиротворяли, являясь панацеей от всех немыслимых проблем. Они были так нужны, что Антонин каждый раз молился о том, чтобы это длилось вечность.       Но всё обрывалось мгновенно: Анну Долохову будто невидимая сила выдёргивала из счастливого сна, после чего она нервно отстранялась от сына, смаргивая наваждение.       Антонин не знал, почему она старается так оградиться от него, уводя извиняющийся взгляд в пол. Не знал, почему она так эмоционально холодна с ним, тогда как её тело кричало об обратном. Не знал, почему она закрыла своё сердце, в котором постепенно угасал свет.       На глаза напрашивались горькие слёзы обиды, но Антонин назло своему внутреннему, отвергнутому родной матерью ребёнку улыбался: солнечно, широко, крича всем видом о своей любви.       И прощении.       Она вновь отворачивалась от него, запечатывая своё ноющее сердце на сотню замков, но он прощал. Она часами молчала, подливая себе вино в бокал, но он прощал. Она тихо плакала, избегая его взгляда, но он прощал.       Прощал, потому что любил. И как жаль, что любви одного на двоих недостаточно.       После переезда в Германию всё должно было наладиться: она пообещала ему, что они станут настоящей семьёй. И он поверил, оставляя часть своего пылающего сердца в России, следуя за той, кого любил больше всего на свете; за той, ради кого он был готов бросить всё.       Вот только почему он чувствовал себя совершенно одним в чужой стране?       Антонин понял это не сразу: первое время Анна правда старалась стать матерью. Она восторженно рассказывала о грандиозных планах на будущее, пылко со страстью посвящала его в свои мечты и много смеялась, благословляя своей пленительной энергией их угрюмую квартиру в Берлине. Держась за руки, они ночами гуляли по улочкам города, восторгаясь готической архитектурой старинных районов. Вместе ходили на скучные выставки, где Антонин получал по шапке за испорченные экспонаты.       Они много шутили, пели дурацкие песни, срывая голос, и ели клубничное мороженое, которое так сильно ненавидел Антонин, но любила Анна.       Казалось, они были счастливы: они стали настоящей семьёй, которой Антонину так сильно не хватало. Вот она — его прелестная мамочка — рядом с ним, любит его.       Казалось.       Антонин понял это тогда, когда осознал, что она ни разу на него не посмотрела за те две недели на новом месте. Её улыбка по-прежнему безупречно сияла на солнечном свете, завораживая и обольщая своей искренностью. Каждый жест источал ласку, окутывая трогательной, материнской заботой. И только в похожих на безжизненные глазах, отведённых в сторону, плескалась горечь, отравляя ядом чуткое сердце Антонина.       Было ли хоть что-то настоящее между ними? Существовала ли в их отношениях искренность? Антонин не знал, что ответить, ведь говорить он мог только за себя.       Единственное, что он знал: Анна правда пыталась.       Но, к сожалению, матерью так и не стала.       Внешне он совсем не был на неё похож. Анна — воплощение красоты, концентрация всего самого прекрасного, на что только способна вселенная. При свете её послушные светло-русые волосы отливали золотом, а глаза цвета свежескошенной травы источали первобытную, удушающую своей силой магию. Своим присутствием она сводила с ума людей, к ней тянулись сердца, безжалостно пропадавшие в тёмных уголках её истерзанной души.       Антонин был воплощением хаоса. Иногда он в шутку говорил, что такая изящная женщина, как его мать, не могла произвести на свет такое недоразумение, как он, но если бы он посмотрел на колдографию своего отца в молодости, то понял бы, почему Анна так старательно избегает его образ.       Андрей Долохов остался лишь историей, которую Антонину никто никогда не рассказывал. Он пытался узнать у матери хоть что-то, но быстро понял, что это бесполезно.       — Нет, — она устало опустила голову, прикрывая глаза рукой.       — Но почему? Я хочу узнать о нём большем, мам! — не унимался Антонин, присаживаясь на колени рядом с креслом, в котором сидела мать. Он попытался взять её за руку, но она резко отпрянула.       — Разговор окончен, Антонин, — отрезала Анна сквозь зубы, нервно вздыхая. Её начало трясти, и она потянулась за новой бутылкой вина, желая поскорее утопить свои мысли в багровой жидкости.       Антонин озабоченно проследил за её движениями: то, как много она пила, разбивало ему сердце.       — Я просто... — голос предательски дрогнул, сдавая обиду с потрохами, но Антонин не желал отступать. — Я просто не понимаю, почему ты не хочешь говорить о нём. Это мой отец, я имею право знать о нём что-то большее, чем просто имя. То, что он часть только твоей жизни, это нечестно!       