Песня о любви

However far away I will always love you

However long I stay I will always love you Whatever words I say I will always love you I will always love you

Старый отцовский шевроле катит по мокрым вечерним улицам, оставляя на асфальте следы грязных шин. Майк утыкается лбом в холодное стекло и наблюдает, как в лужах отражается тонкий месяц. На заднем сидении шуршат пакеты с продуктами, за которыми они с отцом поехали вечером воскресенья по маминой просьбе. Майк вообще-то не то чтобы любитель провести время с родителем, но сегодня он готов взяться за что угодно, лишь бы только сбежать из собственной комнаты, где на него хмуро взирает письмо от Уилла. Майк даже не нашел в себе сил дочитать его до конца, не то чтобы ответить. При одном взгляде на знакомый почерк ему захотелось выпрыгнуть в окно. Между строк явственно ощущалась немая просьба. Майк не мог понять, что от него хотели, но точно знал, что не сможет Уиллу этого дать. Его и письмо от Оди тоже ждет, но писать ей гораздо проще — порой Майку кажется, что она совсем ничего о нем не знает. И в людях разбирается из рук вон плохо, и в его словах, коряво выведенных наспех перед сном на тетрадном листе, она не уловит ни единого дурного знака, стоит ему просто создать иллюзию того, что все хорошо. Побольше расписать про то, как достали уроки, родители и даже старые друзья, и сердобольная первая любовь предложит вполне себе дельный совет — поговорить, отдохнуть, развеяться. Очевидные вещи, которые Майк мог бы услышать от первого встречного на улице или даже ребенка вроде Холли — простые, но действенные. Но проблема в том, что Майк знает, что ни отдых, ни разговоры, ни тем более вечеринки не помогут заткнуть то беспрерывно воющее надрывным хрипом существо в его груди. Майк не знает, как его назвать, как описать и объяснить, потому что простым «тоска» тут никогда не ограничится. Да и Оди наверняка и на это найдет решение — приезжай на зимние каникулы, встретим вместе Рождество, если ты так скучаешь. Майк вовсе не по ней тоскует с таким удушливым стыдом. Ему кажется, что у него отняли дом, детство, запах лета и тепла. Уилл никогда не спрашивает, как уроки, друзья или родители. Его вопросы всегда бьют по самому больному месту — «Как ты? Ты хорошо спишь? Хорошо ешь? О чем ты думаешь? Что тебе снится? Какую музыку ты сейчас слушаешь?». Ни одной возможности, ни одной спасительной соломинки, чтобы перевести разговор на посторонние вещи. Однажды Уилл ради приличия, чтобы заполнить затянувшуюся пустоту, спросил по телефону, как там миссис Уилер. Майка тут же затошнило — ощущение было, словно он в десятый раз отвечает Оди на одни и те же банальные вопросы про то, как прошел его школьный день. Он мог выносить пустые расспросы от нее, потому что она понятия не имела, что даже если бы на Землю упал метеорит, мама бы не отошла от плиты, пока не накормила бы их плотным ужином. Уилл это знал. Знал, что у нее всегда всё прекрасно и спрашивать про ее дела нет никакого смысла, Майку все равно нечего будет сказать, но тем не менее спросил. Потому что на правильные вопросы Майк не отвечал. А молчать в телефонную трубку, чтобы потом получить бешеный счет и упреки от отца, было невыносимо. Когда они заносят продукты в дом, мама что-то щебечет Холли на кухне, и у Майка есть время незаметно свинтить в спальню без ее бдительного присмотра и тысячного — по ощущениям — вопроса: «у тебя всё хорошо?». Она думает, у него депрессия. Он знает, потому что подслушал, как она трепалась по телефону с подружкой, без задней мысли выставляя его секреты на всеобщее обозрение — он плохо спит и ест, вечно недоволен и огрызается, слушает до ужаса тоскливую музыку и, кажется, курит. Видимо, по ее мнению все эти признаки свидетельствовали о тяжелом психологическом заболевании, поэтому чтобы избежать дальнейших проблем, маячивших на горизонте в форме завуалированной просьбы сходить к мозгоправу, Майк приучился хотя бы делать вид, что у него все хорошо. Если это не срабатывало — день выдавался исключительно херовый или кто-то в разговоре случайно упоминал Уилла — Майк без особого труда, уже привыкший, сублимировал болезненный скрежет в груди в злость и кидался с упреками и капризами на первого попавшегося члена семьи, словно бешеная собака, к клетке которой осмеливался подступиться неравнодушный. К счастью, в этот вечер ему не приходится ни притворяться, ни ругаться с мамой. К несчастью, приходится садиться за стол, бесцельно испепеляя взглядом два помятых бумажных листа — один со слегка по-детски корявыми, но очевидно со старанием выведенными буквами и наклейками на полях и второй, который Майк не может заставить себя дочитать до конца. Он устало