Вложение

— Что-то директор задерживается, — долетает откуда-то справа спустя десять минут от начала собрания. Риторическая ремарка, которая крутилась на языках у всех присутствующих, наконец озвучена, и некая неловкая тишина воцаряется в зале заседаний. — Я напишу ему, — заявляет Тигнари, мигом доставая из кармана брюк смартфон. Нужный чат находится сразу. Неудивительно. Он висит в самом верху, а последнее (явно нерабочее и такое фамильярное) сообщение: «Тебе тоже хорошего дня, любимый» точно свидетельствует о том, что отправитель — директор фирмы, в которой Тигнари работал обычным клерком. Директор, с которым Тигнари связывали отнюдь не только рабочие отношения. В последний раз они переписывались этим утром. Сайно, как главный, мог позволить себе не торчать в офисе с раннего утра и до позднего вечера, а Тигнари, как примерный работник, был вынужден вставать раньше, быстро чмокать сонного Сайно в щеку и спустя короткое время получать трогательное поздне-утреннее сообщение. И только сейчас Тигнари замечает, что сразу под красноречивым «Любимый» горело еще более красноречивое «онлайн». Тигнари быстро стучит пальцами по клавиатуре, набирая вопрос, но не успевает он его отправить, как внизу всплывает: Пользователь прислал вам вложение. Кликните, чтобы просмотреть. Он кликает, не задумываясь. Что там? Очередной мем собственного сочинения? Но на мем данное фото походило меньше всего. А вот ошарашенное лицо Тигнари — очень даже. Он пробегается по фотографии беглым, но цепким взглядом. Черт, как Сайно вообще подобрал настолько извращенный ракурс?! И что важнее, откуда у него тяга к… такому?! Первое, что бросается в глаза сразу же — у Сайно отсутствует нижнее белье. И чувство стыда, но это не то чтобы отсутствовало конкретно на этой фотографии, а будто бы было просто не дано Сайно с рождения. То, что на изображении на нем не было никакой приличной (и это слово стоит подчеркнуть жирным шрифтом дважды) одежды в принципе — неоспоримое тому доказательство. То, что на фотографии Сайно нельзя было разглядеть его лица (он, словно со стыда, уткнулся им в подушку), а лишь разведенные в стороны бедра (коленно-локтевая была у него самой любимой) — очень ярое. И да, кое-что из одежды на нем все же было, но приличия ситуации, как уже говорилось, это совершенно не добавляло, а даже наоборот. На рельефных загорелых ногах красовались молочно-белые чулки на ремне, что так прекрасно контрастировали с темной кожей, и Тигнари явственно чувствует, как в штанах становится тесно. И он, пожирая фотографию взглядом, смотрит чуть выше. И лучше бы он этого не делал. Потому что удержать судорожного выдоха не удается. Теперь Тигнари понимает, к чему именно приковывала внимание эта странная поза. Сайно, блять, по-блядски выгибаясь в пояснице, засовывал в себя анальную пробку. Блять. Теперь Тигнари понимает, насколько сильно он влип. Возбуждение стремительно скручивается тяжелым узлом в низу живота, и если добавить к этому то, что он все еще на публике… Тигнари резко вспоминает, что он все еще на публике. Он немедля выключает телефон. Нервно оглядывается, мысленно молясь, чтобы окружающие были людьми приличными (не то, что некоторые) и не имели привычки заглядывать в чужие смартфоны. Особенно, когда переписка ведется с таким важным человеком, как директор. Тем более, что никому, кроме Тигнари, не стоит знать, что этот директор вытворяет в свободное от работы время и какие странные вкусы имеет. Дверь зала совещаний практически срывается с петель. Сайно, как, впрочем, и всегда, умудряется сразу же, с первого