Ненавижу тебя любить.

Привкус блевоты во рту стал чем-то настолько же знакомым и привычным, как вкус дорогого виски и табака на языке. Головная боль была уже почти родной — он чувствовал, как накатывает каждый новый приступ. Каждый чертов раз. Сначала немного двоится в глазах, к горлу подкатывает тошнота. Двоится все сильнее и сильнее, и потом приходит она. Наваливается, словно безумная лавина на какого-то маленького, жалкого альпиниста, и напрочь хоронит тебя под собой. Заставляет тебя зажаться в самый темный и тихий угол квартиры, свернуться в клубок и тихо выть, надеясь, что хотя бы этот раз не сведет тебя с ума. Что хотя бы этот раз не уничтожит остатки твоего жалкого «я» и что ты не двинешь кони. В такие моменты не помогает ничего, кроме проверенного временем, простого, действенного и надежного «проставиться в вену». Нет, не стоит осуждать: не побыв на его месте, вы не поймете трагедии того, что ему приходится переживать. Первые разы попасть было трудно. Это дурацкое двоение в глазах сводило с ума не меньше, чем боль, и бесило не меньше, чем его бесконечные безымянные безликие бабы, тупые, словно палки. Даже больше. Потом стало проще: хочешь жить — умей вертеться, даже если вертеться тебе придется на хую твоей зависимости. Так себе сравнение, конечно, но иного у него и не было. Наркота — лучшее, что могло изобрести человечество, и он был благодарен Богу, Дьяволу, высшим силам, или кому там еще за то, что он мог получать дозу куда проще, чем подавляющее большинство нариков, с которыми ему, по долгу службы, приходилось работать. Они-то были куда хуже. Вонючие, жалкие, убогие, свалившиеся на самое дно жизни и социальной ямы, они были достойны лишь одного — пули в лоб, чтобы избавить мир от мусора. То ли дело он. Образованный, благополучный член социума. Скоро сыграет свадьбу с идиоткой, которую ему толкает батя, у него высокая должность, отличные достижения в своей профессиональной области, деньги. И неважно, что он ненавидел свою работу, своего отца, свою страну, своих коллег, свои достижения, своих баб, свою будущую жену-идиотку, и, пожалуй, больше всего он ненавидел самого себя. Зато он всегда любил идиоток и минет, но исключительно одновременно, потому что идиотки и минет сочетаются между собой также хорошо и славно, как сперма на теле женщины, как ксанакс и виски, как героин и быстрая езда, как инь и янь. Просто потому что идиотки без члена во рту не имели права на существование, омерзительные в своей тупости. И не то, чтобы он был образчиком мудрости и ума, но все эти телки, готовые сосать за что угодно из материальных ценностей, были ему отвратительны. Любви в природе не существует, счастье — миф, добропорядочные люди — идиоты. В мире правят деньги, и он это знал. Знал, и научился этим отлично пользоваться. Что же он тогда любил? Когда-то он любил меня, маму, и жизнь. Сейчас мы выросли и изменились, и теперь он любил только одно: наркотики. Он любил их так сильно, что такую любовь можно было бы воспеть в легендах или хотя бы стихах, но о таком не поют. И я бы тоже не стал, если честно. Он любил их как обезболивающее, как средство от скуки, как лекарство от боли и разочарования, как способ расслабиться, и я даже не знаю, какие еще эпитеты подобрать. Если бы наркотики умели сосать, уверен — он бы на них точно женился. Я не знаю, когда он стал таким. Не знаю, когда он успел озлобиться на себя и весь мир вдогонку. И, если честно, я не хочу знать. Кто-то может сказать: но ведь ты его брат! Разве ты не хочешь его спасти? Ты что, совсем не любишь его?! Я люблю, ребят. По крайней мере, очень любил когда-то давно. Но скажите мне — можете вы любить абсолютно незнакомого вам и неприятного человека, а? Вот и я не знаю, могу ли. К тому же, знаете ли, я тут немного умираю. Может, мне все же позволено не любить своего сиблинга и не тратить последние, может, месяцы своей жизни на спасение этого мешка с дерьмом? Как сами думаете? Ах, да, я совсем забыл рассказать, в чем сыр-бор. Sorry, guyes. Знаете все эти слезливые истории о миллиардерах, которые сделали что-то очень крутое, а потом вдруг оказались смертельно больны? Я знаю, знаю. Такие истории — моветон, и все дела, но, к сожалению, я — яркий представитель такой истории. Жалко, конечно. Если честно, я планировал пожить чуть больше, чем до тридцати с хвостиком. Ну, знаете, у меня были планы. Много планов. Я никогда не был удобным, не умел прогибаться под окружающих, а свое мнение почти всегда считал апогеем. Не стоит удивляться тому, что я был бельмом на глазу спецслужб? Ну, знаете, вся эта история с TrueTalk, и все дела?.. Я, если честно, умирать боюсь. Хотя, конечно, ткните мне пальцем в того, кто не боится, и я рассмеюсь, а потом плюну ему в лицо, потому что человек, который говорит о том, что смерти он не страшится — законченный лгун. Уж я то знаю. А ещё я не знаю Петю. Этого — точно. Мы ведь не очень хорошо разошлись пару лет назад. Он тогда увел у меня девушку, которую я любил. Петя никогда не был лапочкой, или типа того, и я привык. Отец его всегда любил больше, чем меня, и я знал это. Малой был — вечно обижался, потом привык, понял и принял. Почему-то бате был важен тот факт, что из нас двоих именно Петя был старшим. И плевать, что разница у нас была в полчаса — Петя всегда был лучше. Если честно, он всегда казался мне круче. Он был популярнее среди девчонок, он был сильнее, активнее, и все такое. И я завидовал. Сначала сильно, потом чуть меньше, но я завидовал. Всему: и тому, сколько девушек у него было, и тому, что папка его любил больше меня, и тому, что он был круче. Он был круче буквально во всем, понимаете? Сейчас, спустя годы, мне его жаль. Он, наверное, не хотел всего этого и точно делал все это не специально. Он не хотел быть круче, просто так вышло, u know? Наверное, он просто пытался оправдать надежды, которые на него возлагал отец, или пытался быть к нему ближе. Я не знаю. Правда. Не знаю.