Последние слова он практически прокричал, сжимая обивку кресла до посинения пальцев. Злость, обида и полное непонимание выступили со слезами на глазах. Почему с ним так обходятся? Почему он не заслуживает правды?       — Почему ты просто не можешь заткнуться? — Анна яростно смахнула бокал со стола и с трудом перевела взгляд, полный печали, на своего сына.       Антонин был абсолютной копией своего отца: та же искренняя улыбка, тот же хитрый взор глаз цвета индиго. Та же непосредственность и звонкий смех, отчего Анна медленно сходила с ума.       И видит Бог, как она этого боялась. Боялась полюбить. Боялась навредить.       Боялась вновь потерять.       — Прости меня, — она нерешительно прикоснулась рукой к мокрой от слёз щеке сына, ошпариваясь. — Это слишком тяжело, чтобы произносить вслух.       Его мать была загадкой, решение которой не существовало, но Антонин пытался найти ответ, сжигая остатки своей безответной любви. Он шёл на крайние меры, сдерживая жгучие слёзы, разъедавшие его кожу, вот только Анна отдалялась всё сильнее, обрастая таинственным туманом скорби по чему-то такому, что не в силах была озвучить.       Перед отъездом Антонина в школу она задумчиво посмотрела на него, будто бы давая себе последний шанс найти ответы на вопросы, которых не существовало, а затем молча обняла и поцеловала в макушку. Антонина переполняло счастье: зародилась надежда, что всё будет хорошо. Может быть, он был не прав? Может быть, он просто слишком надоедливый и маме нужно отдохнуть в одиночестве? Наверное, так и есть! Да и к тому же, она определённо соскучится по нему к рождественским каникулам, которые они должны провести вместе.       Она обещала, что они поедут вместе в Россию к бабушке.       Но снова обманула.       За два дня до каникул Антонин получил письмо, в котором бабушка, Ольга Ивановна, писала о том, что Анна приболела и не сможет приехать, поэтому Антонина встретит сама, и они вдвоём сразу же отправятся к ней домой. Это письмо моментально улетело прямиком в мусорку около кровати, на которой Антонин бесшумно плакал, колотя подушку в исступленной ярости.       Его снова бросили.       — Ба, что с мамой? — первое, что сказал Антонин, влетев в объятия своей дорогой бабушки.       Та тяжело вздохнула, прижимая к себе обеспокоенного ребёнка.       — Не переживай, солнце, ей просто не здоровится, — она пригладила непослушные волосы Антонина и поцеловала его в лоб.       — Но как же? — не поднимая взгляд, прошептал Антонин. Тревога вкупе с разочарованием хлестали по щекам сильнее декабрьского ветра. — Неужели она пропустит праздник? Почему она мне не написала?       — Так будет лучше, — успокаивающе, нежно. Ольга Ивановна поглаживала внука по спине. — Она не написала, потому что боялась тебя расстроить, солнце, но я убедила её, что всё в порядке. Слушай! А давай сделаем ей вкусностей и отправим совой. Ей будет очень приятно и она быстрее поправится, согласен?       Антонин согласно угукнул, зарываясь носом в воротник шубы бабушки. Он в Бога не верил, но готов был молиться, стирая колени в кровь, чтобы с мамой всё было в порядке.       Они взялись за руки и пошли вдоль по проспекту, разглядывая вывески магазинов. Ольга Ивановна специально коверкала немецкий, который знала в совершенстве, на что Антонин фыркал, с гордостью демонстрируя свои познания в новом языке и укоряя бабушку в незнании самых простых слов.       Искренний смех не прекращался — они наслаждались обществом друг друга. Антонин лучезарно улыбнулся после очередной шутки, посмотрев на бабушку, и Ольга Ивановна поклялась, что сотрёт с лица земли любого, кто посмеет убрать улыбку с лица её внука, даже себя, поэтому соврала.       Антонину не обязательно знать, что его мать пыталась покончить с собой сразу после того, как он уехал в школу.       Летние каникулы Антонин так же провёл у бабушки, ни разу и не повидавшись с мамой. По словам Ольги Ивановны, Анна уехала во Францию набраться сил и отдохнуть от работы.       Антонин пытался поверить в это, но почему-то каждый вечер его лёгкие парализовывало, и он начинал задыхаться в приступе паники. Всё тело настойчиво сковывал тремор, а желудок скручивало в рвотных позывах. Проносились страшные мысли в голове, которые не получалось убрать, и он колотил себя и колотил, пытаясь заткнуть внутренний противный вой, кричащий об опасности.       Почему она ни разу не написала ему? Почему она так боится его? Может быть, она просто его ненавидит?       Он не знал, но было больно. Больно так, что хотелось вытравить, вырвать с корнем всю ту любовь, что у него была. Он хотел не любить её, но не мог.       И поэтому готов был дать ей время на то, чтобы она полюбила его в ответ.

