Дождь идёт неделю.

В Междумирье дождь идёт больше недели. Все хмуро смотрят на тёмное небо, сжимают губы и презренно фыркают от мысли, после какого события это всё началось. Лить он начал сразу после смерти той ведьмы — какое же облегчение принесло её уход, какое же наслаждение испытали те, кто направил на неё оружие. Сколько людей спокойно выдохнули, как только изуродованный труп унесли из Поэны навсегда? Сколько же секретов раскрыл гарант, доказав, что он остался прихвостнем Фарагонды, предав их и их город, с криками баюкая её тело на коленях, сколько же поводов нашлось для его изгнания — как треснула маска идеальности и контроля, рассыпаясь на самые малые частицы — и сколько же ухмылок вызвало это осознания. А дождь пошёл в тоже мгновение, как ушёл Лололошка. Капли не предупреждая разбивались о них, пропитываясь в ткань одежд, смывали надписи на плакатах, давили на людей, душа влагой. Лололошка ушёл, забрав последнее упоминание ведьмы — дождь начался, смывая остатки упоминания великого дня у портала. Что же Лололошка — был такой же крысой, что преданно шёл за Фарагондой и ожидал момента, когда Междумирье будет ослеплено его верностью? Выжидал, когда даже убийцы, к которым он с особой тщательностью пытался попасть, не моргнут лишний раз и глазом, будут спокойно ему ухмыляться и делиться тайнами рутины, чтобы нанести удар и захватить всех разом? Те клоны, которые мусолили своей грациозностью, преданностью, покорностью были готовы для их убийства? Дождь шёл. Поэна праздновала — громче чем в день падения Видомнии, и тяжелые капли никак не мешали празднику. Люди — монстры под масками, что тщетно пытались пришить её к коже — громко смеялись, восклицали имена тех, кто направил на неё оружие и смог сдереть свой участок кожи, и танцевали под дождём, впервые ощущая пьянящее чувство полной свободы от смерти такого ужасного, когда-то бывшего человека — холод отрезвлял, копившиеся лужи весело брызгали под ногами, а несуществующий ветер трепал концы одежд и волос. Воздух был чистым — свободным — впервые за вечность, трава зелёной, а небо заслужено тёмным, серым и тяжёлым. Матильда громко смеялась — смаргивала слёзы, делала глоток за глотком, и громко говорила тост с дрожащим от предвкушения светлого будущего тоном. Руки тряслись от облегчения, как и смех был наполнен эйфорией совершенно новой для каждого эмоцией. Горечь разделяли лишь она да Лис, что молчаливо сжимал губы, да натягивал улыбку. Джонни беспокойно барабанил по столу от ощущения онемения и постепенного принятия ситуации — громко звенели в тишине осколки мечт и надежд, да с сожалением, слезами, выдыхали. Дождь идёт неделю. Праздновали они два дня. Стало тяжелее — протоптанные вековыми шагами тропинки затопило водой, уровень воды вырос. Воздухом было невозможно дышать — казалась, погода не желала прекратить, горюя, не давая забыть о том, что произошло. Эта ведьма даже после смерти досаждает им такой погодой? Желает утопить их всех? Дождь идёт неделю, и столько же отказываются открываться порталы. Она решила не дать им выхода? Доказать, что даже смерть не преграда, а лишь раздражающий момент? Она хочет погубить их всех? Без исключения — даже тех, кто ни разу в жизни не допускал и мысли сделать кому-то плохо? В очередной раз было доказано, что Фарагонда заслуживала смерти — сколько же дасков сгнило под чужое молчание и сознательное невежество, и сколько погибнут от непрекращающихся холодов? Сколько из них могли бы стать такими же мелкими, ненужными и презренными? Дождь идёт неделю. И прекращается на восьмой день, как и открывается первый за вечность портал, из которого вышел Лололошка.