Яблочко от яблони

Каждому в мире заклинателей известно о выдающихся личностях текущего времени. Одна из самых ярких и запоминающихся пар, о которых шепчутся на каждом углу, — прославленный благими деяниями Ханьгуан-цзюнь, всюду следующий за наводящим ужас Старейшиной Илин. Появляясь на людях, они оба притягивают к себе внимание одной лишь внешней красотой, но молва сконцентрировалась вокруг необычной природы их отношений. Любой подтвердит, что Лань Цижэнь всё ещё едва сдерживает идущую из горла кровь при виде приверженца Путей Тьмы, берущего его драгоценного ученика за руку как бы естественным и непринуждённым образом. Другие не менее интересные объекты для обсуждений — глава Пристани Лотоса с почти что состоявшимся главой клана Цзинь, занимающие второе почётное место сразу после предыдущей парочки. Из-за скоропостижной смерти прошлого правителя Ланьлин Цзинь, Цзинь Гуанъяо, вопрос о передачи его власти наследнику взбудоражил ордена спорами и дебатами. Одни говорили, что юный Жулань слишком молод и ещё не достиг совершеннолетия, другие возражали, что это нисколько не помешало его дяде справиться с такой тяжёлой ношей во время бесчинства Вэнь Жоханя… затем обязательно находились те, кто замечал, что сейчас ситуация совсем иная и смысла торопиться нет. Им отвечали следующие, обвиняя в злых умыслах, и всё превращалось в балаган. Но то было среди кругов, принадлежавших к четырём великим орденам. Интерес простых людей вращался вокруг того, скольким людям успел нагрубить глава ордена Цзян во время очередного заседания, отстаивая права и честь своего драгоценного воспитанника с пеной у рта. Никогда прежде адепты и представители низших сословий не видели такой горячей вовлечённости одного клана в дела другого, как когда вопрос коснулся способностей этого мальчика. Около года сильные мира сего не могли прийти к единому мнению, откладывая момент официальной передачи власти, пока Цзян Чэн, стукнув кулаком по столу, не поставил всех перед фактом: церемонию проведут в день рождения Цзинь Лина, когда тому исполнится семнадцать лет. До этого времени Цзян Ваньинь единолично поддерживал порядок в размякшем ордене Цзинь, справляясь со всеми недовольными не сладким пряником, а хлёстким кнутом. Если за время пребывания в Ланьлине с его племянником что-то случалось, он лично приезжал туда разыскивать виноватых, осыпая оных бранью и пинками. Цзинь Лин был против такого способа решения конфликтов и всячески отказывался от помощи, но неизменно получал лишь больше нравоучений и показательного примера — если пускать всё на самотёк, какой тогда из него выйдет глава? Столь бдительный надзор и тщательное покровительство его дяди не могли не послужить поводом для смеха, вместе с тем вызывая усталое качание головой — что происходит в жизни этих двоих, раз за все эти годы они так и не научились ладить друг с другом? Цзин Лин слышал эти кривотолки не один раз. Гуляя по улочкам и заглядывая в оружейные лавки, возвращаясь в цветущий Ланьлин через рыночные площади или убегая на ночную охоту в Юньмэне. Он гадал, знает ли об этих слухах дядя, а если знает, то согласен ли с выделенной ему ролью гиперопекающей наседки. Иногда его участия и правда было слишком много. — Посмотрите на него. Уходит из дома без предупреждения, ночует непонятно где, возвращается весь в грязи. Вы не ошиблись стороной света, юный господин? Хлев на юго-востоке отсюда. Выслушивать колкости всегда обидно, неприятно. Выслушивать их на тренировочном полигоне, перед целой толпой новобранцев, молча держащих осанку и во все глаза наблюдающих за разворачивающейся утренней склокой — практически невыносимо. — Я был на охоте, — ответ получается резче, чем хотелось бы, но кому будут приятны сравнения с немытыми животными? Принятие ванны — это время, а каждая секунда — это одна убитая нервная клетка дяди. Выбирая между чистотой и моральным благополучием, стоит отбросить брезгливость. — Так у тебя всё же есть язык, чтобы сообщить мне об этом? Тогда позволь спросить, почему ты не воспользовался им раньше, когда только собирался сбежать из дома? «Потому что тогда ты бы мне отказал». Слова остаются невысказанными, но взгляд Цзин Лина многозначительно наполняется злобой, такой же сиюсекундной и несдержанной, как у мужчины напротив. — Я просил тебя позавтракать со мной этим