шага заполнить помещение аурой серьезности и суровости и заставить всех подчиненных невольно сжаться от благоговения. — Прошу прощения за задержку, — бросает он монохромным голосом, и никто не смеет больше поднимать эту тему. Тигнари медлит. Старается прикрыть длинными прядями волос алеющие (с каждой секундой все стремительнее) уши. Потому что он определенно видит, как при ходьбе у Сайно задирается край штанины, демонстрируя чрезвычайно пожирающим глазам нежно-белую ткань. И Тигнари мог бы надеяться, что это обман зрения, всего лишь его разбушевавшаяся фантазия, всего лишь, м-м, носки? Но все его надежды рушатся, когда Сайно садится на свое солидное кресло и жмурится так, как если бы жмурился от… Боги, почему именно Тигнари жизнь приносит такие нестерпимые испытания? Пока Сайно рассказывает что-то об итогах месяца, о том, какие все молодцы, что прибыль превысила ожидания на какие-то там проценты, Тигнари, во-первых, завидует его невозмутимости (как вообще можно говорить об авансированном капитале, когда глубоко в твоей заднице чертова секс-игрушка?!), во-вторых, вообще не может сконцентрироваться на умных речах (потому что, повторим, глубоко в заднице его парня чертова секс-игрушка!!!). Внутри жаром костра, тлеющие угольки которого подхватил внезапный ветер, разгорается желание, страсть и практически животная похоть. Под столом он до белеющих костяшек и неприятного шороха дорогой ткани сжимает свои брюки, стараясь унять ненужные чувства, стараясь не думать о том, как приятно было бы запустить руки под белоснежную рубашку, обязательно обнаруживая под ней такой же белоснежный кружевной пояс чулок. Как он скользнет рукой ниже, оттянет подтяжки, а потом отпустит, чтоб те легонько шлепнули карамельную кожу, запустит руку под кромку брюк… Черт. Тигнари прикусывает губу, наблюдая, как Сайно серьезно вещает о конкурентах, об авуарах и о чем-то еще таком важном, но Тигнари слишком занят другими мыслями, чтобы следить за нитью разговора и причинно-следственными связями тех или иных решений компании. Рациональная сторона внутри него даже отпускает пару витиеватых ругательств из-за того тумана из грязных мыслей, что творится у него в голове. «Негоже образцовому работнику на совещании думать о непотребствах!» — кричит она. «Да и директору фирмы в белых чулках и с анальной игрушкой в заднице щеголять не следует» — ловко парирует Тигнари. — Мистер Тигнари, — железо голоса режет воздух, а от холода внутренности покрываются инеем. И Тигнари словно просыпается после приятного сна оттого, что его голого кинули в сугроб, — Повторите, что я только что сказал. Тигнари вздрагивает от недоумения и неожиданности. У Сайно глаза горят как у хищника, что загнал жертву в угол своими коварными выходками. Тигнари млеет от этого пожирающего взгляда и сквозь ком в горле с трудом выдавливает из себя: — Прошу прощения, я задумался. Глаза напротив загораются сильнее, будто Сайно только что выиграл его в какой-то известной ему одному игре. — Останетесь после заседания, — и Тигнари даже не смеет возразить или подать на реванш в этой мнимой борьбе. Потому что он выиграл что-то многообещающее, судя по блеску янтарных глаз. И Тигнари весь остаток совещания (часы словно заснули и едва перебирали стрелками) силится не думать ни о чем постыдном, но таком манящем. Кто знает, может за это ему позволят нечто большее, чем просто потрогать или посмотреть. Хорошим мальчикам ведь позволяют гораздо больше. Он тушит мысль о том, что теперь согласен играть по правилам Сайно и действительно быть «хорошим мальчиком».