закрывает глаза и подтягивает правую ногу к груди, укладывая на коленку гудящую голову в надежде на то, что черная дыра у него между ребрами хотя бы на секунду затянется и перестанет перекрывать кислород. Дома вечером удивительно тихо — мама не включает телевизор и не возмущается из-за равнодушного тона отца, Холли не носится по лестнице со своими пищащими игрушками, а Нэнси с обеда заперлась в спальне. Майк подозревает, что она переживает нечто подобное, но в отличие от него с головой уходит в работу и учебу, а не самодеструкцию. Когда они с отцом ехали домой, по радио играли The Cure. Майку жутко хотелось разбить магнитолу первым попавшимся по дороге кирпичом — в прошлом письме Уилл упоминал, что ему очень нравятся их песни. Это просто сущее издевательство — по пятьдесят раз на дню напоминать Майку о том, почему в груди у него вместо сердца кровавое месиво и горсть осколков, оставшихся от детской дружбы. Слова песни сами собой всплывают в голове, и Майк с отстраненным интересом размышляет о том, ассоциирует ли Уилл ее с кем-то из своей жизни. Чем-то же она ему нравится. О ком он думает, когда слушает ее? Кого представляет? Майк бы ни секунды ни думал, если бы его спросили то же самое, но ответил бы неправду. Под звучащий в голове тоскливый голос Роберта Смита слова сами собой просятся на бумагу — три простых соединения букв. Майк с остервенеем выводит их на пустом листке, который приготовил для ответного письма, и тут же сминает бумагу одним резким движением, даже не успев увидеть слова, которые сам же и написал за секунду до. Как и предыдущие попытки ответа, эта летит в мусорную урну. Майк берет новый лист и за десять минут черкает письмо для Оди. Даже нет сил стыдиться из-за того, что у него уже по памяти составлен шаблон из банальных фраз, которыми он марает бумагу, чтобы ее порадовать. Он заталкивает себе в глотку пустые надежды на то, что если бы они могли увидеться, всё было бы по-другому — он бы говорил искренне и с запалом, без сморщенного в отвращении лица на словах «у меня всё отлично, только предки заколебали». Мысли о том, чтобы приписать в пост скриптуме заклятое слово на букву «л», уже даже не мелькает — после этого он всякий раз непременно сминает бумагу и отправляет ее в мусорное ведро. Просто полная наглость — писать ей такую откровенную ложь после того, как и так наплел с три короба. Уиллу так сильно хочется написать правду, что щиплет в носу и плывет перед глазами. Ем отвратительно, сплю еще хуже, слушаю только то, что напоминает о тебе, или по ощущениям походит на удар лбом о бетонную стену, снится мне только твоя улыбка, думаю только о том, как ощущалось твое плечо под моей щекой, когда мы прощались. И еще очень много «только», которые неизбежно заканчиваются «ты». Только ты, только ты, только ты. Все о тебе, про тебя, в тебе. Майк может взять новый лист, даже два или три, потому что правда не уместится и в целой тетради, но не шевелится, позволяя горячей влаге скатываться по щекам и капать на стол. Он думает о том, что всё бы променял на один единственный день, в котором им по десять. И всё казалось таким легким и простым, и многострадальное «люблю» не ощущалось как выстрел в грудь. Шоколадное мороженое — я его люблю. Комикс про Человека-паука — я его люблю. Мой лучший друг — я его люблю. Сейчас Майк почти никогда не произносит это слово — ему вообще кажется, что он на это чувство больше не способен в принципе. «В машине сегодня играли The Cure, мне понравилось.» Письмо получается до того маленьким и жалким, что не догадаться о том, что оно буквально выстрадано, попросту невозможно. Но упоминание этой группы без конкретных строчек и слов — единственно близкое к правде, что может позволить себе Майк, хотя он написал еще много отвлеченной чуши для видимости. Он знает, что звучит холодно и отстраненно — и ощущает себя точно так же — что делает Уиллу больно, как миллион раз до этого, что разрушает всё, что с таким отчаянием пытается удержать Байерс, но альтернативы просто нет. Только не унизительное признание в том, что он готов лезть на стену от боли всякий раз, когда думает о нем, или что тоска по нему приобрела физическую оболочку и не даёт Майку спать по ночам, воскресая в памяти их ссору под холодным дождем. Во вторник Майк топает до единственного музыкального магазина в городе и выискивает новенькую пластинку The Cure. Название альбома идеально перекликается с его самоощущением — никак кроме «распад» его нынешнее состояние не назовешь. Когда он доходит до песни, игравшей по радио, и видит ее название, в горле что-то болезненно застревает. Майк слушает ее вплоть до весенних каникул, пока утренний самолет не уносит его в Калифорнию.