***

      Тринадцатилетний Антонин вернулся в Берлин на три дня, чтобы отпраздновать юбилей бабушки, которая должна была его вот-вот встретить. Он уже приезжал в апреле на собственный день рождения по настоянию Ольги Ивановны: она знала о его ситуации с однокурсниками и не хотела, чтобы он был один в свой праздник. И он был благодарен за то, что имеет возможность хотя бы иногда побыть в кругу любящих его людей.       Что насчёт мамы? Она так и не вернулась из своего путешествия. Да и присутствовала бы она на празднике, будучи в данный момент в стране? Едва ли.       Стоит ли говорить о том, что он постепенно смирился? Никаких писем за этот год прислано не было, он тоже перестал писать, больше не отправляя сову в неизвестность и не ожидая бессонными ночами ответа. Единственное, что он получил от матери, это подарок на день рождения, к которому была прикреплена записка, содержащая одну фразу: «С днём рождения, Антонин».       Антонин так и не открыл его, решив, что с него хватит. За эти два года без неё он сильно вырос, а его сердце практически утратило веру. Ещё одну ложную надежду оно не выдержит.       Перехватив тяжёлую сумку получше, Антонин взял ручку чемодана и пошёл на место встречи с бабушкой. От мысли, что ему снова придётся три дня прятаться от глупых приколов дяди Миши, стало дурно, но он тут же успокоил себя, едва заметно хмыкая: он тоже научился кое-каким приколам за этот год. Недаром преподаватели в Дурмстранге теперь перекрещиваются при виде него, а студенты сторонятся, из-за чего он прослыл самым отвязным изгоем во всей школе, телепортирующим врагов на Альпы.       Мысли вереницей закружились подобно потоку ветра, что резко ударил по телу Антонина, из-за чего он поёжился, мысленно проклиная себя за то, что не надел куртку. И почему он постоянно забывает о том, какая в Берлине мерзкая погода?       Наверно, потому что здесь он всё время проездом. Какова ирония.       Подойдя к месту встречи, Антонин осмотрелся и озадаченно нахмурился: не может быть, чтобы она опаздывала. Непунктуальность — табу в мире бабушки. Между прочим, на свидания, где женщинам принято опаздывать, она всегда приходила вовремя, чем раздражала мужчин.       О Боже. Антонин вылупил глаза, когда внезапно понял, что количество мёртвых женихов и непунктуальных подозрительно совпадает, неужели она...       — Здравствуй, сыночек.       Что?       Антонин решил, что ему померещилось. Он обмер в неверии, даже сердце на секунду замерло, пропуская удар. Внутри всё всколыхнулось: старая рана закровоточила с новой силой, высвобождая затравленную временем любовь.       Кровь в голове застучала, оглушая обидой и яростью ошарашенного Антонина, и он медленно повернулся:       — Сыночек? — прозвучало едко, но он по-другому не мог. Она стояла всего в метре от него. Всё такая же красивая, такая же родная, но в то же время совершенно чужая.       Почему-то теперь хотелось убежать ему.       Анна грустно улыбнулась, смотря прямо в глаза своему сыну, и Антонин чуть не расплакался: он уже и забыл этот взгляд.       — Ты изменился.       Антонин не сдвинулся с места, мёртвой хваткой вцепившись в ручку сумки, как за спасательный круг. Он был сконфужен, неловкость парализовала его тело, и лишь ярость застилала глаза.       — А на что ты рассчитывала? Что я брошусь к тебе в объятия? — Он ненавидел себя за эти слова, хотел разбить себе губы в кровь за то, что говорил сейчас. Но он так долго молчал, копя в себе обиду, что не мог замолчать. — Где ты была два года, мам?       Та сделала короткий шаг навстречу, но растерянно приостановилась, увидев, как Антонин затравленно попятился. Его глаза покраснели — он вот-вот готов был разрыдаться.       — Прости меня, — Анна нервно смяла платок в руке, вздыхая. Что-то в ней изменилось. Кажется, раньше она не была такой болезненно бледной. — Я так устала.       И это всё, что она могла сейчас сказать? Антонин был не просто возмущён — каждую клеточку тела пожирал чистый гнев. Он мечтал повести себя по-другому, мечтал рассмеяться ей в лицо и уйти, мечтал выбросить её из жизни так же, как она его. Но не мог, и Антонин судорожно вздохнул, смаргивая слезу. В очередной раз он принимал поражение.       — Зачем ты вернулась? Ответь мне, зачем? Чтобы снова бросить меня? Я не игрушка, — Антонин дёргано вытер предательские слёзы с подбородка, всхлипывая. — У меня есть сердце.       — Я вернулась, чтобы попробовать всё исправить, — тихо ответила Анна, отводя отрешённый взгляд. Её трясло словно осиновый лист во время урагана. — Можно тебя обнять?       — Ты уже пыталась, а потом бесследно исчезла на несколько лет, — отрезал Антонин, проигнорировав её просьбу. Анна дёрнулась как от пощёчины.       