***

Стоит заветной фразе «Это все. Можете быть свободны» слететь с уст, кабинет молниеносно начинают покидать все присутствующие. Никто не желал оставаться в зоне поражения. — За мной, — командует, точно собачонке указывает, но Тигнари (он действительно настолько слаб?) слушается и покорно шагает за ним тенью по опустевшим коридорам. Кажется, что стук его сердца разносится по всему зданию, ударяясь глухо о серые стены, тонет в рамах картин в холле и цветочных горшках. Никого поблизости. Никто не услышит. И Тигнари торжествующе облизывает губы. Тем не менее, чтобы быть абсолютно точно уверенным, что им не помешают, Тигнари закрывает кабинет на замок изнутри. Сайно никак не комментирует, лишь усаживается на свое кожаное кресло, деловито снимая и вешая на спинку пиджак. Тигнари любит, когда тот так делает. Белая рубашка (сидящая точно по фигуре, не то, что огромный пиджак) красиво подчеркивает рельеф грудных мышц, а вырез воротника пикантно демонстрирует острые косточки ключиц и резко очерченную шею. Осторожный вдох. Чтобы не разучиться дышать. От таких маленьких деталей уже знатно сносит крышу, и Тигнари не может больше терпеть. Ему лишь бы краем глаза увидеть (о том, чтобы потрогать, он даже не мечтает) то, чем его так долго дразнили. И он уже собирается сказать об этом, но Сайно опережает, и его холодный голос режет воздух без ножа: — Вы понимаете, почему я позвал вас сюда? — опирается локтями на стол, перекрещивает пальцы и кладет подбородок поверх. Его золотистые глаза угрожающе блестят, но Тигнари слишком долго его знает, чтобы спутать напускную угрозу с явной. От этого «вы» хочется тяжко вздохнуть. У Сайно на подобные игры, где они будто не знают друг друга, был какой-то собственный бзик. Непонятный фетиш, который тот так часто обыгрывал. Не сказать бы, что у Сайно был фетиш только на ролевые. Нет, он был из тех людей, которым подошла бы новая версия старой поговорки — «фетиш кинком погоняет», но и Тигнари не святой, чтобы осуждать. Сегодня вот выяснилось, что чулки на чужих ножках заставляют его сердце пропустить пару ударов. О том, что тот же эффект на него оказывает владелец этих ножек в целом, он узнал еще раньше. И Тигнари, прекрасно помня, что он проиграл еще несколько часов назад, когда открыл это чертово (и непонятно, ругательство это или притяжательное прилагательное) вложение, следует правилам этой игры, отвечает кратко: — Не совсем, — и сглатывает вязкую слюну. Под взглядом Сайно он действительно чувствует себя провинившимся рабочим, что пришел к главному на ковер. — Присаживайтесь, — Тигнари слушается, а игра затягивается, но от этого лишь растет предвкушение, будоража мысли, — В последнее время вы стали очень рассеянным, — и придвигается незаметно ближе, дабы не пропустить ни одной реакции, — Объясните причину. Приказной тон. Тигнари, стыдясь, понимает, что такой Сайно ему тоже нравится. Такой деловито раскинувшийся на огромном кресле, смотрящий свысока с легким пренебрежением и даже холодностью. Тигнари чувствует себя вандалом, которому хочется, нет, нужно сломать эту маску до последнего кусочка и увидеть обыкновенного, такого родного Сайно. И одновременно с этим, на такого Сайно (как и на любого другого) хочется любоваться и чуть ли не молиться. Такого Сайно хочется умолять, чтобы только позволил себя коснуться, его хочется воспевать в песнях и писать на картинах. Воздух вокруг кажется лавой, что сжигает легкие. Щеки Тигнари краснеют. И он, не особо долго думая (последние пару часов он вообще этого не делал), выпаливает: — Я хотел удовлетворить свое любопытство. Он понимает, как это двусмысленно звучит. Он на это и рассчитывает. Сайно смотрит на него долго-долго своими прожигающими глазами, и Тигнари кажется, что время действительно прямо сейчас остановилось, поиздевалось над ним. Но Сайно быстро облизывает губы, чуть отъезжает на своем кресле от стола и произносит так же бесцветно: — Так удовлетворяй. И у Тигнари сносит крышу. Он