Мой милый десерт.

Николай часто наблюдал за своим товарищем. Наблюдал за тем, как он работает, тихо усмехаясь ощущая чужой взгляд на себе, но не смея отвлекаться. Николая часто манила эта тонкая шея слишком заманчивого ни кремового оттенка, скорее совсем неживого, словно он мертвец. И это привлекает. Манит. Для Гоголя - это словно самое сладкое пирожное с вишнёвой начинкой с сопровождением неприятной, непонятной горечи на самом кончике языка и губах. Но Фёдор словно статуя. Он не подпускает, лишь усмехается, приподнимая уголки губ, насмехаясь над манией Николая. Фёдор издевается, размазывая капельки ещё свежей крови по щеке, шеи, видя как Николай страдает, изнемогает от желания. Он видит как губы блондина подрагивают и он жадно их облизывает, уже представляя как будет пожрать свое пирожное, предоставленное только ему одному. — Хочешь? - такой глупый вопрос. Эти малиновые глаза с оттенком фиолетового осматривают блондина, стоящего на коленях таким оценивающим взглядом, с призрением, ничего не скрывая. — Хочу. - на выдохе говорит Николай, притягивая руки к своему другу, к своей такой желанной сладости. Убить не достаточно, хочется съесть, узнать каков он на вкус, так же он сладок в его воображении? В чем уверен Гоголь наверняка - так это в том, что есть горечь, возможно - это яд, который в последствии вкушения своей сладости будет медленно отправлять организм, в любом случае разум оно уже отравило. — Можешь попробовать. Давай же, Николай. Вкуси запретный плод. — слова словно эхом отдаются в чужой голове, проникая в каждую клеточку тела, отпечатываясь на корочке мозга и застревая комом в глотке, перекрывая нормальный путь поступления кислорода в лёгкие. Алая жидкость размазывается по губам и проникает во внутреннюю полость рта, пока горячий язык жадно вылизывает кровоточащий большой палец. Посасывает, словно желая, высосать всю кровь, опустошить тело перед ним, смакуя этот желанный момент, наслаждаясь сладостью, облизывая губы и ощущая горечь того яда. Мало. Этого чертовски мало. Хочется больше крови. Больше плоти. Хочется поглотить это тело. Возбуждение ударяет в голову, когда пальцы проникают глубже надавливая на корень языка, вызывая рвотный рефлекс, который приходится подавить, чтобы не оттолкнули. — Молодец, хороший мальчик. На сегодня хватит. - Достоевский вытаскивает пальцы и брезгливо вытирает их о плащ Николая. Какой раз он заканчивает все вот так? Не даёт насладиться полностью. Не даёт утолить это тягучее желание внизу живота.. Тихое "ах" и тело падает на пол с характерным звуком. Лёгкое непонимание, тёмные брови сводятся к переносице давая понять, что вот-вот посыпятся возмущения, но этого не дано случится. Губы сталкиваются в жадном, зверином поцелуе. Рука в бархатной перчатке держит бледные руки друга над головой за такие маняща худые запястья с выпирающими косточками и венккми от напряжения. Укус. Ещё один. Кровь, металлический вкус вызывает стон у блондина, он всасывает чужой язык, кусает его, словно желая откусить. Поцелуй разрывается, наглые, испачканные в чужой крови губы спускаются на шею, кусают, не целуют. Мычание, шипение, мотание головой. Снова кровь, вскрик. Свободная рука в бархатной красной перчатке накрывает чужой рот рукой, затыкая, прожевывая откусанный кусочек плоти, вновь срываюсь на стон наслаждения. — Какой же ты сладкий. - никаких лишних движений, Гоголь нагло связывает чужие руки уже снятой рубашкой брюнета и оглаживать такое худощавое, но до одури манящие тело, проводит кончиком носа от шеи, до небольшой впадины между ключиц вдыхая такой приторный аромат. Тонкое, острое лезвие ножа не спеша вырисовывает узоры на бедном теле чуть ниже рёбер. Капельки крови медленно скапливались на местах, где было проведено острием ножа. Укусами Николай спустился ниже к тем самым узорами, слизывая такие монящие капли крови. Достоевский дёргается, что-то мычит в тряпку, которая успешно заменила руку, ноги поднимаются, с желанием спихнуть с себя нахала. Четно. Крик пропадает в той самой тряпке пока рука с ножом одним ловким движением вспарывает слегка впалый живот. Тело предательски онемело, больше никаких движений, перед глазами спускается пелена смерти, закрывая свой кровавый занавес. Кровь пачкает пол, белую одежду своим оттенком заставляя бегать мурашки по телу Гоголя от такого вида. Кровавое месиво дурманит не меньше, чем вкус такой желанной плоти. Блаженная улыбка расплывается по лицу, когда рука опускается в месиво из кишков, начиная с мерзким хлюпаньем ворошить их, наслаждаясь влажность, вязкостью и пока что теплом этого желанного тела. Вторая рука чуть шире раздвинула порез, язык жадно облизывает губы. Прикусывает край надреза и оттягивая, после чего откусывая, прожевывая. Как же ядовито-сладко. Яд медленно разъедает остатки мозга и здравого рассудка если, конечно, он был, и отправляя все в небытие. Тихий полустон срывается с губ. А глаза прикрывают слегка дрожащие белые ресницы, когда совершается первый толчок в кишки с таким пошлым, но одновременно мерзким хлюпаньем. Внутренние органы разворошены и почти вытащены из бездыханного тела. Набирая пару кишков себе в руку Николай потирается о них щекой, что-то бормочет о любви, свободе и голоде. Он откусывает немного от кишков, мычит, вновь толкается в это кровавое месиво и стонет. «Ещё-ещё-ещё» - только и крутилась в голове, пока в полу пустой комнате лишь с парочкой мониторов, стоящими на столе, разносились тихие полу стоны, хлюпанье и чавканье. — Ох. - лишь выдыхает Гоголь, сползая чуть ниже, смотря на перепачканные спермой внутренности. — Кажется ты не все можешь держать под контролем, мой милый десерт. - посмеивается блондин размазывая кровь по лбу, в попытках вытереть пот. Тёплые губы накрывают уже давно холодные, но такие же любимые и желанные. Такие же сладкие с лёгкой ядовитой горечью.