В шаге от смерти

Дело №4782-КС: «Пропавшая без вести». Статус: Приостановлено. Тело не обнаружено. Примечание старшего инспектора: Вероятно, уничтожено. [Приобщено к материалам дела №4782-КС как вещественное доказательство «Д»] Личный дневник. Последняя запись (фрагмент): [День ???] [Запись ???] «Пропавшая без вести». Моя визитная карточка для полицейских отчетов. Аккуратная галочка в графе «Закрыть дело». Им не найти меня. Я не пропала… Я — в клетке. В его клетке. Я вижу его… толстые пальцы листают дело. В его глазах лишь равнодушие. Ему все равно, что я пропала. Просто еще одно дело, которое нужно закрыть. Время остановилось. Каждая минута — пытка. «Терпи. Боль конечна.» Лгут. [Далее разорванный фрагмент, пятна бурого цвета, анализ подтвердил: кровь, группа AB IV] Голод сначала жжёт. Потом — тепло. Потом — ничего. [Страница порвана] Если кто-нибудь прочтет… [Последняя строка выведена с нажимом:] «ОН СМОТРИТ»

***

Запах старой бумаги, пыли и отчаяния, казалось, навсегда въелся в стены архива. Харпер откинула со лба прядь волос, оставив на виске серый след от пыли. Перед ней лежало дело №202 — «Самоубийство» Марка Симмонса. Официальная версия была аккуратной, как стрелки на бутафорских часах в её кабинете: несчастный любовник, прыжок с крыши, прощальная записка. Дело давно пылилось на полке, готовое к списанию в утиль. Но одна деталь не давала Харпер покоя — та самая, которую все проигнорировали. Фотография места происшествия. Прощальная записка, прижатая к асфальту каблуком дорогих туфель, не из тех, что носил Симмонс. На снимке был виден крошечный осколок стекла, блестящий в луже подле тела. Не от его очков — те нашли целыми в кармане пистолем. Все видели труп. Все видели записку. Никто не видел осколок. Её палец медленно провёл по увеличенной копии снимка, точно по шраму на карте. Она закрыла глаза, позволив цифрам и образам закружиться в голове воронкой. Высота падения — 32 метра. Скорость приземления — 80 км/ч. Угол падения… неестественный для прыжка. Для падения — в самый раз. 2 свидетеля, которые якобы видели прыжок. Их показания совпадали слово в слово — идеально, как отрепетированный спектакль. Слишком идеально. 1 осколок. Рифлёное стекло. Триплекс. Автомобильное. 98% вероятности, что его сбили на проезжей части и подбросили на крышу, чтобы имитировать самоубийство. Но 99% — это уверенность. Это истина. — Он не прыгал. Его сбила машина. Скорее всего, чёрный седан бизнес-класса, не старше трёх лет. Стекло фары правое, нижний край. Ищите машину со свежей вмятиной на правом крыле и следами крови в решётке радиатора. И найдите того, кто заставил двух болванов выучить один и тот же текст. Сотрудник архива, тощий мужик с вечно помятой физиономией, лишь флегматично хмыкнул: — Хоук, дело закрыто. Кому какое дело до какого-то осколка? — Мне, — ответила она, не повышая голоса. — Потому что мёртвые не кричат. Они шепчут. Нужно только услышать. Через неделю машину нашли в гараже у делового партнёра Симмонса. А ещё через день тот сознался в убийстве, совершённом в порыве гнева из-за сорванной сделки. Двое «свидетелей», купленных за пару тысяч, подтвердили версию следствия. Инцидент не попал в сводки. Подвигом его никто не назвал. Никаких орденов. Никаких благодарностей. Только через неделю сержант Морган вызвал её к себе. Швырнул на стол её же отчёт по делу Симмонса, на котором жирным шрифтом было выведено: «Дело №302. Переквалифицировано в убийство. Виновный задержан». — Чёрт возьми, Хоук, — пробурчал он, глядя куда-то мимо неё, в пыльное окно. — Кому ты вообще нужна со своей дотошностью? Угомонись. Но в его голосе не было злости. Было нечто иное — усталое признание. Именно в тот день Харпер поняла: её не уволят. Её назначат на самое грязное дело, какое только найдётся. Потому что тот, кто слышит шёпот мёртвых, рано или поздно становится незаменимым. И крайне опасным. Но шепот мертвых был редкой работой. Гораздо чаще приходилось иметь дело с тишиной. С тишиной, которая была громче любого крика. Тишиной пропавших. «Пропавшие». Все как под копирку: слезы, крики, мольбы: «Найдите его!». А потом — три варианта: разлагающийся труп в канаве, идиотское «уехал в закат» или, самое частое, — тишина. Нет тела — нет проблем. Просто очередной нытик, решивший сыграть в невидимку. Пропадают не люди — исчезает сочувствие. Сегодня какой-то мальчишка сам явился в участок. Сидел на вокзале, хрустел чипсами и давился от смеха, читая сообщения от «обезумевшей» мамаши. А Харпер потратила на него два дня. Два дня впустую. Новое дело. Фотография девушки. В её пустом взгляде — отражение той бездны, в которой она исчезла. В графе «Особые приметы» чья-то небрежная пометка карандашом: «Шрам на шее (след от петли?)» И размазанный отпечаток пальца — кто-то спешил замести следы. — Опять потеряшка? — коллега зевнул, ткнув пальцем в файл. — Брось, через неделю объявится. Сбежала с любовником или в запой ушла… — Или её размазали по стене, но всем, как всегда, плевать, — закончила за него Харпер. Ее усталый взгляд заставил коллегу поспешно отвернуться к компьютеру. Очередной вторник начался с собачьего лая и истерик из-за соседской музыки. Но сегодня всё было иначе. — Если найдешь труп — разбуди. Дверь захлопнулась. Кондиционер надрывно кашлянул, и капли ржавой воды упали на фотографию пропавшей. Теперь девушка тонула в буром болоте. За стеной раздался раздраженный крик: — Дамы, ваш Барсик либо сдох, либо нашёл себе более адекватных хозяев. Настенные часы замерли на 17:00. Как в тот день, когда отец принёс свой последний отчёт. С тех пор стрелки не двигались. До конца рабочего дня оставалось два часа. До первого глотка кофе — один. Сирена за окном разрезала монотонный гул офиса. Хоук прилипла к стеклу, следя за мелькающими проблесками синих огней. — Неотложка? Погоня? — её пальцы непроизвольно сжались. — Хоть бы стрельба! Хоть бы свежий труп! Чёрт возьми, хоть бы террорист в метро – лишь бы вырваться из этого бумажного ада… Лучше пуля в