огибает стол и подходит ближе, возвышаясь почти что хищно и опасно. Но Сайно перед ним отнюдь не напуган — смотрит выжидающе и даже с вызовом, мол «и что теперь?». Тигнари наклоняется за поцелуем даже быстрее, чем успевает об этом подумать. К черту эту игру, когда перед ним Сайно, его Сайно — горячий и желанный всегда и в любом обличие. Такой жадный, так нетерпеливо кусающий чужие губы и рвущийся пальцами к собственному галстуку, чтобы оттянуть и поскорее расстегнуть (непослушными руками это практически невозможно) пуговицы на рубашке. Тонкими пальцами Тигнари проводит по талии, ныряя вскоре под ткань, оглаживает вмиг поджавшийся живот. И, о да, он определенно чувствует, что это там, как он и думал. — Нравится? — слабо усмехается Сайно, расправившись наконец со всеми пуговицами. И рубашка летит на пол, давая Тигнари не только потрогать, но и наконец увидеть кружевной пояс чулок, — Уже удовлетворил свое любопытство? Как завороженный, словно происходящее — хрупкий сон, и любой неосторожный жест может разрушить его, Тигнари запускает пальцы под узорную полупрозрачную ткань, чуть оттягивая. Как он и думал. На животе Сайно остается красноватый орнамент от ткани. И от этого жарко до невозможного, но они только начали. Тигнари судорожно сглатывает, стараясь произнести как можно спокойнее: — Еще нет, — и кладет руку на ремень брюк, расправляясь с ним, на удивление, в два счета, — Позволишь? И Сайно привстает. Брюки падают на пол, металлическая бляшка — с оглушающим звоном. И видок, открывшийся перед глазами, честно, прекрасный. Вот только: — Ты с-серьезно был без белья?! — Да, — самодовольно, — Было сложно не запачкаться, — Сайно улыбается, но Тигнари лишь догадывается по интонации, не в силах оторвать взгляд от голых бедер, — Но твоя реакция стоила всяких неудобств. Сайно подходит ближе, прижимаясь к Тигнари вплотную, отчего тому приходится упереться в стол: — Что дальше? — нагибается к самому уху, опершись руками по бокам от бедер Тигнари, — Чего ты хочешь? И ответ сразу же резвой кометой вспыхивает в голове. Вот только он донельзя очевидный и навряд ли внесет конкретики в ситуацию и ответит на вопрос Сайно. Потому что простого «Тебя» здесь недостаточно. «Тебя — всего и сразу» — может и звучит конкретнее, но все же. — Чтобы ты показал мне, — сглатывает в предвкушении, не в силах выразить все прямо, продолжает изъясняться намеками, — остальное. Сайно словно только этого и ждал. Он отодвигает Тигнари и уже сам облокачивается локтями о стол, красиво выгибаясь в изящной пояснице и нарочно выпячивая ягодицы. Даже не так. Выпячивая то, что было между ними. — Доволе— Не успевает договорить. Тигнари давит на основание игрушки, вырывая из груди Сайно гортанный стон и заставляя того проехаться грудью по столу. — Очень, — нагибается, практически ложится на чужую спину, не переставая при этом толкать пробку туда-обратно, и шепчет прямо на ухо, слегка прикусывая мочку, — Ты даже не представляешь насколько. Он бегло оглядывает Сайно, которого от такой простой стимуляции едва держат ноги, и остается очень и очень доволен. Некая собственническая натура в нем пробуждается и громко вопит: «Такой он только передо мной!» Действительно. Никто больше не знает, что спокойный и рассудительный директор крупной фирмы, что славился холодным умом и стойкостью, которую обычно приписывают лишь генералам древних времен, способен вот так чудесно выгибать спину в абсолютной дуге и просяще скулить от каждого движения пальцев или нежного поцелуя между лопатками. — Очаровательный, — мурчит Тигнари, вырывая очередной всхлип из чужой груди. Сайно скребет ногтями по лакированному дереву в поисках опоры, потому что ноги уже совсем не держат. И Тигнари услужливо поднимает одну из его ног на стол, раскрывая Сайно еще больше. В ответ ему раздается первый открытый стон, — Такой отзывчивый и нежный. Сдерживаться уже сложно. Рука судорожно нащупывает собственный ремень, и Тигнари вероломно, точно фокусник, с