утром, — ядовито продолжает Цзян Чэн, цедя слова напряженными губами. — Насколько сложно было отложить свой приступ ребячества на любой другой день календаря? — А я просил тебя перестать контролировать мою жизнь, — в тон ему отзывается племянник, с трудом сдерживая дрожь в сжавшихся от ярости кулаках. — Насколько сложно было прислушаться ко мне хотя бы раз? Будто отскочившая от щита стрела, фраза возвращается в сторону кипящего от гнева мужчины шальным рикошетом. Некоторое время он осоловело смотрит на неблагодарного паршивца перед собой, прилагая нечеловеческие усилия чтобы не задохнуться от ярости. Замершие в самых благородных позах адепты клана Цзян даже не моргают, боясь ненароком привлечь внимание кого-то из распалившихся господ. Лишь зрачки мечутся от одного к другому, пока дядя и племянник гневно, бесконечно долго смотрят друг на друга, будто продолжая безмолвную борьбу. -Убирайся, — багровые жилки заполняют глаза главы ордена Юньмэн Цзян, а переполненный статическим электричеством воздух искрится вокруг доведённого до белого каления мужчины. — Иди в свою комнату и не высовывайся до вечера, иначе я переломаю тебе ноги! — Как раз собирался туда, — руки Цзин Лина поднимаются на уровень груди, неохотно сцепляясь в замок. Полупоклон выходит беглым и небрежным, отчего глаза Цзян Чэна ещё сильнее выкатываются из орбит. — Там хотя бы не слышно твоих криков. Он вновь кланяется, не прибавив ни грамма почтительности, а затем неуклюже разворачивается прочь. — И кстати, с угрозами по переламыванию ног ты немного опоздал, — лишь едва повернув голову, негромко говорит Цзин Лин. — Осталась только одна. Поднеся руку к лицу, юноша коротко свистит разлёгшейся чуть поодаль собаке, охлаждающейся в тени трибун. Вымотавшаяся после насыщенной событиями ночи Фея мгновенно поднимает уши и подбегает к хозяину, уныло виляя хвостом, как бы выражая сожаление по поводу полученной травмы. Придерживаясь за подставленную под руку шерстистую спину, юноша ковыляет по направлению к выходу с полигона, не проронив больше ни единого слова. Смотрящий ему в спину дядя только теперь разглядывает разорванную, наспех перевязанную штанину и пятна крови, примешивающиеся к налипшей на одежду грязи… — А вы чего встали? — после минутного затишья приходит в себя Цзян Чэн, рявкая на подпрыгнувших от неожиданности адептов. — Почему до сих пор не приступили к бегу? Или ноги нужны вам только для красоты? Спорить себе дороже, потому новобранцы глотают языки и принимаются исполнять то, что от них требуется. Вопреки обыкновению, это ещё больше выводит Цзян Чэна из себя — послушность и покорность слишком сильно напоминают пассивность, а пассивность наводит его на мысли о только что ушедшем племяннике, не умеющем ни слушаться, ни держать свой длинный язык за зубами. *** Глаза слипаются от безделья и скуки. Принятие ванны в самом деле заняло прорву времени, ещё больше было потрачено на посещение ахающего и причитающего лекаря, принявшего ранение Цзинь Лина слишком близко к сердцу. Тщательный осмотр и неиссякаемый поток рекомендаций ещё можно было понять, но этот старый зазнайка не поленился составить список блюд к предстоящему ужину, подобрав продукты специально для оздоровительной диеты будущего главы клана Цзинь. Таким образом, к скуке прибавилась ещё и потеря аппетита, поскольку ему одному подали тушёную тыкву с капустой, в то время как на кухне жарился откормленный, замаринованный фазан. В положении полулёжа нога практически не приносит беспокойств, но вынужденное нахождение в одной позе постепенно сводит Цзин Лина с ума. Читать — неудобно, ложиться спать — рано, о прогулках или упражнениях с мечом можно позабыть на ближайшие три недели точно — именно на такой срок ему порекомендовали не подвергать тело излишним физическим нагрузкам. Поэтому юноша испытывает странную смесь неприязни и облегчения, когда в вечерней тишине раздаётся внезапный уверенный стук, после которого дверь в комнату плавно отъезжает вбок. Это является с визитом дядя, то ли позабывший об утренней ссоре, то ли намеревающийся провести второй раунд для определения финального победителя. — Как твоя нога? — стоит ему подойти ближе, и тусклое пламя лампы выхватывает строгое лицо из полутьмы комнаты. Однако, несмотря на все опасения, испытующий взор Цзинь Лина не находит враждебности в