Humanity

Легкое летнее платье, украшенное тиснеными в ткани черными розами. Тесное настолько, что расстегнуть/застегнуть его без посторонней помощи поможет только чудо, легкими пальчиками пробегающееся между лопаток Кроули. Как шалый сквознячок, хлопающий дверьми, задувающий свечи, колышущий девичьи юбки. Ему холодно, и он жмется посильнее к обширному телу, одетому в грубую рабочую робу. Платьице настолько короткое, что идет по самой границе кружев тонких, как поверхностное натяжение воды, чулок. В ответ на зябкую дрожь Кроули перемазанные в почве пальцы скользят по его бедрам, слегка процарапывая капрон прилипшими к ладоням камушками. - Ой, извини, - вся грязь в ответ на шипение Кроули тут же испарилась, и он буквально задохнулся от прямого контакта с кожей совсем не вяжущихся с нелегким делом садовника нежных, ухоженных, пухлых ручек. Кровь вскипает от жаркого дыхания Азирафаэля в прорези расстегнутого платья; поцелуи жгучие, как прикосновения шокера. По лопаткам, там где полагается быть крыльям. Каждому позвонку до глубоко уходящего вниз выреза. Ладони также устремились вниз, обшаривая дрожащие колени, стаскивая с ног прилипшие к ступням туфли. Руки скользят по икрам, а губы трогают бедро около натянувшей трусы мошонки, и Кроули снова шипит, но уже как-то потерянно. По крыше бытовки вздорно барабанит дождь, демон сдувает с носа назойливую муху и сильнее прогибается в пояснице. Азирафаэль кусает его сквозь белье, останутся следы, да и катись оно все колбаской. Он просит еще и, ох твою же ж мать, еще. Никакого замысловатого жеста, щелчка пальцев, взмаха волшебной палочкой или чего-то еще в том же духе, но Кроули внутри становится влажным, аж течет. - Ангел… - это его рук дело. Наверное, опять напустил ему в анал какой-нибудь вкуснятины, ибо лижет он так долго, что будь у Кроули хвост, он свился бы трубочкой. Эта восхитительная грязь, что сияет не хуже начищенного нимба. Как же, бля, приятно, когда она в два стремительных шага завоевывает душу Азирафаэля, дает совести в табло, и та блаженно валяется, давая ему всласть насладиться властью над чужим телом. Запах вишни. Ну блять точно. Кроули не закатывает глаза, он крепко их зажмуривает. Удивляться некогда, там, где сейчас орудует язык Азирафаэля, он раскален до предела, хоть жопой адские котлы поджигай. Сделать это ему в рот. Натужиться, выдавливая лубрикант, слышать, как он стонет, забираясь языком поглубже и всасывая, пожирая его худосочную задницу. Кроули перестает понимать, что происходит, словно дьявольские вилы прокалывают его живот изнутри, и ему хочется большего, чтобы не кончить, как сопляк, от меньшего. Не то, чтобы это плохо, но: - Трахни меня уже. - Я не ослышался, мадам Аштарот? - Да, блять, не ослышался, - и все-таки глаза закатываются. Платье с розами, трусы, чулки, все оказывается в районе колен, а потом и вовсе исчезает, дабы Кроули мог раздвинуть ноги и отдаться Азирафаэлю максимально глубоко. Если трахать демона - это грех, то что такое трахаться с ангелом? Благословенье? Тогда счет равный. Хастур и Лигур назвали бы это предательством, позором, но Кроули с удовольствием послал бы их в задницу. Друг к другу. Ангел вжимает его в обитую вагонкой стену так сильно, что остается только хрипеть и заново привыкать к тому, какой у Азирафаэля большой. Почувствовав себя поувереннее, насаживаться на ангельский член, прокусывая острыми клыками собственную нижнюю губу. Херувим чувствует запах его крови, словно изголодавшийся зверь. Разворачивает голову Кроули к себе, языком залечивая израненную кожу. Вкус вишни, крови и его собственной задницы. Блять! Демон замирает на краю пропасти, шипя, как испаряющаяся на углях вода. - Н-не останавливайся. Нет, - просит он проникновенно, Азирафаэль пыхтит, двигаясь рвано и жадно. Ворчит гроза, льет как при Великом Потопе, будто райские пруды опрокинулись вверх тормашками, а молнии с упоением нахлестывают покатые крыши. Тело вибрирует, лопатки сводит от взъерошившихся под кожей перьев, но мягкие поцелуи успокаивают зуд, позволяя забыть о своей обреченной сущности и прилипшей к ней страху перед гневом - Сатаны или Господа, не важно. Очеловечиться окончательно, испытывая светлую, чистую благодарность к Азирафаэлю, окутывающую внутренности трепетным, совсем не похожим на костры Преисподней теплом. - Пойдемте, мадам. Кроули может абсолютно сухим оставаться под дождем, и все же Азирафаэль загребает его себе под мышку, накрывая рубахой. "Нянюшка" сутулится, торопливо одергивает свое черное платье и воровато целует "садовника" в щеку. Дождь постепенно превращается в морось, а потом и вовсе сходит на нет.