Как же ему было плохо сейчас. Плохо и безгранично мерзко не только от ситуации, но и от самого себя. Срабатывал будто защитный механизм: разум вопил о том, чтобы он бежал без оглядки, больше не доверяя свою жизнь этой женщине, но сердце говорило об обратном.       Он шумно втянул воздух через нос, окидывая мать взглядом с ног до головы: словно испуганный колючий ёж, она пыталась защититься от унизительных слов своего повзрослевшего сына закрытой позой и тягостным молчанием. Он видел, что ей неприятно, но каково было ему все эти годы? Почему о его чувствах никто не заботился, разбивая сердце вновь и вновь?       Лучше бы она не приезжала.       Антонин отпустил ручку багажа и нервно потёр глаза, судорожно выдыхая: до глубины души обидно, что в отличие от неё у него есть сердце, которым он вновь готов был поделиться.       — Обещай, нет, поклянись, что с этого момента всё будет хорошо, — требовательно произнёс Антонин срывающимся голосом. Ему показалось, что он сходит с ума.       Она определённо не заслуживала этой любви, не заслуживала его беспомощных слёз. Анна не заслуживала ничего из того, на что он был готов ради неё, и всё же Антонин помнил о своём обещании дать матери время.       Он не знал, что из этого выйдет, но терять было нечего.       — Клянусь, — твёрдо произнесла она, выйдя из оцепенения, и затряслась от тихих рыданий, почувствовав крепкие объятия сына, а затем тихо добавила: — Клянусь своей жизнью.       Антонин зажмурился, вдыхая давно забытый аромат лаванды: он ей не поверил.

***

      Просторный дом Ольги Долоховой сиял от количества убранства и оттого ещё больше напоминал дворец из старых русских сказок. Антонин обожал это место за то тёплое, родное волшебство, которым оно окутывало его, согревая широкими объятиями. Деревянный пол приятно поскрипывал, а в воздухе витал чудесный аромат домашней еды: у славянских волшебников не было принято заводить себе прислугу, поэтому каждый хозяин занимался своим домиком сам, совестно работая на репутацию среди соседей.       Однако Ольге Долоховой было совершенно наплевать на репутацию: она и без чужого одобрения знала, что лучшая в этой дыре.       Антонин прошёл в столовую, где кипела работа: все родственники собрались помогать бабушке с готовкой, постоянно переругиваясь и кидаясь продуктами. Он весело хмыкнул, уворачиваясь от летевшего в его сторону яйца, — вот она, его семья. Совершенно невыносимая, безбашенная, порой дикая, но очень дружная и сплочённая.       Оглядев этот дурдом, он наконец-то заметил бабушку, которая, как дирижёр, управляла процессом, и помахал ей, привлекая к себе внимание.       — Золотой мой! Приехал! Как же я соскучилась! — Ольга Ивановна сбросила фартук, измазанный в муке, и принялась расцеловывать пунцовое лицо внука.       — Блин, бабуль, мы же виделись в прошлом месяце, — пробормотал Антонин, улавливая хихиканье своих тёток, которые сейчас месили тесто на пироги. Он показал им язык.       — Ах ты засранец! Скажи ещё, что по бабке своей не соскучился, — она игриво ущипнула Антонина за пылающую щёку, подмигивая. — Прости, что не встретила тебя. Видишь, какой тут хаос творится? Они без меня бы и мокрого места от дома не оставили. Как добрались с дядей Мишей? Он тебя не сильно доста-       Будто смерч, в столовую влетел рыжий мужчина средних лет, падая на колени в мольбе о прощении. Его длинные рыжие усы, достававшие до подбородка, тряслись от страха, а глаза были виновато опущены.       — Оляша! Душенька моя, не убей! Но пацана нашего мы походу просрали.       Воцарилась тишина, которую нарушил лишь елейный голос Ольги Ивановны.       — Мишаня, — протянула она, специально растягивая гласные. Её глаза сощурились, а в руках неизвестно откуда появилась скалка, угрожающе постукивая по ладони. Антонин хрюкнул от смеха.       Михаил Иванович ошарашенно поднял глаза на источник шума, хватаясь за сердце, и всхлипнул:       — Ну вот, теперь его дух будет преследовать меня.       — Молись, чтобы я тебя не преследовала, — прошипела Ольга Ивановна, медленно направляясь в сторону своего младшего брата. Тот сглотнул, чувствуя угрозу жизни. — У тебя была лишь одна задача — встретить Тошечку. Что ты, болван, натворил?       — Здравствуйте, — донёсся голос с порога, и Ольга Ивановна затормозила, держа в замахнувшейся руке скалку. Она перевела взгляд и поражённо выдохнула.       — Анна...       — Это я встретила Антонина. — Она подошла к сыну и положила руки ему на плечи, Антонин еле заметно вздрогнул, опуская голову — непривычно. — Извините, что не предупредила.       Ольга Ивановна внимательно посмотрела на внука, подмечая его реакцию. Она спохватилась, убирая скалку и прогоняя взглядом Михаила Ивановича, а, подойдя ближе, поинтересовалась:       — Как ты, дорогая?       — Замечательно, — вымученная улыбка Анны пугала. Прежде живая, красивая девушка сейчас напоминала бездушную фарфоровую куклу. — Вы же не против, если я к вам присоединюсь на празднике?       Честно говоря, Анна застала ту врасплох. После того случая она перестала писать даже Ольге Ивановне, оборвав все связи, поэтому та понятия не имела, что происходит с невесткой: жива ли она? Всё ли с ней хорошо?       Печальное зрелище — с каждым годом она всё сильнее гасла, превращаясь в тень. Ольга Ивановна знала в чём дело и долго разговаривала с ней, пытаясь помочь, но в ответ лишь оглушающая воплями истерика.       Анна кричала, что та её не понимает. Ольга молчала, ведь в тот день не только Анна потеряла любимого мужа, но и она своего единственного сына.       Разница лишь в том, что кто-то нашёл в себе силы справиться, отдавая всю любовь другому, а кто-то замкнулся в себе, отвергая последнее живое напоминание о прошлом.       Боже, как же Антонин был на него похож.       — Конечно, дорогая, — Ольга Ивановна доброжелательно улыбнулась, надеясь, что не совершает ошибку. Что-то здесь было не так: Анна выглядела удручающе. — Двери моего дома всегда открыты для тебя.       — Благодарю, — уголок рта Анны неестественно дрогнул, и она, резко переключив эмоцию, крепко обняла своего сына, целуя в щёку. — А теперь вы, маленький мистер. Пошли прогуляемся по саду, я хочу узнать все главные новости!       Антонин нерешительно улыбнулся, не веря в то, что происходит: это точно его мама? Тело сопротивлялось противоестественной ласке, а в горле встал ком, но он решил: к чёрту! Даже если это будет длиться ничтожный промежуток времени, он хочет прожить его так, как всегда мечтал.       Весело захохотав, Анна потянула за собой сына, уводя того в безумный танец двух одичалых сердец.       — И чего она приехала? Сроду ей Тошик наш нужен не был, а тут любовью воспылала, — пробурчала одна из тёток, раскатывая тесто. — Нечисто это всё.       — Да ладно тебе, Клав! Лучше порадуйся за парня, вон как счастлив!       — Смех к слезам, знаешь? Как бы она мальчишку нашего не угробила.       — Типун тебе на язык, дура. У тебя вечно одно горе на уме, самой не надоело?       Ольга Ивановна перестала слушать своих болтливых сестёр, устремляя взгляд в окно. Вдалеке виднелись две фигуры: мать и сын, весело бегущие за руки вдоль сада. Она проводила их взглядом, полным замешательства, — в груди зародилась нарастающая тревога — и поняла, что с Анной было не так: вместо привычной пустоты в её глазах плескалось безумие.

***

      Подходил к концу третий день торжества, гости разошлись по домам, а уставшие домочадцы уже разбрелись по своим комнатам, и только Антонин с Анной сидели в гостиной, распивая чай с конфетами.       Эти три дня были сказочными, Антонин был просто на седьмом небе от счастья, получая те самые долгожданные заботу, ласку, а самое главное — внимание от матери. Вечерами она часами выслушивала его, забавно хихикая над глупыми историями, а на рассвете бегала с ним в лес, где они тревожили сонных мавок. Днём они танцевали под дождём в саду, распевая их любимые песни во весь голос, после чего полностью продрогшие уплетали шоколадное мороженое, которое так сильно любил Антонин. Она бесконечно крепко его обнимала, прижимая к груди, и оставляла задорные поцелуи в макушку.       Она любовалась его глазами, а он млел от её нежного взгляда, полного трепета и необузданных чувств. Её лёгкие касания были похожи на дуновение тёплого ветра в полуденный зной, и Антонин боялся больше всего на свете, что это когда-нибудь снова может прекратиться.       Потому что его мама впервые сказала, что любит его.       — Представляешь? Шкура освежёванного медведя! — воскликнул Антонин, энергично взмахивая руками. Его до сих пор распирала от недовольства та история с карнавальным костюмом. — И после этого он обижается, что я не хочу с ним общаться.       Анна полулёжа сидела на диване, обнимая декоративную подушку. Её черты лица были расслаблены, только кроткая улыбка давала знать о том, что она вовлечена в разговор.       — Да уж, дядя Миша тот ещё фрукт, — посмеиваясь, ответила Анна, и Антонин яростно замотал головой в согласии, важно жуя конфету. — Да и ты не промах. Вон как вчера натравил одинокую русалку на него. До сих пор чешуёй плюётся.       — А я предупреждал, что моя месть будет страшна, — гордо заявил Антонин, озорно подмигивая матери. Та в ответ помотала головой, прикусывая губу в полуулыбке.       — Не боишься, что он придумает чего похуже?       — Мам, ты чего? Я у тебя бесстрашный рыцарь! Ничегошеньки не боюсь, — заявил Антонин, ухохатываясь: ну и глупости! — Особенно после того медведя...       