голову, чем ещё один день, похожий на предыдущий, в этой проклятой конторе. Тысячи однообразных дел. Сотни вызовов на пьяные разборки. Десятки бессонных ночей, проведенных за отчетами. Ни одного больничного. Ни единого опоздания. И ни капли удовлетворения. Харпер провела пальцем по шраму, тянувшемуся через ребра — безмолвное напоминание о лезвии маньяка из дела №302. Не больно. Почти. Она давно выработала иммунитет к боли. Именно тогда, после того случая, до неё и дошло: полиция не спасает жизни. Она лишь зачищает территорию после битвы. — Герои? — её взгляд упёрся в бурое пятно на потолке. Немой свидетель той памятной перестрелки. — Герои гниют на кладбище «Павших при исполнении» под одинаковыми плитами. Ящик стола поддался на 3 сантиметра — ровно настолько, чтобы просунуть руку и нащупать спрятанную внутри пачку сигарет. Ручки выстроились в безупречную линию. Три года в этом участке научили Харпер Хоук: если нельзя навести порядок в жизни — создай его хотя бы здесь. Каждая папка — по алфавиту. Каждая ручка — под углом 90 градусов. Даже пепельницу она опустошала ровно в 17:45. Сержант Фрэнк называл это «проклятием перфекциониста». Но каждая насмешка отскакивала от неё, как пуля от бронежилета Скрипнула дверь. Харпер не шелохнулась. Тяжелые шаги, легкая хромота на левую ногу — она узнавала эту походку с первых секунд. — Опять ночуешь в кабинете? Эш протиснулся в дверной проём. Как всегда, рукава рубашки небрежно засучены до локтей, а на костяшках пальцев — тёмные разводы пороха. Зажигалка щёлкнула в третий раз, высекая искры в полумраке. Он явно был на взводе. Грязный отпечаток ботинка расплылся прямо по папке «Дело №347-Б». Грязный отпечаток на фотографии детского лица, застывшего в безмолвном ужасе. Внутри Хоук заклокотал гнев. Он криво усмехнулся, окидывая взглядом её заваленный бумагами стол. — Тебе бы памятник отлить из бронзы! С надписью: «Самой усердной крысе бюрократического аппарата». Харпер медленно отложила ручку. Её взгляд встретился с его насмешливым лицом. Она знала, этот взгляд заставит его замолчать. Месяц назад именно она вытащила его из грязной подворотни, где он умудрился забыть свой табельный пистолет, оставив после себя лишь три дыры в стене и шлейф перегара. Сержант отстранил его от дел до тех пор, пока «парень не поумнеет». Интересно, он сказал это специально, зная, что этот момент никогда не наступит? — Ибупрофен в третьем ящике. Ваш вчерашний отчет о стрельбе — в мусорном ведре. Считайте, вам повезло, что он вообще долетел до урны. Дверь с силой захлопнулась. Хоук потянулась к нижнему ящику. Под папкой «Личное» лежали бутылка и пистолет без серийного номера. Стекло тихо стукнуло о металл. Не таблетки от головной боли. Не успокоительное для коллег, уставших от бессмысленной работы. На этот раз — только для себя. И только от себя. Кофе разлилось по столу, как кровь, сочащаяся из протокола №12 — того самого, который она подписала, зная, что «самоубийство» было искусно подстроено. Петли скрипнули снова. Харпер сжала кулаки, готовая сорваться. Но в дверях стоял сержант Фрэнк Морган. С ним всегда было хуже. Его лысина блестела от пота. Не от жары, а от страха. Фрэнк всегда боялся. Он нервно покрутил обручальное кольцо. Был давно разведён, но до сих пор не снял его. — Сто двадцать чашек кофе за месяц, — рявкнул он, бросая на стол отчёт. В кружке плеснулся кофе. — И дело совсем не в твоей любви к кофеину. Хватит ныть про бумажную волокиту. Теперь получишь возможность заняться настоящим делом. Харпер не дрогнула. Ни единого движения. Ни единого моргания. Это было её повышение. Долгожданное. Тот самый шанс, которого она ждала годами. Но теперь, после всего, что она видела, эта победа отдавала во рту вкусом пепла. — Я бы доверил это Эшу, но после того бардака в борделе, когда он чуть не устроил межрайонную войну… — Сержант нервно закашлялся, отводя взгляд. — Ты, Хоук, единственная, кто ещё не погряз в дерьме по самую глотку. — Очередная рутина, замаскированная под «особо важное дело»? — Не понимаю твоего отвращения к документам, Хоук. — Сержант тяжело вздохнул. — Но не волнуйся, офицер… Или, теперь уже, следователь. На этот раз… куда более интересное. Девушка ударила кулаком по столу. Скрепки в форме повешенных человечков — её утреннее оригами — разлетелись во все стороны, словно улики, рассыпанные по месту кровавого преступления. — Интересное? — Харпер медленно поднялась. — Три трупа. Три девочки. Их сердца остановились, а для вас это просто «интересный случай», чтобы отвлечь меня от мыслей о пуле в виске? Вы ведь знаете, почему я здесь. Почему я не сдалась. Он отвёл взгляд. — Ты, Хоук, уже по уши в дерьме. И у тебя остался только один выход… или пуля в висок. Выбирай сама. Но помни, выбора у тебя не было с того самого дня, как ты надела эту форму. Сержант бросил на стол новую папку. На её обложке алела надпись: «Дело №71. Переулок Спящих Воронов». На картах это место цинично числилось как Томас-стрит, но местные, знающие цену крови и страха, называли его не иначе, как Спящие Вороны. Томас-стрит — грязная щель между трупами заброшенных фабрик, где даже самые фонари гаснут к полуночи. Проклятое место, которое нормальные люди обходили десятой дорогой. И только вечно голодные вороны продолжали монотонно считать мертвецов. — Переулок Томас-стрит, Хоук — место, где даже крысы дохнут не от голода, а от животного ужаса. Позавчера три молодые девушки «легли спать»… и не проснулись. Их сердца… просто остановились. Настоящие трупы. Не то дерьмо, которое обычно всплывало в её отчётах: кражи, бытовуха, дела, закрытые «за недостатком улик». Черт возьми, да кто бы отказался от такого дела? Возможность вырваться из рутины… или билет в один конец? — Есть свидетели? — спросила Хоук, не отрывая взгляда от жутких фотографий. На снимках — мертвенно-бледные лица девушек, с синими, окоченевшими губами и широко распахнутыми глазами. Зрачки были расширены. — Двое. Молодая пара. Допроси их и доложи мне, — сержант Фрэнк