Вытянуть счастливый билет

One night he wakes, strange look on his face Pauses, then says, you're my best friend And you knew what it was, he is in love

Уилл с сомнением поглядывает на противень за стеклянной стенкой духовки, наблюдая, как тесто с неохотой, медлительно приподнимается, а ароматное замаринованное мясо приобретает золотистую корочку. На вид вышло хоть и небрежно, но прилично, да и судя по запаху участь отравиться мясным пирогом по рецепту его мамы им с Майком сегодня не грозит. За спиной что-то оглушительно звякает, и на фоне приглушенного радио и едва слышного ворчания духовки, которую они включили с третьего раза, при этом обрывая провода Карен в поездке, этот звук заставляет вздрогнуть от неожиданности. Уилл оборачивается и с трудом сдерживает смех. Майк, футболка которого щедро обляпана апельсиновым соком, растерянно глядит на кастрюлю, куда успел намешать специи, которые разносят по кухне Уилеров сногсшибательный аромат пряностей и осенних воспоминаний. — Всё хорошо? — спрашивает Уилл скорее для приличия, чем с надеждой услышать внятный ответ. А он предупреждал, что варить глинтвейн будет запарно. Майк, как и ожидалось, возмущенно пыхтит и демонстративно кивает головой, молчаливо предупреждая, что вмешательства в свою важную миссию не потерпит. Уилл и не лезет, слишком увлеченный пирогом и возможностью его подгорания. Он не то чтобы страдает синдромом отличника, но от странной, несвойственной им тишины и флера напряженной атмосферы в чужом доме создается впечатление, что любая ошибка неминуемо приведет к катастрофе, даже если это просто перестоявшая в духовке выпечка. А Майк вот, кажется, совсем не переживает из-за бытовых косяков, дотошно вчитываясь в рецепт из поваренной книги миссис Уилер, которую она любезно разрешила им позаимствовать во время своего отсутствия, заранее предупредив, чтобы они не спалили кухню. У Уилла такое ощущение, словно они должны о чем-то поговорить. О чем-то очень важном, висящем между ними будто дамоклов меч уже довольно долгое время. Уилл очень надеется, что сорвавшееся лезвие не полоснет его по сердцу. Когда Майк позвал его на ночевку, Уилл наивно полагал, что с отъездом Уилеров к родственникам в дом забьются все их друзья и новые знакомые Майка из музыкальной группы, но никак не он один, растерянно и покорно топающий за крайне взбудораженным егоприходом другом на кухню, где, по его словам, должна была сотвориться магия, которая позже оказалась предложением устроить ужин. Уилл не стал спрашивать, как и зачем в доме он оказался с Майком наедине и почему они просто не могут заказать пиццы и напиться колы, потому что моментально понял, что за светящимся словно диско-шар и излучающим энергию Уилером скрывается что-то очень напряженное, выжидающее и тревожное, прячась в бегающих темных глазах и резких порывистых движениях. С момента, когда они общими усилиями разобрались с ингридентами и грамовкой, на кухне повисла тишина, прерываемая лишь негромкими чертыханиями, приглушенным смехом и бормотанием радио. Уилл вновь возвращается взглядом к своему кулинарному шедевру, решая оставить нахохленного Майка в покое. Он всё ждет, что сейчас друга прорвет, и он посвятит его в причины своего странного поведения, проблемы с родителями или мечты о новой пассии, но этого все не происходит. Вскоре Байерс понимает, что ничего из вышеперечисленного Майк ему рассказывать не будет — когда он соберет мысли в кучу, то вывалит всё прямо и без обиняков, и именно поэтому сейчас с таким сосредоточенным лицом помешивает своё таинственное, пахнущее осенью в середине июля варево, которое обещает превратиться в глинтвейн по рецепту его мамы. Пока Майк упорно препарирует себе мозг, Уилл осознает, что начинает не на шутку нервничать. Он не привык, что друг так подолгу молчит без повода, а сам боится ляпнуть лишнего, потому что каким бы странным ни был этот вечер, его магический уют Уиллу разрушать не хочется, поэтому они оба молчат до тех самых пор, пока духовка не издает резкий «дзынь», оповещая, что пирог готов. Они еще несколько минут