обманчиво-спокойных серых глазах. — Так же, как и всё остальное, — бурчит подросток, поневоле приосаниваясь под направленным в свою сторону испытующим взглядом. — Пойдёт. — Я слышал, ты отказался от ужина. — Я отказался от той части, которая не содержит в себе мяса, щедрого посыпанного перцем. Подойдя ещё чуть ближе, Цзян Чэн неспешно присаживается на кровать, тщательно осматривая сперва забинтованную в шину конечность, затем оставленные на прикроватной столешнице закуски в виде орехов и семечек. Незаменимый источник витаминов кажется нетронутым — все мисочки с угощениями наполнены доверху. — Не будь таким капризным и поешь что-нибудь. Завтра с утра тебе подадут красную рыбу. При упоминании пищи, не имеющей никакого отношения к растительно-плодовым культурам, лицо Цзинь Лина заметно приободряется: — Ловлю тебя на слове. Если не подадут, придётся сбежать ещё раз и добыть себе пищу самостоятельно. Рука Цзян Чэна внезапно поднимается вверх, и Цзинь Лин, перепугавшись не на шутку, предпринимает бессознательную попытку отстраниться прочь. Однако, быстро поняв, что дядя всего лишь хотел поправить ему причёску, юноша смущается и старается сгладить оплошность примерным поведением. Замирая со слегка опущенной головой, он позволяет трогать пряди отросшей чёлки, немало удивляясь спокойным, плавным движениям, нехарактерным для того человека, от которого он улепётывал большую часть своей жизни. Огрубевшие от постоянных упражнений с мечом пальцы на удивление мягко заправляют отросшую прядь чёлки за ухо, но та, не желая оставаться на месте, то и дело выскакивает обратно, озорливо покачиваясь навесу. Это повторяется снова и снова, гипнотически долго, так долго, что сонливость и усталость вновь наваливаются на веки Цзинь Лина, погружая его в мягкую, пьянительную полудрёму. Он знает, что при необходимости руки его дяди могут быть беспощадны, но расслабляться под их лаской — всё равно что отдыхать под защитой нерушимой крепостной стены, в полной уверенности, что ничто на свете не сможет навредить ему. Голова Жуланя медленно накреняется вбок, утыкаясь щекой в широкую, тёплую ладонь. Голос дяди над самым ухом раздаётся неожиданно, но вместе с тем предсказуемо, подтверждая, что это в самом деле не иллюзия, а приятная, нехарактерная для их отношений, реальность. Приходится считаться с этой реальностью, приходится бороться с собственным сознанием, вслушиваясь в переливы звучащего совсем рядом голоса: — Ты знаешь, почему я просил тебя остаться здесь этим утром? — Потому что хотел покомандовать мной, пока ещё есть возможность? Вопрос задан без желания обидеть, и в ответ раздаётся такой же беззлобный, сухой смешок: — Потому что сегодня приезжала девушка, брак с которой мог бы составить тебе хорошее подспорье в будущем. Глаза Цзинь Лина расширяются от удивления. Томная сонливость моментально слетает прочь, а лицо чересчур спокойного дяди, не кипящего от гнева и не бросающегося с упрёками, вызывает неподдельную тревогу, когда он отстраняется от его руки и вскидывает тонкие брови вверх. — Это такая шутка? Чем дольше он глядит в непроницаемое лицо напротив, тем сильнее холодеет на сердце. — Невеста? Кто она? Из какого клана? Ты ничего мне о ней не говорил. — Ты даже сутки дома просидеть не можешь, когда бы я успел тебе сказать? Нет, неправильно. Всё в этом вечере изначально было неправильно. — Ты ведь соврал мне, — с ужасом, шевеля одними лишь губами, произносит Цзинь Лин, не слыша собственный голос из-за оглушительного, невыносимого шума мыслей в гудящей голове. — Ты специально не предупредил меня о её визите! Пойманный с поличным, Цзян Чэн не смог бы молча стерпеть такое обвинение в свою сторону, даже если оно является чистой правдой. Вспыхивая как сухая солома, он ревностно отстаивает свою честь с помощью ответных обвинений: — А что мне оставалось делать? Ты каждый раз идёшь мне наперекор, своевольничаешь и бежишь от проблем! День, когда ты займёшь место нового главы клана уже не за горами, как ты не понимаешь? На твои плечи ляжет огромная ответственность. Ланьлин Цзинь — крупнейший орден, в твоём подчинении окажутся сотни людей. Как ты намеревался справиться с этим без политически выгодного брака? «С твоей помощью?» Племянник и дядя замолкают. Несмотря на то, как близко они сидят, на мгновение Цзин Лину кажется, что между