бросил ключи от служебной машины на стол. Они звякнули, как кандалы. — Принято. Харпер застегнула кожаное пальто. Кнопки защёлкнулись под пальцами, как щелчок затвора пистолета. В нос ударил фирменный «аромат» участка на 5-й авеню в Филадельфии: въедливая гарь, прогорклый кофе и тошнотворный отголосок формалина. Этот коктейль запахов врезался в память три года назад, в день, когда она впервые надела форму. — У тебя всё ещё проблемы со сном? Она устало провела ладонью по лицу. Мешки под глазами, как и три дня назад, предательски выдавали бессонные ночи. — Если бы снотворное стирало память, я бы давно торговала им в подворотне. Морган фыркнул, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на понимание. — Знаю парочку аптек, где не смотрят на рецепты, — пробормотал он себе под нос, отворачиваясь к окну. На улице октябрьский ветер срывал с деревьев последние листья, швыряя их на крыши припаркованных полицейских машин. Дорога домой заняла ровно 40 минут. Хоук свернула на Спринг-Гарден-стрит, и в нос ударил терпкий запах жжёной листвы. Осень в Филадельфии всегда пахла похоронами. Дверь распахнулась прежде, чем Хоук успела нашарить ключ в кармане пальто. Сильви стояла в дверном проеме, лениво подперев косяк бедром. На ней была растянутая футболка с дерзкой надписью «Kiss me, I'm dead inside», а кончики пальцев были испачканы краской. — Ты сегодня рано… Квартира встретила девушку молчаливым укором. Обои, местами сорванные со стен, напоминали клочья ободранной кожи. На потолке застыли синеватые разводы — синяки после драки. — Я тут это… стены решила покрасить, — Сильви неловко махнула рукой в сторону полос облезлой голубой краски, напоминавших следы от дождя на грязном оконном стекле, — как в нашем старом доме… Помнишь? Хоук резко развернулась. «Только не сейчас», — прошептала она себе, скорее отчаянно умоляя, чем требуя. Но голубая стена уже встала перед глазами, навязчивым призраком прошлого, и она помнила её слишком хорошо. Именно такой была стена за спиной мачехи на её последней фотографии. — Повысили. Теперь буду тонуть в бумагах не за копейки, а за почти приличную зарплату. — Ух ты! — Сильви всплеснула руками, и капли краски брызнули на пол. — Значит, теперь у нас будут деньги на новые обои? — Теперь мой адрес официально будет – участок, стол, гора трупов и папка «Срочно». Харпер машинально поправила шарф, но холод пробирал глубже, чем могло любое зимнее утро. Последний раз, когда высокая температура приковала ее к постели, важное расследование сорвалось. — Вот вырасту и тоже буду работать. Я буду раскрашивать твои скучные бумажки! И приносить кофе с сердечком! — Не торопись взрослеть… Губы сами сложились в улыбку, но внутри все сжалось. Мысль о том, что Сильви однажды хлебнет этого дерьма полной ложкой, вызывала спазм. Эгоистично? Да. Но Харпер готова была продать душу, лишь бы сестра навсегда осталась здесь, среди голубых стен и детских иллюзий, где монстры приходят только во сне. — Я буду твоим партнёром! Ну как в тех сериалах… Только без стрельбы, ладно? — В наших сериалах стреляют чаще всего. Она достала из сумки коробку. Дешёвый торт в помятой коробке. В прошлом году он стоил на 10 долларов дешевле. В этом — 3 часа её жизни и место в отчёте как «несвоевременное прибытие на место преступления». Но Сильви засмеялась. Оно того стоило. — Я не смогла пройти мимо кондитерской. Из кухни донёсся лязг ложки о кружку. — Будешь кофе? Сильви знала её привычки до мелочей. Эта забота причиняла боль, которую не заглушить даже крепким кофе. — Сегодня без. — Ты без кофе, как зомби, — девочка улыбнулась, но даже её улыбка не могла скрыть круги под глазами, тонкие линии в уголках губ, которые выдавали слишком взрослое для ребёнка беспокойство. Чай отдавал лекарственной горечью — послевкусие вчерашних таблеток. Даже двойная доза не спасла от кошмаров. Харпер молча наблюдала, как Сильви делает глоток из её кружки. Всё тот же ритуал с тех пор, как шестилетняя девочка, встав на цыпочки, проверяла, не обожжётся ли сестра. — Я спать. Ты останешься? — Останусь. Пальцы сами потянулись к пистолету. Сегодня его рукоять казалась обледеневшей и невыносимо тяжёлой. Сильви остановилась в дверном проеме, повторяя жест своей матери — ладонь на косяке, взгляд через плечо. Даже интонация осталась прежней: — Не жги глаза за документами. — Постараюсь, — она натянула улыбку, уже зная, что через полчаса будет вглядываться в фотографии трупов при тусклом свете настольной лампы. Дверь закрылась. Девушка вытащила из-под клеёнки пожелтевший снимок: отец в новенькой форме, мачеха с праздничным тортом, она сама — с бантом в волосах. Девушка провела пальцем по обрезанному краю — там, где когда-то была коляска. Шрам на фотографии оказался ровнее, чем шрам на её душе. Пепельница была так же полна, как и её досье. Завтра добавится ещё один окурок. И ещё один труп. Она швырнула пачку сигарет в ящик стола, где уже лежала уйма таких же недокуренных. «Бросаю с понедельника» — эта фраза звучала так же фальшиво, как «Раскроем дело» на утреннем совещании Горькая таблетка прилипла к нёбу. Ночной дождь смывал с асфальта следы вчерашнего ДТП. Завтра никто и не вспомнит, что здесь кто-то умер. На стекле остались разводы — точно такие же, как на лобовом стекле, которое привезли на экспертизу накануне. Сон пришёл, но не принёс покоя. Только знакомый кошмар. Родители на берегу реки. Их рты раскрыты в беззвучном крике. Ледяная вода поднимается к горлу. Но в этот раз кошмар преподнёс новый «сюрприз» — маленькие пальцы Сильви, синие от холода, скользили по краю коляски, оставляя кровавые полосы на белом пластике. Вторая таблетка подействовала слишком быстро. Она не поняла, когда крики из кошмара стали звуками будильника, а хрип жертвы из последнего дела превратился в собственный стон. — Чёрт! — Харпер вскочила, хватая ртом воздух. 