ждут, пока Майк закончит со своей кастрюлей, от которой вся кухня в пару, перекидываясь ничего не значащими фразами и шутками про неуклюжесть Уилера, а затем усаживаются прямо на пол в гостиной перед телевизором. Уиллу почти тоскливо. Майк выглядит так, словно вот-вот обрушит на него какую-то абсолютно убийственную новость, которая расчертит их жизнь на до и после, а Уиллу очень не хотелось бы сейчас возвращаться в реальность, в которой они не два лучших друга, сходящие с ума от летнего безделья и отсутствия родителей, а запутавшиеся дети, которые в ужасе от стремительно надвигающегося будущего и напора чувств, заставляющих ставить под сомнение любое их взаимодействие. Уилл молча, одним взглядом умоляет его придержать судьбоносное признание хотя бы на завтрашнее утро. Но Майк глядит с такой решительной серьезностью, что надежды не остается, и приходится только бездумно заливать в себя продукт стараний друга, с напускным интересом глазея в экран телевизора. Он подозревает, что Майк знает. Вежливо молчит, позволяя тайком любить себя, всегда благородный и сострадающий. Он с детства давал Уиллу поблажки. Вот и сейчас не отталкивает, зная, как это его ранит. Но Уиллу кажется, будто у него на лбу написано, что он долго и мучительно хочет того, что никогда ему принадлежать не будет, и это клеймо, на которое он каждый вечер любуется перед сном в зеркале, ему самому уже так осточертело, что тошно. Он видит его в темноте, слышит в тишине, глядит на него во сне, бодрствуя, ощущает в пустой комнате ночью и на заднем сидении машины Майка. Может, Майк тоже больше не может это выносить. Но чего же он тогда смотрит так внимательно и ласково, цепляясь за каждое движение и слово? Гораздо милосерднее было бы сделать вид, что ничего не происходит и холодно отстраниться, а не притягивать к себе с такой силой, словно посреди бесконечно огромной вселенной он единственная звезда, вокруг которой Уилл вынужден вращаться всю свою жизнь. Кажется, его тревожный вид в итоге делает своё дело, и Майк решает оставить разговоры на утро, расслабленно откидываясь на диван за спиной и весело комментируя нелепую шутку из фильма. Уилл, словно привязанный к нему, тоже отбрасывает беспокойство, радуясь еще одному умиротворенному вечеру. Чем больше Майк пьет, тем больше у него развязывается язык, и когда на экране появляется первый скример, он едва не оглушает Уилла своим криком. Орет он скорее для порядка — ничего такого уж страшного не случилось, и они видели ужасы куда похлеще, но Уилл все равно смеется, легко и весело, наблюдая за смущенно-растерянным выражением любимого лица. Он позволяет себе на секунду представить, что будет, разреши он себе сейчас дотронуться до спутавшихся волос на плечах Майка, провести кончиком пальца по заалевшей щеке, очертить веснушчатые созвездия на переносице, но ничего хорошего в голову не приходит. Майк вот вечно донимает его без лишних вопросов и разбирательств: закидывает руку на плечи или хватает за запястье, лезет щекотаться или вешается на шею, ноя при этом о том, как устал на репетиции, и вообще понятие личного пространства принципиально игнорирует. Уилл же знаком с ним слишком близко, поэтому лишних прикосновений себе никогда не позволяет, но этим вечером Майк смотрит так странно и пристально, что Байерсу почему-то кажется, что это его последний шанс, и он хватает друга за руку, когда главная героиня визжит при виде уродливого монстра. Они вместе смеются над ужасной графикой и тупостью сюжета, и каким-то образом шутки перетекают в обсуждение мыльных опер, а потом приходят к последнему разговору Майка с Нэнси, и когда Уилл уже слушает лишь вполуха, стараясь не сильно концентрироваться на пальцах друга, поглаживающих его ладонь, Майк решает, по всей видимости, загнать его в угол. — Что? — недоверчиво спрашивает Уилл, случайно сжимая чужие пальцы сильнее, чем следовало. — Нэнси сказала, что влюбиться в лучшего друга — это вытянуть счастливый билет в лотерее. Думаю, она права, — невозмутимо повторяет Майк, поднося кружку к губам и не отрываясь от экрана. — Ты не