Мне все больше кажется, что я ничего вообще не знаю.

Ах, да. Разошлись мы так себе. Петя трахнул Ксюшу, мою невесту на мой день рождения, на нашей кровати. И знаете, чем он оправдал это скотство? «Она тебе не подходит. Хотел показать тебе, что она с тобой только ради бабок». Спасибо большое, Петь. Если бы не ты, не знаю, что бы я делал. Может, любил бы ее дальше? Я не могу ненавидеть его, но не могу любить. Это не мой брат, не тот человек, которым я его запомнил. Я не знаю, почему я заговорил с ним тогда, в баре. Не понимаю, что мной тогда двигало. Может, я надеялся на то, что человек передо мной — тот самый Петька, которого я помнил и знал когда-то? Наверное, да. Наверное, я ждал, что он, как когда-то, обрадуется мне, обнимет так крепко, чтоб ребра затрещали, и взъерошит волосы. Я бы, конечно, бубнел, что он придурок, а он бы, конечно, не упустил возможности пошутить о том, что я выгляжу как пидор. Он постоянно так шутил. Когда я купил себе айфон не черного цвета, а красного, он глубокомысленно заключил, что я — пидорас. Я дулся. Мы даже повздорили. Знаешь, Петь, а я с тех пор только красные и беру. Тебе назло. Чтобы ты снова так пошутил. Я надеялся, что в человеке за барной стойкой найду своего брата, которого я так сильно любил, но стоило человеку за стойкой открыть рот, как я понял, что брата я потерял раз и навсегда, и что человек за стойкой — лишь тень того, кто когда-то был мне очень важен и нужен. Просто тень, причём очень страшная. Знаете же эти тени на Хиросиме от бомбардировок? Смотришь на них, и, кажется, будто нет в них ничего ужасного, но стоит только немного задуматься, и становится не по себе. Я не знаю, что я здесь делаю, Петь. Да и ты меня наверняка не слышишь. Понятия не имею, что ты там видишь сейчас. Ты счастлив? Что ты сейчас видишь? Что ты стал генералом? Что ты переродился во что-то великое? Я понятия не имею, что ты там сейчас видишь. Зато я вижу точно что-то другое. Я вижу жалкое подобие homo sapiens, которому я зачесываю волосы назад, чтобы ты хотя бы их не заблевал. От тебя несет синькой, потом, и я бы не удивился, если бы ты обосрался в приходе. Видел бы ты свою перекошенную рожу, Петь. Знаешь, как я хочу ее сфотать, и показать тебе, когда тебя отпустит? Может, хоть это заставит твою тупую бошку работать? Я не знаю. Правда, я не знаю, что я здесь делаю. Не знаю, зачем держу этого урода за руку, не знаю, зачем вытираю ему лоб. — Петь… Он поднимает на меня взгляд, и мне становится не по себе. Я никогда не видел таких глаз, клянусь вам. Я не вижу в них ничего человеческого. По подбородку течет густая слюна вперемешку со рвотой, он взмок, словно после хорошого захода в зал, его трясет, но его глаза… Я не видел таких глаз у людей. Ты человек вообще, Петь? Посмотри на себя. Жалкое животное. Ты не представляешь, как сильно я ненавижу тебя сейчас. Никто в мире не может так сильно ненавидеть, как я тебя сейчас. Да чтоб ты захлебнулся своей собственной блевотой. — Петь… попей, пожалуйста. У меня едва шевелится язык. Мне бы самому попить, ей богу, а то во рту так сухо, что я вообще не понимаю, как могу воспроизводить звуки. — Не хочу я пить. Господи, Титов, уебись о стену. Отвали от меня. Хуже мамки. Хуже мамки. Нет, Петь. Это ты уебись о стену, пожалуйста. Да так, чтоб насмерть, вонючий ты ублюдок. Ненавижу тебя, Петь. Я тебя ненавижу. Ненавижу. Сейчас выскажу тебе все. Чтобы ты знал. Выскажу тебе все, что думаю о тебе. Сейчас. Сейчас скажу… — Петь, пожалуйста. Тебе блевать уже нечем. Побереги ты желудок, — и пихаю ему под рот стакан, зажимаю нос и заставляю пить. Он за мои руки цепляется, пытаясь оттолкнуть, но в его нынешнем состоянии он слабее меня. Хоть когда-то он слабее меня. — Господи, Петя! Я не хочу, чтобы ты откинулся у меня на руках! Пей, сука, мудак, пей. И опять я говорю совсем не то, что думаю. Петь, я хочу, чтобы ты откинулся у меня на руках! Очень хочу! Он все же пьет, я помогаю ему выпрямиться, а потом и лечь. Глажу по мокрым, липким волосам. Что-то мямлю успокаивающее, пока он кроет меня матом, посылает куда подальше, пихает мои руки. Что я здесь делаю? Понимаете, я не хочу его видеть. Я не могу видеть его таким. Хочу придушить его, пока он в таком состоянии, утопить, не знаю, что еще, лишь бы не видеть его рожу, лишь бы не слышать то, что он несет. Я очень хочу хотя бы уйти отсюда.