3:47. Она продержалась всего три часа. «Не жди», — всего два слова на клочке бумаги, пришпиленном к холодильнику поверх отчёта. Внизу — красная пометка патологоанатома: «Следов насилия не обнаружено». Пф, как будто смерть всегда оставляет следы. Туман лип к коже, как плёнка с места преступления — она знала, он скроет всё, кроме правды. Три удара в дверь прозвучали ровно между вежливостью и угрозой. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показать ствол пистолета в щели. Но вместо оружия — лишь бледное лицо девушки. Такое выражение Харпер видела сотни раз. Это был взгляд человека, который уже знает, чем заканчиваются визиты копов. Её лицо было чистым холстом — ни морщин опыта, ни шрамов жизни. Рядом с этим фарфоровым совершенством Харпер чувствовала себя потрёпанным учебником по криминалистике. Рядом с девушкой возник мужчина. Его взгляд она разобрала мгновенно: зрачки сужены (враждебность – 55%), брови сведены (недоверие – 30%), нижняя губа подрагивает (скрытый страх – 15%). — Это ведь вы… Харпер Хоук? — пальцы девушки впились в дверной косяк. — Следователь Харпер Хоук. Удостоверение забыла в участке, но вот шрам от ножа последнего подозреваемого — сойдет за пропуск? Девушка выдохнула так, словно петлю с шеи ослабили ровно настолько, чтобы можно было сделать последний вдох. — Проходите, — буркнул мужчина, отступая вглубь дома. Комната пыталась быть уютной, но это было безнадежно, как попытка согреть труп. Шаг вправо — упрешься в книжный шкаф. Шаг влево — зацепишь локтем абажур. Диван принял её вес с тихим стоном пружин. Обивка когда-то была бордовой, но годы выцвели её до болезненно-розового. «Похоже на дешёвый гроб», — мелькнуло у неё в голове. Профессиональный рефлекс настигал в самых неожиданных местах, и она мысленно поправила воротник несуществующего покойника. И запах. Корица из дешёвых свечей, воск для мебели и… да, ландыши. Дешёвый парфюм, призванный скрыть другие ароматы — пот, страх… ложь. — Чай? — голос хозяйки дрогнул. На кухне уже кипятилась вода. Значит, ждали гостей. Нежеланных. Хоук кивнула. Отказ вызвал бы лишние вопросы. А пока они будут готовить чай, у нее будет 5 минут на разведку. Она сделала глоток чая. Фарфор обжигал пальцы, но внутри она оставалась холодной. «Доброта — роскошь. А роскошь — для тех, у кого в портфеле нет трёх дел об убийствах». «Улыбайся, Харпер, — шипел Фрэнк Морган. — Ты же не на опознании». «Нет, — думала Харпер, глядя на молодую пару напротив, — я просто знаю, чем пахнет настоящая жизнь. И ито явно не корица». — Вы госпожа Чан и господин Лим? Она знала ответ. Долго зубрила имена с листка, который вручил менеджер. «Чан Ми-ён, Лим Дэхён…», — повторяла, пока буквы не врезались в память. У неё всегда была отвратительная память на имена. Фамилии прилипали к сознанию, как ярлыки на трупах. А лица оставались безымянными, если не пометить их воображаемым маркером: жёлтым — для шрамов, красным — для родинок. — Да, всё верно! Может, желаете чего-нибудь к чаю? Люди всегда выдают себя мелочами. Одни грызут губы, другие теребят пуговицы. Третьи, как Чан Ми-ён, превращают простой чаепитие в хаотичный ритуал самоуспокоения. Её пальцы метались по скатерти, будто искали спасительную соломинку. Хлоп-хлоп — нервное подравнивание края скатерти. Затем резкий бросок руки к вазе с печеньем. Беспокойство? Вина? Или просто тяжесть тайны, готовой раскрыться? — Не стоит беспокоиться. Харпер медленно поднесла чашку к губам и сделала глоток. Чай обжигал — ровно как тот утюг в деле №478, которым пытались скрыть следы пыток. Боль была старым приятелем, а дискомфорт — отточенным инструментом. Если не чувствуешь жара, то не чувствуешь и холода. А значит, не дрогнешь, когда это станет критичным. — Давайте перейдём к делу. Харпер положила на стол фотографию. Три улыбки, застывшие в последний момент: у одной в уголках губ засохла помада, у другой блестели свежие брекеты, третья щурилась от вспышки, не зная, что это последний свет в её жизни. На шее у одной из них блестел кулон в виде сердца. Теперь он лежал в вещдоке под №45. Её палец скользнул по глянцевой поверхности снимка, будто пытаясь разгладить невидимые морщины. Сколько таких фотографий она уже держала в руках? Она мысленно поставила галочку: это тридцать седьмая. Безликая цифра. Цифра не должна вызывать сжатие в груди. Пауза длилась ровно 3 секунды — достаточно, чтобы придумать алиби, недостаточно, чтобы продумать детали. Следователь слегка наклонилась вперёд: — Где это произошло? Расскажите всё. Даже то, что кажется вам незначительным. — Было поздно. Одиннадцать, может, ближе к полуночи. Мы возвращались домой… Тень от абажура легла на лицо Лима рваными пятнами, тонувшими в непроглядной темноте, то выхваченными болезненным жёлтым светом. Харпер не торопила. Пауза всегда интереснее слов. Что скрывалось за этим молчанием: боль или лихорадочный поиск правдоподобной детали? — Мы решили пройти через переулок Спящих Воронов — наш знакомый и короткий маршрут. Ручка Харпер скользила по блокноту, выписывая каждое слово. Скрип пера был единственным звуком в комнате, кроме прерывистого дыхания госпожи Чан. Чернила впитывались в бумагу, как кровь в асфальт того переулка — навсегда фиксируя каждую нестыковку в показаниях. — Они уже были мертвы, — прошептала девушка. — Когда мы подбежали… их окружали тени, точно волки, готовые растерзать добычу. Харпер не сводила с неё глаз. Слишком поэтично для спонтанного воспоминания. Значит, она уже прокручивала эту сцену в голове снова и снова. Или репетировала. — Других свидетелей не было? — Нет. — Странно, — её голос стал тише, но от этого только опаснее. — В таком районе, в такое время… Кто-то должен был заметить. Губы Чан задрожали, обнажая прикушенную до крови нижнюю губу. Бинго. Они что-то скрывают. И Харпер вытянет это из них, как занозу из гниющей раны. Потому что правда — как утопленник в городском фонтане: сколько ни маскируй водорослями, всё равно всплывёт вверх синими пальцами. — Было темно. Мы… мы не разглядели деталей... Темнота — избитая отговорка. Харпер слышала её сотни раз: люди всегда прячутся в тени, когда им