влюблённые

      Он не мог вспомнить, когда последний раз был в Токио. То ли дело было в том, что в череде поездок и перелётов тот самый, на родину, затерялся и затёрся в памяти, то ли в том, что сам Яку больше в этом самом Токио ничего не держало. Родители постоянно звонили ему по видеосвязи, и пару раз в год он сам оплачивал отпуска и перелёты для своей небольшой семьи, чтобы они могли встретиться где-нибудь в летнем Мадриде или зимнем Кракове. Куроо, с которым их больше не делили глупые подростковое упрямство и неуёмность, задолбал бы Мориске даже переедь тот в Тибет пасти коз. Какой был смысл держаться за город, жизнь в котором теперь, спустя года казалась каким-то полуреальным воспоминанием? И всё равно, теперь, сидя на заднем сиденье машины, которая увозила его из аэропорта в разгар отпуска, и зажав сигарету губами (личный водитель, найденный его менеджером, оказался просто душкой и разрешил курить в салоне машины) он всё пытался найти причины того, почему ему было всё равно на Японию и на Токио. И каждый новый виток этих размышлений разбивался о единственную причину по которой его до сих пор всё это заботило.       Яку слышал, как за его спиной закрывается дверь багажника. У него ещё был шанс развернуться к машине, закинуть сумку с вещами прямиком в салон и вернуться обратно, улететь первым рейсом: бывшие универститетские товарищи звали его погостить в Жешув, а те ребята из команды, кто ещё не успел улететь в отпуск с семьёй, собирались компанией поехать в Тайланд. Но он только сжимает крепче лямку, перекинутую через плечо, прежде чем направиться ко входу в здание. Чужой пропуск отзывается звонким писком, и ему только и остаётся, что толкнуть дверь и зайти в холл. В телефоне, наверняка, уже десятки сообщений: вопросы от менеджера о том, как он долетел и предложения по рекламе; картинки с волками от Куроо, который искренне считает смешным очередной глупый мем (Кенма пригрозил ему выселением из совместной квартиры, так что терпеть эту экзекуцию приходится исключительно Мориске); и, наконец, куча вопросов от Алисы, карточку с чьим именем он сейчас сжимает в руках.       Такая глупость, конечно, гореть школьной влюблённостью спустя все эти годы. Яку никогда не верил во все эти истории про любовь со школьной скамьи и до гроба (если только вы не умирали вдвоём в аварии, сев пьяными за руль после выпускного). Не верил, но тосковал до сих пор. Иногда звонил его сестре, тяжело вздыхал в трубку, и она всё-всё ему рассказывала, присылала фотографии делилась расписанием, и даже научила Мориске квасить капусту и делать холодец (эти умения пригодились только однажды, когда они всей командой оказались у одного из них на даче, и Яку, как самый мелкий был отправлен с девчонками на кухню — готовить для новогоднего стола). Она была замечательной девушкой: умница, красавица, всего на год старше его, добрая и понимающая. В такую было грех не влюбиться, но он не мог.       Тогда, за пару дней до окончания школы, Лев вдруг попросил его о личном разговоре, и Мориске выпросил ключи от зала у тренера, чтобы им обоим было попроще в привычной обстановке. Но проще не стало. Ему признавались в любви, смотрели широко распахнутыми светлыми глазами, трепетно держали за руки, а Яку… Яку знал, что уедет за границу. Яку пришло письмо от польского университета, его брали на спортивный грант, и было бы глупо отказываться от шанса поиграть в лиге страны, которая раз от раза выходила чемпионами на международных соревнованиях. Яку неловко качал головой и пытался что-то объяснить, только эти объяснения ничего не значили. Что могли глупые слова, от которых глаза у Хайбы только блестели всё сильнее? С того дня они ни разу не переписывались, не созванивались и игнорировали друг друга в медийном пространстве.       Звонок в чужую квартиру играет какую-то глупую мелодию, кажется, это было что-то из Сейлор Мун. Вполне в духе Льва. Мориске улыбается, глотая горький комок тревоги и непрожитых сожалений. Хоть что-то не изменилось. Лев, стоящий в дверях в каких-то домашних шортах и огромной футболке с дурацким ярким принтом, оказывается ещё красивее, чем был на фотографиях. Там он был вылизанным, идеальным, таким, каким никогда не был тот, кого всего эти годы не получалось забыть, а сейчас оказался живым и настоящим, тем, во чьё существование и сам Яку уже почти не верил. С него бы сталось оказаться просто мечтой, сном, плодом воображения.       — Прости.       — У тебя ужасный акцент, Яку-сан.       Лев не говорит о том, что он повёл себя как эгоистичная свинья, не напоминает про то, что происходящее сейчас называется сталкерством, не ругается за прошедшие года, не спрашивает, правда ли Мориске думает, что за разбитое сердце можно простить. Лев улыбается и отступает от порога, даёт войти в квартиру, но Яку вдруг бросает сумку на пол лестничной клетки, прежде чем подпрыгнуть и повиснуть на крепкой шее. Хайба довольно фырчит, обхватывая его своими лапищами, и не отталкивает, не отпускает. Он идиот, грубиян и просрал все свои шансы ещё тогда, в старшей школе, но теперь, прижимаясь к теплу огромной грудной клетки, вдруг становится не до этих мыслей. Грудь к груди отчётливо ощущается заполошное биение чужого сердца, и остаётся только счастливо уткнуться в ямку между шеей и плечом, тяжело задышать туда и не суметь удержать хихиканье, вдруг вырвавшееся изо рта. Поговорить они смогут и позже. И даже, наверное, поругаются, перебьют кучу посуды. Неважно. Он простил. И сердце снова по-глупому щемит в груди.       — Ты на сколько, Яку-сан.       — Я на столько, на сколько ты позволишь, Лев.       Он не мог вспомнить, когда последний раз был в Токио. То ли дело было в том, что в череде поездок и перелётов тот самый, на родину, затерялся и затёрся в памяти, то ли в том, что сам Яку больше в этом самом Токио ничего не держало. Но теперь тут, под его руками был тот единственный человек, ради которого он бы перешёл в токийскую команду, уехал бы в горы пасти коз или на Южный полюс переворачивать пингвинов. И вся горечь, вся боль в груди, все страхи и неуверенности больше не имели значения. Мориске зажмурился, а потом выдохнул. За окнами всходило солнце, а он, впервые за несколько лет, дышал по-настоящему.