Но не могу.

Вместо того, чтобы встать и уйти, я сижу с ним, как нянька. Вместо того, чтобы сказать ему все, что я чувствую, я успокаиваю этого ублюдка. Господи, умоляю, останови это безумие! Сколько можно надо мной издеваться?! Неужели мне мало моей болезни, мало того вороха проблем, которые я должен решить, неужели мне всего этого мало, и кому-то на небесах показалось смешным заставить меня возиться с великовозрастным младенцем? Какая-то неведомая сила запрещает мне делать и говорить то, что бы я хотел, клянусь вам. И от этого еще больнее. Больнее даже, чем видеть то, во что превратился когда-то самый дорогой мне в мире человек. Зачем ты так, Петь? Неужели тебе было мало всего того, что у тебя было? Неужели тебе было недостаточно любви, заботы? Что должно было с тобой случиться, чтобы ты стал ЭТИМ? Что должно было с тобой произойти, чтобы ты так сильно сломался? Я не могу починить тебя, Петь. Не могу. Умоляю тебя, отпусти меня домой. Я тоже хочу пострадать. Мне тоже больно, но мои таблетки держат меня в сознании, хотя сейчас я бы отдал все на свете, лишь бы провалиться в забытие и не видеть тебя. Я умираю, Петь. Не по своей воле умираю, как ты. Я, в отличие от тебя, умирать не хочу. Я очень хочу жить. Врачи вообще говорят, что я помереть уже должен был. Твердят, что я не «ушел» только потому, что жить хочу. В церкви эти уроды сказали, что Бог меня держит, потому что я что-то еще не доделал. Если Бог решил, что то что я не доделал — твоё спасение, то это самая убогая и жестокая шутка с его стороны.

Я ненавижу тебя, Петь.

Видимо, потому и нянчусь сейчас с тобой, да? Я бы посмеялся над этим абсурдом, если бы у меня были на это силы, но их нет.

Пошел ты к черту, Петь.

Я думаю так, пока убираю таз с его блевотой, выношу его и мою. Думаю так, пока накрываю его трясущееся тело пледом и ставлю окна на проветривание. Я думаю так, пока снимаю верхнюю одежду, которую я так и не снял за все это время. Думаю так, пока сооружаю себе спальное место на диване и ложусь. Думаю так, и это последняя моя мысль перед тем, как я провалюсь в сон.

Пошел ты к черту, Петь.