есть что скрывать. — А что разглядели? Харпер отложила блокнот и подошла к камину, взяв в руки рамку с фотографией. На снимке молодая пара улыбалась на фоне того самого фонтана. — Вы сказали, что подбежали. Значит, видели их вблизи. На расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы почувствовать запах. Страх, кстати, имеет очень специфический запах. Сладковатый. Вы не заметили? Она поставила рамку на место и обернулась. Мужчина заёрзал. — Их… их глаза… пустые. А улыбки… будто они всё ещё кричали. — И никаких ран? Ни крови? Тишина растянулась, как резиновая перчатка на руке патологоанатома — вот-вот лопнет. Мысленно она отсчитывал секунды: один, два, три… На седьмой она совершила запланированный манёвр: отложила блокнот и медленно обвела комнату взглядом, будто проверяя, не соврали ли они и в деталях обстановки — Вы что-то скрываете. Не вопрос. Не предположение. Констатация. Господин Лим резко вдохнул. Но его жена перебила, слишком громко, слишком поспешно: — Мы всё сказали! Харпер медленно поднялась. Она знала силу собственного роста — когда её тень накрывала собеседников, они невольно вжимались в кресла, как преступники перед дулом пистолета. — Вы сказали ровно столько, чтобы от вас отстали. Ключи звякнули в дрожащих пальцах. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой — Хоук чувствовала её на языке, этот горьковатый привкус недоговорённости. — Мы… мы боялись, — прошептал мужчина. — Чего? — Что они вернутся… — Они? Глаза Чан затуманились — она снова видела тот парк, слышала плеск фонтана, чувствовала тот странный холодок. Её плечи содрогнулись в беззвучном рыдании. — Они смотрели на нас, прежде чем исчезнуть. Будто… запоминали. Они нас убьют! Харпер внимательно наблюдала за ними. Страх был настоящим. Но был ли он обоснован? Могли ли они просто принять случайный взгляд за угрозу? Или преступники и впрямь оставили им какое-то предупреждение? — Расскажите мне всё. Я не полиция. Я та, кто действительно вас защитит. Муж и жена обменялись взглядом — тот самый, почти незаметный диалог, который длится доли секунды, но говорит больше любых слов. — Мы… мы видели их раньше. За несколько дней до этого. Следователь перестала писать. Когда свидетель начинает говорить правду, самое важное было не записывать, а слушать. Бумага не передаст дрожь в голосе, прерывистое дыхание, тот самый момент, когда глаза становятся стеклянными. — Где? — В парке. Возле фонтана. Они смеялись, будто это просто встреча друзей. Но… — Но? — Но он не выглядел другом. Хоук перевела взгляд на мужчину. — Вы тоже это видели? Он кивнул. — Они вроде передавали им какой-то сверток… Небольшой, туго перевязанный. Девушка, которая принимала его, рассмеялась и сунула его в карман. — Вы бы узнали их снова? — Да. Она встала. Блокнот уже был убран. — Больше вопросов нет? — спросила госпожа Чан, и в ее голосе дрожала надежда, что это конец. — Ещё будут. Господин Лим искренне пожелал удачи в расследовании. Бросил, с каким-то странным выражением: — Берегите себя. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Она хотела закурить, но с напастью вспомнила, что бросила. Предполагала, что молодая пара врала. Не полностью. Но они знали больше. Это уже чудо, что они рассказали больше, чем те заученные фразы. Боятся? Или предупреждены? Харпер стояла посреди переулка, втягивая в себя воздух, тяжелый от сырости и чего-то ещё — чего-то, что не выветривалось даже после дождя. Страх. Он въелся в стены, в асфальт, в саму тьму, что клубилась между домами. Она закрыла глаза, представляя, как всё было. Крики? Борьба? Или тихий, стремительный удар в спину, когда жертва даже не успела понять, что уже мертва? «Нет, не так, — мысленно черкнула она красным. — Здесь что-то другое. Что-то, что оставляет глаза широко открытыми даже после смерти.» Она мечтала о том моменте, когда одним взглядом сможет прочитать по катышкам на одежде подозреваемого, где он был прошлой ночью, а по дрожи в голосе определить степень вины. Реальность, как всегда, оказалась прозаичнее её мечтаний: ни следов, ни улик. Лишь мокрый асфальт и лужи с дрожащими в них отблесками фонаря. Зачем обычным преступникам такая изощрённость? Если бы это были просто уличные бандиты, всё было бы проще: нож, грабёж, бегство. Но здесь… чувствовалась рука мастера. Идеальная чистота. Как в операционной. Только хирурги оперируют, чтобы спасти, а этот резал, чтобы скрыть что-то куда более страшное. Сержант Морган… Он должен был знать больше. Возможно, экспертиза уже готова. Возможно, в крови жертв нашли что-то, что не попало в официальные сводки. Харпер резко развернулась, решительно шагая к выходу из переулка. Спину пронзил холодок — не от ветра, а от выброса адреналина, резкого и знакомого. Мурашки побежали по коже, зрачки расширились, впитывая скудный свет. Тело само приготовилось к бою, еще до того, как мозг отдал команду. Тишина. Только капли дождя, стекающие по трубам. Пальцы сами сжались в кулаки — левый у бедра, где обычно кобура, правый у сердца, которое вдруг забилось чаще. И вдруг — голос. Голос скрипел, будто нож по ребру — негромко, но с той самой металлической ноткой, что заставляет кожу покрываться мурашками. — Нам велели убрать свидетелей… а она сама пришла. Какая удача! Засада. Значит, её ждали. Значит, кто-то предупредил. Холодная полоса пробежала по спине: а свидетели? Уж не стали ли и они мишенью? Бежать? Поздно. Мир сузился до этого проклятого переулка. — Кто вы такие? Что вам нужно? Тяни время. Хоть пару секунд. Думай, Харпер, думай! Тусклый свет фонаря дрожал, отбрасывая неровные тени на стены. В темноте двигались силуэты — плавные, беззвучные, как хищники перед прыжком. «И я их добыча?» — мелькнула ироничная мысль. Но в её голове уже крутилась другая: «А что, если это они сами попали в мой капкан?» — Тебе необязательно знать, кто мы такие. Голос его был как скрип ржавых петель — неприятный, царапающий. — Всё равно умрёшь в полном неведении. Рациональная часть мозга лихорадочно