ним справляется и наконец освобождает собственное возбуждение. Сайно, изнывающий без ласк, толкается бедрами назад, оборачивается и смотрит так умоляюще. Былая наигранная гордость испарилась, как туман по утру. Но, черт. В голове вспыхивает шальная мысль, и собственник-извращенец внутри жадно облизывается. Тигнари надеется, что Сайно не будет против такого, и судя по умоляющему взгляду, сейчас (да и в принципе) нет такого, от чего тот бы отказался. — Поставь, — помогает тому опустить ногу обратно на пол, — И сожми немного, — и голова идет кругом оттого, что Сайно без промедлений слушается и прижимает бедра теснее друг к другу. Не медля, Тигнари прижимает член к его бедрам ровно там, где начинается кромка чулок. Толкается внутрь не спеша, и карамельная кожа очаровательно его впускает и теперь блестит от естественной смазки. Потрясающе. Перед глазами взрываются созвездия, когда чужие мышцы внезапно напрягаются сильнее, зажимая член теснее. Тигнари сгибается в стоне от неожиданности, и Сайно довольно хмыкает. Он разжимает и сжимает бедра еще несколько раз, и Тигнари обессиленно утыкается лбом в его плечо. Это для него слишком. Сайно трет бедра друг об друга, и Тигнари всхлипывает, машинально толкаясь глубже и случайно проезжаясь своим членом по чужому. Снизу слышится сдавленный стон. Он останавливается, прислушиваясь к сбившемуся дыханию. В голове вспыхивает осознание. Сайно тоже нравится происходящее. Тот, словно в подтверждение, капризно пыхтит в стол, дергая бедрами туда и обратно, но Тигнари останавливает его движения, крепко фиксируя те в своих руках. — Не спеши, милый, — и улыбка слышится в голосе, отчего Сайно тяжело сглатывает, — В конце концов, именно ты начал эту игру. Тело в его руках еще несколько раз дергается (больше для вида, чем взаправду недовольно), но обмякает, стоит Тигнари пройтись россыпью поцелуев по спине, от выпирающего верхнего позвонка, приятной щекоткой оставаясь меж крыльев лопаток, и до самой поясницы. Заходит с козырей, нагло пользуясь слабостью Сайно перед нежностью. Тот лишь мелко и чувственно дрожит, пряча лицо в сгибе локтей и невольно сильнее подставляясь под поцелуи. Тигнари гладит его поясницу, щекочет ребра, вынуждая слабо простонать, оставляет пару единичных укусов на плечах и мучает, мучает. Наслаждается каждым сантиметром тела Сайно, фактом того, что ему можно прикасаться так интимно, чувственно, вызывая бабочки даже не в животе, а прямо в хрупком сердце. Наслаждается искренним и таким прекрасным смущением вечно серьезного Сайно, что вызывает у всех страх одним лишь взглядом. Но Тигнари — не все. На него Сайно смотрит не из-под сведенных к переносице бровей, а из-под пушистых, блестящих от слез белых ресниц. Для него фраза «Останетесь после заседания» была не смертным приговором, а наградой, которой он добился упорным трудом. Да и весь Сайно для него — сплошная награда. Для него Сайно — воплощение лукавства и (одновременно с этим, как бы то ни было невозможным) робости. Он был как обольстителем, так и тем, кто совсем недавно познал взаимную любовь. Он пленял контрастом. И сейчас Тигнари просто в восторге от того, как Сайно, начавший сегодняшний вечер с пошлости, так чудесно краснеет от незамысловатых ласк, плавится от собственных чувств, заходясь высокими стонами. — Прошу, — хнычет потерянно, стоит Тигнари невзначай снова надавить на игрушку. — Просишь о чем? — отходит на шаг, совершенно лишая ласки и такого нужного контакта кожа к коже. Тело на столе пару раз снова сжимает бедра, в поисках приятных ощущений, и Тигнари невольно пялится на это слишком долго. Попадает в ловушку. Сайно поднимается, усаживаясь на стол и раздвигая ноги так призывно-маняще. И Тигнари понимает, что его собственные ноги подкашиваются от гипнотизирующего взгляда напротив и ядовито-сладкого: — Прошу, знай свое место. И указывает жестом вниз, к своим ногам, и Тигнари смотрит изумленно. И влюбленно. Сайно позволил ему сделать нечто столь