Анна наклонила голову, прищуриваясь. Антонину показалось, что её глаза поблёскивали от слёз.       — Спасибо, что позволил провести это время с тобой.       Не сопротивляясь порыву чувств, Антонин преодолел короткое расстояние между ними, садясь на краешек дивана. Та запустила пальцы в его непослушные волосы, начиная массировать голову.       — Я так не хочу уезжать завтра, — глухо пробормотал Антонин, прикрывая глаза.       Анна вздохнула, выдавливая безумную улыбку сквозь слёзы и прикусывая губу до крови. Её тело пронзила мелкая дрожь: она боялась.       — Может быть, ты останешься ещё ненадолго? — положив свободную руку сыну на грудь, она почувствовала биение его маленького сердца.       — Нельзя, мамуль. Если ещё пропущу занятия, меня отчислят, — Антонин широко зевнул, потягиваясь: дремота напала внезапно, но и не удивительно, ведь последние пару дней он едва ли спал, находясь в сносящей голову эйфории. — Уже так поздно, может спать? Вставать рано...       Анна запротестовала. Она отчаянно вцепилась в тело сына, прижимаясь щекой к его макушке.       Не сейчас, только не снова.       — Посиди со мной ещё немного, пожалуйста.       Антонин захихикал, выкручиваясь из мертвенно цепких объятий.       — Да я только с радостью, но ты же знаешь, что меня бабуля убьёт, если я просплю... — сонно пробормотал Антонин, вставая с дивана. Он улыбнулся, потирая слипшиеся глаза. — Спокойной ночи, мам. Я люблю тебя!       Она подожгла сигарету, горько смотря вслед уходящему сыну. Её искрящиеся глаза вновь потухли, обнажая уродливую истину.       — Спокойной ночи, Антонин. — Она знала, что видит сына последний раз, и, когда он скрылся из поля её зрения, тихо добавила: — Постарайся меня понять.

***

      Несмотря на дикую усталость ночь прошла беспокойно: Антонин ворочался, просыпаясь каждые пару часов. Он бредил, ловя жуткие галлюцинации в состоянии между сном и реальностью. Казалось, всё тело взбунтовалось против него, а разум потешался, играя в игры, граничащие с безумием.       Всю ночь ему снилась только она — её прекрасный образ принимал самые отвратительные формы, нападая на него из самых тёмных уголков обрывочного сна, доводя до сердечного приступа. Было тревожно и удушающе мерзко, ему чудилось, что он не спит — дрёма так искусно сливалась с реальностью, искажая видения.       Он задремал только под утро, потому что почувствовал призрачные, но такие нежные объятия матери, сопровождаемые холодным поцелуем в висок.       Окончательно проснувшись в пять утра, Антонин лежал и смотрел в потолок усталым взглядом, пытаясь понять причину его тахикардии. Сердце скулило, со скоростью света разгоняя кровь по телу, и он, поразмышляв, всё списал на сегодняшние кошмары, сбившие напрочь желание снова пытаться уснуть.       Ну и ночка. Врагу не пожелаешь.       И всё же гадкое чувство чего-то неправильного, чего-то настолько крайне мучительного, чтобы понять что это, не покидало его. Антонин вдруг подумал, что у него пропала часть сердца, свесив свои обязанности на горевавшую половину, работавшую сейчас сверх нормы.       Провалявшись в постели полчаса, Антонин со стоном встал — ему выезжать через час, впереди тяжёлый день, а он уже совершенно разбит. Оглядев собранные чемодан с сумкой, Антонин хмуро почесал голову: что же, у него есть ещё время, чтобы провести его с мамой. Интересно, она уже проснулась?       Умывшись и одевшись, Антонин поспешил спуститься на завтрак. Комната мамы была рядом с его, и он на мгновение притормозил около двери, прислушиваясь, но ничего, кроме тишины, ему так и не удалось услышать.       — Не проспал, гляди-ка, — Ольга Ивановна хитро подмигнула, встречая внука в столовой. Она поставила на стол поднос с пирогами и его любимую кружку с кошками. — Все вещи собрал?       — Да, — угрюмо ответил Антонин, откусывая пирог. На секунду мрачное настроение отступило: как же вкусно готовила бабуля! — А мама уже встала?       — Она не спускалась, — задумчиво протянула Ольга Ивановна, наливая ароматный травяной чай в кружку. — Надо бы её разбудить.       Антонин согласно кивнул, спешно засовывая остатки пирога в рот, и выскочил из столовой с невнятными возгласами о том, что он сам её разбудит.       — Подавишься же! — вдогонку крикнула Ольга Ивановна, подпирая щёку рукой. — Вот несносный ребёнок! Даже чай не попил.       Поднявшись на второй этаж, Антонин подошёл к комнате матери. Смахнув крошки с рубашки, он прокашлялся и тихонечко постучал, в нетерпении переваливаясь с пятки на носок. Ответа не последовало.       «Вот это она крепко спит, конечно. Вся в меня!», — озорно подумал Антонин и постучал ещё раз, уже усерднее, но в ответ вновь мёртвая тишина.       — Мам? Ты спишь? Я скоро уезжаю, мам! — крикнул Антонин, прижавшись ухом к двери, и даже задержал дыхание, чтобы хоть что-то услышать, но снова ничего. Да что ж такое? Может быть, она поставила чары, чтобы уберечь свой сон от шума?       — Мам? Мамуль! — снова попробовал Антонин, пару раз пнув дверь ногой. Он совершенно не понимал, что происходит. Дыхание участилось: а вдруг что-то случилось, и она не может позвать на помощь? А вдруг...       Антонин хлопнул себя по лбу за дурные мысли. Ну и дурак!       — Мам, прости меня, пожалуйста, но я вхожу! — толкнув дверь вперёд, Антонин заглянул внутрь. Мрак ослепил его: плотные шторы не пропускали и крохотного лучика раннего солнца, погрузив комнату в непроходимую мглу. Проморгавшись, Антонин увидел фигуру на кровати, тускло освещаемую светом из коридора, и облегчённо выдохнул — спит.       Аккуратно закрыв за собой дверь и прокравшись в темноте до кровати, он лёг рядышком, пытаясь разглядеть хоть что-то, но тьма была слишком глубокой. Он прикрыл уставшие глаза, расслабляясь под звуком мирного дыхания. Как же давно они не лежали вот так вместе!       Приятные мурашки пробежались по телу, вызывая лёгкое покалывание.       — Мамуль, уже утро, пора вставать, — полушёпотом произнёс Антонин, нежно потягиваясь. В нос мощной волной ударил странный, едва сладковатый запах, но он отмахнулся, подумав о том, что это очередные мерзкие благовония, которые мать так любит. Знаете, у каждого есть свои причуды. Опуская руку, он наткнулся на что-то... очень холодное, зябкое и твёрдое, словно камень. Хватило одного прикосновения, чтобы в страхе сесть, хватаясь за палочку. В ушах заколотило — что лежит в постели рядом с ним?       Осознание обухом ударило по голове: и как он раньше не понял? Всё это время он слышал только себя.       Нервно сглотнув, Антонин одним взмахом руки заставил шторы распахнуться, открывая взору свой самый страшный кошмар: он готов был увидеть всё что угодно, любую немыслимую тварь, но не белёсые, безжизненные глаза мёртвой матери, смотревшие на него с кричащим ужасом. Её некогда малиновые губы исказились в гримасе боли, оставив на себе лишь отпечаток запёкшейся алой крови, в которой была вся постель. И Антонин закричал так истошно и надрывно, что стекло в окнах вдребезги разбилось от того магического выброса, что произвела раненая душа ребёнка.       Потеряв всякий рассудок, он в страхе попятился, нелепо падая на пол.       — Нет... нет, нет, нет, н-нет, — неверяще затараторил Антонин, заикаясь. Он в парализующем приступе ужаса прикрыл рот дрожащей рукой, подавляя очередной вопль. Его тело колотило так, что дыхание сбивалось, прерываясь на удушливый хрип. С чудовищной силой прикусив ладонь, он жалобно замычал от невыносимой боли: физическую боль он не ощущал, зато его сердце обливалось кровью от того безумия, что происходило сейчас.       Сейчас он закроет глаза, а когда откроет, окажется, что это был просто кошмар, ведь правда? Ведь это не может быть реальностью, не так ли?       Открыв глаза, он едва слышно заскулил, натыкаясь взглядом на всё то же безжизненное тело матери.       — П-почему? — протяжно завыв в голос, он начал сотрясаться от безутешных рыданий, срываясь на скорбный крик. Жизнь вновь отвернулась от него, кидая на раскалённые угли его слабое тело. — Как ты могла? Что... что я тебе сделал?!       Свернувшись в клубок, Антонин всхлипывал и качался из стороны в сторону, как умалишённый, выдирая волосы на голове. Он начал физически ощущать то, как его душа разрывалась от горя, попав в пасть разъярённому чудовищу.       Это какая-то шутка. Этого не может быть. Не может быть, не может быть. Он поднял умоляющий взгляд на мать, будто из последних сил стараясь разоблачить кошмар.       Антонин забрался на кровать, истерично поправляя её испачканные в крови волосы. Его воспалённые, обезумевшие глаза смотрели сквозь толстую пелену слёз в её выцветшие, размывая кошмарный образ. Он завопил ей прямо в лицо, не замечая ошарашенную бабушку, которая прибежала на его крики и замерла в проходе, схватившись за сердце.       — Мама. Мамочка. Мамуля, пожалуйста, проснись. Умоляю тебя, проснись, — он рыдал так сильно, что массивная кровать сотрясалась от его бесконтрольной дрожи. Антонин, не отдавая отчёт своим действиям, схватил мать за плечи, пытаясь расшевелить её окоченевшее тело. Его взгляд переменился на глубоко отчаянный. — Пожалуйста, мам, только будь живой. Мне ничего больше не надо. Пожалуйста, умоляю, я без тебя не смогу.       Ему казалось, что он смотрел на неё вечность, прежде чем отпустить. В глазах потемнело и он снова упал на пол, потеряв равновесие. Последнее, что он увидел, прежде чем отключиться, — пустую бутылку рядом с кроватью с надписью «Яд».