перебирала варианты: «Если это те самые убийцы — почему они раскрылись? Если нет — кто решил, что коп в переулке станет лёгкой добычей?» Пока она размышляла, тени сомкнулись вокруг. Их движения были синхронны, как у марионеток — десять пар ног шагнули одновременно, десять голов повернулись под одним углом. Но потом её взгляд уловил деталь. На ладонях у каждого — тёмное пятно. В полумраке его было не разобрать, но он явно не случайный. Татуировка? Или… клеймо? — Если вы так уверены, что я умру… — её голос прозвучал почти игриво, — то почему бы не рассказать мне перед этим что-нибудь интересное? Это риск. Но если они заговорят, то, возможно, совершат ошибку. А ошибки — это то, что всегда выдаёт преступников. Даже профессионалов. Хоук сразу поняла — этот человек не просто так вышел вперед. Грузный, с лысиной, блестевшей в свете фонаря, как отполированный купол. «Лысый» — мысленно окрестила она его, сжимая кулаки. Не ради дружелюбной беседы за чашечкой кофе они здесь собрались. — Нас не предупреждали, что она коп! Взгляд скользнул вниз — бейдж. Чёртов бейдж. Тот самый, который она ненавидела носить, но сегодня почему-то не сняла. Она медленно подняла глаза на Лысого. Его лицо исказилось. Самоуверенность испарилась. — Ничего не меняет. Задание то же. Темнота сгущалась. Их дыхание. Шарканье ботинок по мокрому асфальту. И первый, рваный шаг нападающего. Харпер взвела курок. Грохот выстрела отозвался эхом между стен — первый нападающий дёрнулся, но не упал. Бронежилет? Или просто адреналин? Они набросились одновременно. Удар в солнечное сплетение — будто взрыв гранаты внутри. Лёгкие отказались работать, в глазах поплыли чёрные пятна. Тело само согнулось, предательски открывая спину для следующего удара. «Черт… дыши, дыши!» — мысленно закричала она, чувствуя, как слюна смешивается с кровью. Каждый их удар приходился ровно через 1.3 секунды — она уже отсчитывала этот ритм, как метроном. Слишком идеально для реального боя. — Они отточили каждое движение на таких, как ты, — ухмыльнулся Лысый. — Ты для них — всего лишь живой манекен. Не ищи слабости в них, когда сама еле стоишь на ногах. Харпер стиснула зубы. — А я все равно найду. — Они из тебя фарш сделают, пока не перестанешь строить из себя героя! Она едва увернулась от удара в голеностоп — еще секунда, и она бы не смогла даже стоять. Тактика палачей: сначала лишить движения, потом добить. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом. Они кружили вокруг, как гиены, выжидая момент. Но в их синхронности была и уязвимость — они привыкли драться по шаблону. — Бросай пушку, если хочешь жить! — прохрипел самый здоровый из них. Его челюсть была перекошена старым шрамом, придавая ухмылке вид разорванного мешка с гнилыми зубами. Лысый стоял чуть поодаль, скрестив руки. Его брови были высоко подняты точь-в-точь как у сержанта Фрэнка, когда он злился. Но в отличие от него, в глазах этого урода читалось не раздражение, а наслаждение. Он любил это. «Играй роль. Покажи страх.» Её плечи судорожно подрагивали, а пальцы выписывали в воздухе мелкую дрожь. — Умоляю, простите! Пощадите! Лысый замер, а затем громко расхохотался. — Так-то лучше, соплячка. Но пощады не жди! Кланяйся, и я подумаю, убивать или нет. Харпер медленно опустилась на колени, делая вид, что покорно кланяется. Пальцы правой руки, скрытые телом, ползли по мокрому асфальту, ощупывая каждую трещину на пути к оружию. — Вяжите её, как свинью. Лысый лениво швырнул веревку своим подручным. Так бросают кость собакам. — Есть! Головорезы ринулись к ней — ровно так, как она и рассчитывала. Они атаковали по системе «часов» — первый в 12, второй в 3, третий в 6. Первый бандит полетел через её плечо. Второй рванулся в ярости и тут же рухнул, захлебнувшись от удара ногой в солнечное сплетение. Удар пришёлся следом по её голове. Мир поплыл. «Не… сейчас… Дыши!» Она рухнула лицом в лужу. Грязная вода хлынула в нос, смешиваясь с кровью. «Пистолет… Надо дотянуться…» Но в тот же миг — острая, жгучая боль в затылке. «Промахнулась… Не туда упал…» Лысый подошёл ближе и пнул её ботинком. — Ну что, герой? Пистолет лежал в луже, отражая тусклый свет фонаря — казалось, он дразнил её, мерцая всего в двух шагах, которые сейчас были как два километра. Лысый достал нож и провёл им по своей ладони, оставляя кровавую дорожку. — Посмотрим, как долго ты сможешь кричать. — Ты не убьешь меня. Перехитри и уничтожь. Харпер помнила это правило, выстраданное в подпольных карточных играх, где проигрыш означал не просто потерю денег, а сломанные пальцы или нож между рёбер. И сейчас, лежа в луже, с кровью на губах и звоном в ушах, она блефовала. Харпер рванула вперёд, кулак со всей силы врезался в коленную чашечку бандита. Тот завыл, а она, уже поднимаясь, потянулась за оружием. Пригвоздив Лысого к земле, она приставила ствол к его затылку. Остальные бандиты лежали без движения. — Руки за голову! — А ты неплоха, коп. Его лицо исказилось в гримасе, которую сложно было назвать улыбкой — скорее оскалом, обнажающим золотой клык и три отсутствующих зуба. Эти слова прозвучали как плевок в лицо. — От таких ублюдков, как ты, комплименты не принимаю, — девушка вытерла кровь с разбитых губ. — Ну, как знаешь. Но в его глазах что-то изменилось. «Зверь. Настоящий зверь.» Он преобразился мгновенно. Плечи расправились, пальцы сжались в каменные глыбы, взгляд стал плоским и мёртвым. И тогда она увидела. Его рука метнулась за спину, и вот уже в его руке — чёрный «Глок», ухоженный, явно любимый. Но страх уже сгорел. Осталась только ледяная ярость. Щёлк. Дуло упёрлось ей в лоб. — Ни шагу назад, коп. Отправишься прямиком в ад. Холод металла жёг кожу. Харпер медленно подняла голову. — Ты не выстрелишь. Лысый замер. Его пальцы сжали рукоять пистолета до побеления костяшек, но курок так и не дрогнул. — С чего такая уверенность? Они могли убить её сразу, но не сделали этого. Значит, в планах было что-то иное. — Я нужна тебе живой… Иначе ты бы уже давно спустил курок, не тратя