извращенное. Теперь его очередь. Сердце разгоняется, гонит кровь по телу, разжигает внутренности до предела, и Тигнари остается лишь подчиниться. Подчиниться прекрасному Сайно, что так прекрасно умел играть на контрасте и возбуждать неожиданно, резко, до стука крови в ушах, доводя почти до беспамятства. Невозможный. На ватных ногах Тигнари снова подходит к столу, упирает руки по бокам от бедер Сайно, не сводя глаз с чужого лица. Сайно смотрит холодно, выжидающе, и Тигнари от этого млеет, плавится, а разум застилает желание сделать все возможное, чтобы Сайно посмотрел на него (о боги, когда-то Тигнари и представить не мог, что Сайно в принципе на него посмотрит) нежно и удовлетворенно, погладил по голове или заботливо убрал прядку волос с лица. Хоть что-нибудь из этого. Сайно был непредсказуем: он мог дать все и сразу, а мог просто продолжить свою игру, пока его внутренние потребности (можно ли вообще называть подобные наклонности иначе) не будут удовлетворены. И он (в холоде глаз закрадывается намек на тепло) зарывается смуглой ладонью в черные волосы, чуть оттягивая, чтобы Тигнари посмотрел на него: — Помнишь? Тигнари отмахивается: — Да-да. Два щипка подряд — и Сайно прислушается: сбавит темп, перейдет к другим действиям или остановится и приласкает, забив на все так называемые «потребности». Потому что главная его потребность — комфорт Тигнари. И что-то внутри довольно мурчит от этого осознания. Бедра у Сайно мягкие, и Тигнари позволяет себе снова чуть сжать над кромкой чулок, шаловливо оттягивая ремешок подтяжек, чтобы услышать, как те ударят по коже, а сверху донесется едва слышный стон. Прямо как он мечтал. Пробегается поцелуями вдоль кружев, поднимаясь выше, до опасной близости к паху, и кусает легонько бедро, не чтобы причинить боль, а чтобы пометить, показать, что только он может делать так. Вторая рука нащупывает основание игрушки, несколько раз надавливает и наконец вытаскивает, заменяя ее собственными пальцами. И Сайно над ним извивается блаженно, вновь снимая маску напускной строгости, укладывает колени ему на плечи, и у Тигнари внутри все переворачивается от того, насколько правильно ощущается их вес. Бесподобно. На грани сна и безумия. — Мои пальцы нравятся тебе больше? — ухмыляется, нарочно толкаясь ими глубже, достигая нужной точки и сразу выскальзывая. В голове появляется шаловливая фантазия о том, чтобы трахнуть Сайно на этом столе. Но не сейчас. Когда-нибудь позже. — Заткнись, просто помолчи, — удивительно, но Сайно в их паре не тот, кто любит разговоры во время секса. После или до — пожалуйста, но именно в процессе — нет, избавьте. Тигнари же просто любит провоцировать его разговорами на эмоции: — Раз уж ты так просишь. И Тигнари затыкается и наконец (Сайно уже искусал губы в нетерпении) мажет губами по головке, переходит на ствол, уделяя внимание каждой венке. И сверху в награду ему доносится утробный стон. Тигнари играется с головкой языком, надавливая на щель почти до боли, до искр перед глазами, и берет глубже, втягивая щеки и с удовольствием постанывая. Собственное возбуждение давит на поплывшее сознание, но Тигнари ничего не может с этим поделать. Потому что Сайно еще ничего не разрешал, и проверять его терпение в такой ситуации, мягко говоря, не хочется. Ему больше не дают свободы действий. Сайно, устав по всей видимости от этой игры-издевательства, забирает бразды правления и вновь полностью руководит ситуацией (как будто могло быть иначе), оттягивая Тигнари за волосы и вновь опуская на собственный член почти до основания, до невыплаканных слез в уголках глаз. Крепкая хватка на бедрах не исчезает, хотя Сайно в любом случае не позволил бы ей исчезнуть. Он выжидает пару секунд и, не получая в ответ никаких возражений, начинает грубо трахать чужое горло. Тигнари царапается невольно, проезжается ногтями прямо по чувствительной коже под кружевным ремнем и, кажется, рвет ненароком эти самые кружева, сжимая пальцы слишком сильно, но Сайно