***

      Похороны были сегодня. Золотой, украшенный бархатом гроб стоял в главной комнате, собирая вокруг себя скорбящих родственников.       Антонин сидел в углу своей комнаты, напичканный успокоительными и травяными отварами. Он смотрел в пол и чувствовал лишь кромешную, убивающую своей безнадёжностью пустоту.       Почему она так поступила с ним? Почему она снова соврала, лишая жизни не только себя, но и его? Ведь казалось, что всё наладилось. Они правда были счастливы те три дня, так почему она снова сдалась, ставя жирную точку в их истории?       Он был опустошён и раздавлен. Антонин думал, что не осталось ничего в жизни, способное его так сильно подкосить, но ошибался. Неужели он не заслуживает счастья?       Антонин хмыкнул: наверное, именно так его мать и посчитала, обрекая своим поступком на долгие годы саморазрушения и самоедства.       — Малыш, ты как? — Ольга Ивановна, облачённая в траурное одеяние, прислонилась к косяку. Как же она была огорчена и зла. Зла на его обезумевшую мать, зла на себя за то, что допустила такое, и всё же невыносимо горевала — Анна была ей как дочь.       В ответ он лишь неопределенно дёрнул плечами, не поднимая голову. Та вздохнула, присаживаясь на пол рядом с ним.       — Андрей и Анна познакомились ещё в детстве и с тех самых пор были неразлучны: вместе поступили в Колдовстворец, вместе выпустились, вместе путешествовали, вместе горели этой жизнью, зажигая огонь в сердцах друг друга, — начала Ольга Ивановна, предаваясь воспоминаниям. — А потом он ушёл так внезапно и глупо, забрав с собой всё то светлое, что было в Анне.       Она умерла в тот же день, что и её муж, став тенью прошлой себя. Ведь кажется, иногда люди любят слишком сильно, чтобы найти силы справиться с трагедией. Иногда становится просто невыносимо пытаться жить настоящим, имея маленькое напоминание, так сильно жаждущее любви, огонь которой погас много лет назад.       — Ты так на него похож, знаешь? — Ольга Ивановна трогательно улыбнулась, вспоминая своего Андрюшку таким же маленьким и шебутным. — Вы как две капли воды. Наверное, Анну это ещё больше подкосило, и всё же во всём случившимся нет твоей вины, солнце.       — Она просила остаться с ней, просила не уезжать, — глухо отозвался Антонин, поднимая затравленный взгляд на бабушку. — Если бы я... если бы...       Он шмыгнул носом, готовясь заплакать, и Ольга Ивановна прижала его к себе, проклиная чёртову судьбу. Проклиная себя за то, что не уберегла их обоих.       — Нет, малыш. Это ничего бы не изменило, — она устало вздохнула, закрывая глаза. — Мы не в силах спасти тех, кто этого не хочет.       Полное скорби молчание заполонило комнату удушающим ароматом. Антонин обдумывал слова бабушки, прислушиваясь к собственному сердцу: как назло, оно совершенно перестало отвечать, завернувшись в толстую, непроницаемую кору боли.       Он на секунду отстранился, отрешённо смотря на бабушку. Успокоительные — единственное, что держало его сейчас.       — Я хочу попрощаться.       Они молча спустились вниз, проходя сквозь толпу людей. Каждый смотрел на Антонина с сожалением, но он не замечал этого: его взгляд был прикован только к ней.       На её лицо наложили чары: уродливая гримаса исчезла, и она вновь была так же прекрасна, как и прежде. Светло-русые волосы так же отливали на солнце, поражая великолепием, а её любимое платье сидело просто идеально.       «Совершенство», — подумал Антонин. Совершенство, которое он так теперь ненавидит.       Ненавидит её такую потрясающую, словно королеву в гробу. Ведь теперь она больше не его, а её душа давно покинула тело, забрав с собой часть сердца Антонина.       Он судорожно вздохнул, наконец-то понимая, что значит выражение «одно сердце на двоих». Антонин опустил голову, касаясь щекой её кисти.       Её ухоженные руки были холодными, почти ледяными, и он зажмурился, роняя на них последнюю горячую слезу.