время на пустые разговоры. Его палец дёрнулся. Между угрозой и выстрелом прошла вечность. Его палец напрягся, поры на лбу покрылись испариной, зрачки сузились перед спуском курка. Прогремел выстрел. Грохот оглушил переулок. Пуля прожужжала в сантиметре от её виска, оставив после себя запах пороха и тонкую царапину на стене. Это было не предчувствие — тело само знало. Мышцы уже напряглись для уклонения, ещё до того, как палец нажал на спуск. Опыт сотен перестрелок врос в плоть. Его лицо исказилось — не просто удивление, а первобытный ужас человека, столкнувшегося с чем-то необъяснимым. — Ты… Ты не человек! Лысый выстрелил ещё раз. Промах. Словно сама судьба отводила пули. Её руки сомкнулись на его запястье в «полицейском замке». — Вот и поговорили, — прошептала Харпер, пригвоздив коленом преступника к земле. Левое ребро горело огнём — трещина или перелом? Правая рука висела плетью — вывих или разрыв связок? Неважно. Пока пальцы слушались, можно было работать. Она окинула взглядом переулок. Тела. Они лежали, как мешки с песком — кто-то стонал, кто-то не двигался вовсе. Живые или мёртвые. Неважно. Главное — они больше не угроза. «Ну вот, отличное начало», — яростно дёрнула она верёвку, затягивая узлы. — Целый выводок пауков. И всё ради какой-то сводки новостей». Лысый дёргался, как рыба на крючке, но Харпер лишь сильнее надавила коленом на его спину. — Кто вы? И кто прислал? На кого работаете? Лысый скрипнул зубами, выплюнул слюну с кровью: — Пытай сколько хочешь, я ничего не скажу! Не выдам своих! Хоук вздохнула. Как предсказуемо. Она приставила дуло ко лбу Лысого. Он не боялся смерти. Он боялся чего-то другого. Чего-то, что сделало бы смерть милосердием. — Что заставляет вас так слепо верить своему боссу? — Харпер наклонилась ближе. — Организация? Деньги? Или он держит что-то над вами? Молчание. Она знала этот тип — фанатики, готовые глотку перегрызть за «своих». Но у каждого фанатика есть слабое место. Харпер медленно поднялась и подошла к ближайшему бандиту. Паренёк с прыщавыми щеками и дрожащими руками. Явный новичок, ещё не научившийся скрывать страх. — Рассказывай, что знаешь. Иначе твой дружок будет хромать на обе ноги, — ствол опустился к колену парня. — Навсегда. Лысый странно замер — не в страхе, а в ожидании. — У тебя есть десять секунд. Тишину разрезал размеренный счёт: — Один… два… три… Лысый зашевелился. — Четыре… пять… — Не стреляй! — вдруг вырвалось у того, словно кляп выбили силой. — Я расскажу. Всё расскажу, только не трогай их… Харпер приподняла бровь. Слишком чисто. Слишком по сценарию. Как будто они разыгрывали спектакль, где она невольно стала режиссёром. Всего минуту назад этот тип готов был гнить в тюрьме, а теперь сдался из-за пары пустых угроз? — Говори, — она не опускала пистолет. — Если соврёшь – следующий выстрел будет не в стену. Выкладывай всё, как на духу. Тогда никто из твоих не умрёт. Слово офицера. Лысый задышал чаще, глаза бегали из стороны в сторону. Верёвка впилась в его запястья глубже. — Нас послал Люциус «Вдовец» Блэкторн. Приказал убрать свидетелей… Я лишь исполнитель, я с ним не знаком! Имя не звенело в памяти. Харпер мысленно перебрала досье последних месяцев. Оно ничего не говорило ей, но заставило Лысого непроизвольно сглотнуть. — Значит, это ваш «Вдовец» приказал убрать свидетелей с Томас-стрит? Вы связаны с теми смертями? Молчаливый кивок. — Клянусь, я ничего о нём не знаю! Харпер вздохнула, потирая переносицу. Типичный наёмник. — Где и когда следующие переговоры? — тут же врезалась Харпер, чувствуя, что он вот-вот замкнётся. — Говори! — Я слышал разговор… Девятого октября… встреча в зоне заброшенных ангаров… у Северо-Восточного аэропорта… Её взгляд упал на ладонь преступника. Чёрный паук с раздутым брюшком и неестественно изогнутыми лапками. — Что за татуировки? — она провела пальцем по рисунку. Лысый задёргался. — У вас у всех пауки на ладонях. Что это значит? Тишина. — Ну, как хочешь. Один… два… три… — Ах! Это… — Лысый вдруг зашептал, глаза бегали, как у загнанного зверя. Паук был не просто украшением. Это была метка. — «Чёрная вдова»… Клятва верности. Готовность умереть за организацию… — Значит, это вы не единственные? Как вступить в неё? — Нужно… встретиться с правой рукой главного… — слова давались ему с трудом. — Только босс решает, кто достоин… Хоук почувствовала, как учащается пульс. Наконец-то зацепка. — Как с ним встретиться? Лысый закусил губу до крови, затем прошептал: — Девятого октября… в аэропорту Инчхон… встреча между «Чёрной мамбой» и «Скорпионами»… Сначала она почувствовала, как ветер свистнул у виска. Потом услышала хлопок. И лишь затем поняла — пуля прошла в сантиметре от её головы. Лысый дёрнулся и рухнул набок. Алая дыра на виске. Харпер инстинктивно пригнулась, ожидая своей очереди. Но второго выстрела не последовало. Вместо него раздался ещё один, тихий хлопок. Один из бандитов, тот самый прыщавый новичок, захрипел, захлёбываясь кровью. Третий выстрел — и ещё один замер навсегда. Остальные трое зашевелились в панике. Снайпер бил выборочно, методично, устраняя тех, кто мог сболтнуть лишнего. Харпер попятилась, прижимаясь к стене. Она была не мишенью, а зрителем на этой кровавой казни. Последний выстрел добил того, кто держался за сломанную ногу. Затем наступила тишина, нарушаемая лишь тихим стоном одного из выживших бандитов и шелестом дождя. Снайпер сохранил ей жизнь. Но почему? Мысли путались, и в этом хаосе перед глазами вдруг всплыл тот день: мамины туфли, лежащие в луже… Отец, прижимающий к груди фотографию… Ещё один выстрел. И вдруг… перед глазами возникло лицо Сильви. С тёмными кругами под глазами и новой морщинкой у губ. В том самом голубом платье, в котором она хоронила родителей. «Ты же обещала вернуться…» — эхом звучал в голове детский голос. «Кто вытрет её слёзы?» — Заткнись и выживи, — прошептала она себе, вспоминая слова наставника. Харпер резко встряхнула головой, сжимая кулаки. На крыше соседнего здания мелькнул блик.