согласен? — он лишь на секунду переводит взгляд на Уилла, но и этого наверняка хватает, чтобы понять, в каком отчаянии тот пребывает. Окрыленная недавней поездкой в Италию вместе с Джонатаном Нэнси наверняка надышалась любовных флюидов и выдала Майку одну из своих жизненных мудростей, над которой он по законам вселенной должен был насмешливо поглумиться, а в итоге ни с того ни с сего решил посвятить в это Уилла. И Байерс с ней согласен. Ему вообще сложно представить, что может осчастливить сильнее любви к человеку, которого ты знаешь как себя самого, с котором с детства знаком и которого считаешь своей родственной душой. Есть один маленький нюанс — если к тебе не испытывают того же, это прекрасное чувство, о котором без конца вещают поэты и крутят слезливые фильмы по ящику, превращается в пытку. Но Нэнси могла романтизировать их с Джонатаном сказку хоть до посинения и имела на это полное право, состоя в нормальных отношениях. Точно не случай Уилла. — Не знаю, — прочищает горло Байерс, мягко вынимая ладонь из чужого захвата. Он ожидал совсем не этого, не очередных хождений вокруг да около и не выжидающего взгляда исподлобья. Майк пытается вынудить его признаться? — Слишком много рисков. — Жизнь вообще полна рисков, знаешь ли, — с легкой снисходительной улыбкой упрекает его друг. Он точно давно всё понял и теперь просто издевается. В груди у Уилла всё сжимается от тихого ужаса. — Я предпочитаю не рисковать тем, что мне дорого, — холодно отвечает он, с трудом подавив желание отодвинуться. Нет, не желание, скорее потребность угодить уязвленному самолюбию, потому что отстраниться от Майка в здравом уме и трезвой памяти ему подобно смерти. Он-то думал, что знает Майка, и тот откажет ему мягко и грамотно, а в итоге сейчас просто смеется над ним. — А ты, видимо, любитель поставить на кон всё, что есть. — Не удерживается Уилл от обидного замечания. — Вовсе нет, — моментально отзывается друг, бросая наконец свои бесполезные попытки убедить непонятно кого, что ему интересно происходящее на экране. — Прежде, чем рисковать, следует сначала узнать свои шансы на победу. Потом медлить нет смысла. Уилл растерянно моргает, пытаясь переварить услышанное. Это ему так намекают, что ему тут ничего не светит? Майк жалеет его и отводит свои невыносимые пытливые глаза, заводя пустой разговор про школу и позволяя больше не крутить в голове непонятную метафору, которую он как писатель решил свалить на Уилла будто снег посреди лета с полным убеждением, что тот сможет разгадать очередную его шараду. После трёх ночи они собираются спать. Майк предлагает ему свою футболку, потому что ту, которую Уилл взял с собой, они уляпали в пироге, пока хохотали над концовкой второсортного ужастика, и уводит в свою комнату, наотрез отказываясь позволить ему спать на диване. Вместе они стелют импровизированную постель на полу, чтобы поместиться могли оба, и перед сном Майк настойчиво суёт Уиллу тексты новых песен и стихов с просьбой подредактировать неудачные места. Байерс устал повторять, что с такими просьбами лучше обращаться к Макс, которая как и Майк ходит на факультатив по литературе и креативному письму, поэтому послушно читает чужие записи, едва заметно черкая карандашом на полях, если рифма кажется ему неподходящей. Футболка Майка приятно пахнет домашним кондиционером и летним теплом, и когда друг тушит свет, Уилл засыпает почти сразу. Утром, стоит ему распахнуть глаза, он встречается взглядом с растрепанным Майком, лежащим напротив. Их коленки соприкасаются под одеялом. За окном только занимается рассвет, а в комнате царит легкая прохлада и полумрак. Выглядит Майк так, словно не спал всю ночь, и Уилл на секунду пугается, что случилось что-то ужасное, но прежде, чем он успевает спросить, Майк разрывает тишину первый. — Ты мой лучший друг, — смотрит он при этом так прямо и обезоруживающе честно, что внутри у Уилла проносится со свистом шаровая молния, разламывая внутренности на две ровные части, — сладкое предвкушение и беспричинное мучительное беспокойство. — И я, кажется, выиграл лотерею.