ними разверзлась невидимая глазу пропасть, преодолеть которую не поможет ни летающий меч, ни самая завидная добыча в мире. На секунду он не узнаёт человека перед собой — его дядя не мог… Нет, он бы точно не поступил бы так… Иногда сплетни и слухи врут. Но иногда они попадают в самое яблочко, самую суть проблемы. Его дядя действительно трясётся над его жизнью сильнее всех остальных, готовый разорвать на клочки любого, вместе с тем не замечая, как его собственные действия ранят Цзинь Лина сильнее, чем сломанная во время ночной охоты нога. Глубже, чем острые когти вонзающихся в кожу сплетен. — Ты в самом деле считаешь, что брак по расчёту — это хорошая идея? — его голос слегка дрожит, но сейчас никто из них не обращает на это внимания. Дядя предсказуемо уходит в оборону. Не нападает и не увиливает, лишь скрещивает руки на груди, принимая серьёзный вид, отвечая без колебаний: — Разумеется. Укрепление твоего положения — это то, чем нам необходимо заняться прежде всего. — Твои родители тоже считали это хорошей идеей? Он почти что слышит, как хрустит тонкий лёд доверия, по которому они неосторожно двигались навстречу друг другу столько лет. — Что ты сказал? — Что думаю, — огрызнулся юноша. — Брак по расчёту — отвратительная идея, ведь даже если моя позиция в ордене укрепится, мне придётся всю жизнь терпеть человека, которого я даже не люблю. — Закрой рот! Ты судишь о происходящем с позиции ребёнка! — Вот, блядь, именно! Глаза Цзян Чэна вновь угрожающе таращатся, но Цзинь Лин игнорирует этот устрашающий манёвр, продолжая с жаром и напором: — Вэй Усянь твердит, что нужно наслаждаться жизнью и валять дурака, пока можешь. Ты твердишь, что нужно учиться ответственности и думать о будущем каждый свободный миг, как будто даже дышать без благородной и осмысленной цели — непозволительно. Но разве я смогу перестать быть ребёнком, если всё время буду зависеть от вашего мнения, лишённый самостоятельного выбора? Встречая горящий от праведного негодования взгляд прямо напротив себя, Цзян Чэн вглядывается в до боли знакомое выражение лица, впервые за много лет проглатывая рвущиеся с языка замечания… действительно погружаясь в размышления над услышанным. Он отводит глаза в сторону, осматривая комнату, в которой сам рос когда-то. На секунду его расфокусированный взгляд переносится куда-то вдаль, невзирая на годы и расстояния, блуждая в вихре тяжёлых и счастливых воспоминаний, сливающихся в одно бесконечное мгновение. Бессознательно касаясь серебряного колокольчика на своём поясе, он прикрывает глаза, молча поднимаясь с кровати. — Без выгодного брака тебе будет сложнее. — Ты же как-то справлялся самостоятельно. — Нужно будет написать не меньше сотни писем с извинениями для каждого члена семьи твоей несостоявшейся невестки. А потом, после принятия руководящей должности в клане Цзинь, найти ей достойного супруга, чтобы между вами не осталось никаких обид и поводов для разногласий в будущем. — У меня как раз есть несколько свободных недель, пока чёртова нога будет заживать. — Подготовку к официальной церемонии наследия нужно будет начать не менее чем через месяц… — Я уже отобрал самых достойных кандидатов и назначил надёжных смотрителей, которые будут присылать мне отчёты по подготовке каждую неделю. Я также оплатил часть расходов и сказал извещать меня, если понадобятся дополнительные траты. — В самом деле? Бровь Цзян Чэна удивлённо приподнялась вверх. — Как видишь, спектр моих способностей чуть шире, чем «сбегать из дома» и «вызывать у тебя мигрень». — Хорохорься сколько душе угодно. Если ты облажаешься на новом посту, я не стану вытаскивать тебя из неприятностей. — Что-то подсказывает мне, что ты не сумеешь удержаться. Бровь двинулась ещё выше, поднявшись на столь рекордную высоту, что молодой господин Цзинь не сумел сдержать рвущийся наружу смех. «Он вам ещё покажет», проскользнула в голове Цзян Чэна внезапная мысль, не содержащая ни капли сомнений в том, что в скором времени это ему придётся останавливать племянника от расправы над беззащитными адептами Ланьлин Цзинь, слухи о распущенности и самоуправстве которых занимают третье место в списке самых горячо обсуждаемых тем. Беднягам придётся не понаслышке узнать, что он, Цзян Чэн, безусловно, страшен в гневе, но иметь дело с его упрямым племянником гораздо, гораздо хуже.