***

Снайпер медленно отложил винтовку, вытирая потный лоб тыльной стороной ладони. В переулке воцарилась тишина. Только капли дождя стучали по металлическим крышам. — Накладка, босс. Вон Дован оказался болтливым ублюдком. Пришлось утихомирить его и пару других трепачей. Снайпер оторвался от прицела, потирая глаз. — Коп, кстати, крепкий орешек. Шестерых почти в одиночку уложила. Видно, её хорошо натаскали. Оставить в живых? — Возвращайся, пока тебя не прихлопнули. — Принято. Снайпер начал разбирать винтовку, но не сдержался: — А что с копом делать? Оставить в живых? Пауза. За спиной босса висела карта города с красными булавками — ровно тридцать семь, как жертв в последнем отчёте полиции. Пальцы постукивали по рукояти ножа для бумаг. — Пробей её по базам. Снайпер непроизвольно потрогал шрам на шее — «напоминание» от босса за прошлую неудачу. — Зачем она вам? Этот коп. — Заинтересовала, — ответ прозвучал коротко, как щелчок предохранителя. Снайпер больше не задавал вопросов. Но когда он убирал винтовку, его рука дрожала. Впервые за десять лет работы.

***

Щека распухла и горела. С каждым шагом в рёбрах тупо ныло, дыхание сбивалось. Правая рука висела плетью, и чтобы нажать на кнопку лифта, ей пришлось использовать левую. Кабинет сержанта пропах потом, страхом и крепким кофе — Морган явно ночевал здесь. На столе уже лежала папка с фотографиями из переулка. Морган расхаживал по кабинету. Его лицо напоминало перегретый паровой котёл, готовый взорваться. Она знала этот взгляд. Читала его десятки раз, как засаленную инструкцию по технике безопасности. Сегодня на обложке красовалось одно слово: «Провал». — Хоук, — его голос был не громким, а сдавленным, будто он сам только что избежал пули. — Ты хоть понимаешь, в какую жопу вляпалась? Семь трупов. Перестрелка в центре города. Репортёры уже чуют кровь. Сержант ткнул пальцем в отчёт. — Официальная версия — стычка между группировками «Красных драконов» и «Зелёных змей» из-за территории. Ты случайно оказалась на месте, получила ранения, пытаясь остановить преступление. Геройский поступок. И точка. — Но сержант, там был снайпер, они говорили о… — Точка, Хоук! Ты будешь придерживаться этой версии. Для твоего же блага. И для блага твоей… сестрёнки. Понятно? Тебя отстраняют от дел на неделю. Поди приведи себя в порядок. И чтобы я больше ни слова не слышал об этом «Вдовце». «Он прав.» Виновата. Не в переулке. Не в снайпере. А в том, что снова увидела кровь на руках и не смогла её остановить. Как тогда. Как всегда. Эта мысль жгла изнутри куда сильнее, чем все его упрёки вместе взятые. За окном завывал ветер, швыряя дождь в стёкла. Где-то там, в тёмных переулках, пауки продолжали плести свою паутину. А она сидел здесь, с пустыми руками и полным ртом оправданий. Но это ненадолго. Всё, что он сказал, было правдой. Но сдаваться она не умела. — Можно ещё один вопрос? Сержант вздохнул. В этом вздохе она уловила что-то знакомое — не раздражение, а усталую снисходительность. Будто он видел в ней самого себя двадцать лет назад: такого же упрямого, горячего и абсолютно уверенного в своей правоте. — Есть новости о причинах смерти девушек? Мужчина снял очки и протёр стёкла платком. В его движениях читалась усталость человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить. — Пока ничего конкретного. Предварительная версия – сердечный приступ. Когда она перестала удивляться, что три «сердечных приступа» в одном переулке — это норма? — Следствие продолжается. Как только что-то прояснится, я тебе сообщу, — Ким надел очки, и его взгляд снова стал острым. — А теперь – за работу, Хоук. И постарайся больше не наломать дров. Харпер кивнула и вышла, чувствуя, как кабинетная духота сменяется ледяным воздухом коридора. Автомат выдал коричневую жижу, которая пахла жжёной пластмассой — точь-в-точь как та жидкость, что текла из кондиционера в её кабинете. — Да чтоб тебя! Она пнула автомат левой ногой — правая отозвалась пронзительной болью в голеностопе. Проклятие вырвалось у нее тише, от бессилия, а не от ярости. Адреналин давно отступил, оставив тело разбитым и послушным только одной команде: «Доберись до цели». Первый глоток кофе вернул ее в суровую реальность. Будто крысу в этом варили. Она поставила стаканчик на стол и потёрла переносицу. — Когда всё так пошло наперекосяк? Или оно всегда было наперекосяк, а я просто не замечала? Нащупав в кармане смятый клочок бумаги, она развернула его. Пока она дралась, чернила расплылись от пота и дождя… но цифры «9.10» и «PNE» она всё ещё могла разобрать.