подобное только сильнее раззадоривает, отчего и так безумные толчки усиливаются подмахиванием бедер. Тигнари думает, нет, знает, что он полнейший извращенец, как, впрочем, и Сайно. Потому что происходящее возбуждает. Сайно жестко толкается вглубь, утробно рыча. Чужой член проезжается внутри, а собственный, никак не стимулируемый болезненно пульсирует. Он практически беспомощен, но это не так. И они оба это знают. И если бы кого-то что-то не устраивало — они бы этим не занимались. Тигнари любит грубость толчков Сайно, что контрастирует с внимательностью к стоп-знакам. Тигнари любит Сайно, что играет недотрогу, лишь бы он приложил чуть больше усилий. Тигнари любит, когда Сайно поражает чертями своего омута его собственных озабоченных чертей. Если вычеркнуть все ненужное и оставить главное — Тигнари любит Сайно. Любого. Всегда. Везде. И пусть Земля остановится, а Вселенная начнет меняться до неузнаваемости. Это не в силах изменить данный феномен, сам собой разумеющийся парадокс. Ничто не в силах. И это взаимно и читается в чужих глазах, касаниях, секундных проявлениях слабости заботы каждый день, каждый час, каждую минуту. И Тигнари с ума от этого сходит. Контраст. Сайно пленял контрастом. Толчки замедляются, сверху все чаще доносятся томные вздохи. Сайно убирает руку и откидывается назад, задирая голову и закатывая в блаженстве глаза: — Тигнари, прошу, — сладко тянет и, вау, действительно просит. Кто-то наигрался в главного. Тигнари ухмыляется, самостоятельно двигаясь (сколько раз за этот вечер он порадовался отсутствию у себя рвотного рефлекса?), щекоча особенно чувствительную головку и помогая себе рукой. Сайно уже не толкается бедрами, а лишь беспорядочно скребет ногтями по лакированному дереву, в попытках привести себя в чувство. И вторая рука Тигнари, хаотично оглаживающая его поясницу, вообще этому не помогает. Юркий язычок в последний раз пробегается по стволу снизу вверх, губы накрывают порозовевшую головку, и Сайно не выдерживает, изливаясь в горячий рот с громким стоном. Тигнари послушно принимает все, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Вау. Он такой извращенец, раз настолько завелся лишь от того, что его ртом нагло воспользовались. — Вот же ж блядство, — Тигнари ругается, обхватывает собственное возбуждение подрагивающей ладонью, совершая пару резких движений. Картина под ним разворачивается чудесная — Сайно, расслабленно улыбающийся, чье тело до сих пор подрагивает от недавнего оргазма. И ох уж эти чулки, завершающие полотно пошлости. Сайно в них великолепен, и Тигнари смакует в голове мысль отыскать ему еще пару экземпляров. Взвинченному разуму больше фантазий и не надо, чтобы тело дошло до своего пика. Тигнари сгибается, утыкаясь носом куда-то в плечо Сайно, пачкая чужой живот. Сайно будет потом ворчать, бесспорно. Но пока что ему позволено все, даже такая небольшая шалость.

***

Не успевает Тигнари проморгаться и прийти в чувство, как Сайно уже собирается домой, вытираясь заранее заготовленными (он все спланировал!) салфетками и натягивая брюки обратно, прямо поверх чулок. Анальная пробка, на удивление, обратно не засовывается, а оказывается закинута в один из ящиков стола. Тигнари выгибает бровь и поражается, насколько Сайно все равно на то, что кто-то может открыть ящик в поисках каких-либо документов и наткнуться на… Впрочем, тогда это будут проблемы обнаружившего. Никто не посмеет предъявлять такой персоне, как Сайно, за личные пристрастия. — Подождешь меня? — вяло бросает Тигнари, лениво раскачиваясь в кресле. На нем, в противовес Сайно, который уже полностью собран, лишь белье, которое он надел вроде как задом наперед, и (даже не застегнутая) рубашка, которая так же была надета в полубреду. В теле до сих пор бурлит приятная какофония любви и безмятежности. Сайно хочется расцеловать, притянув за галстук, и пусть тот будет потом ворчать, что узел теперь не идеален. Он, хоть и отрицает порой, так же любит эти секундные порывы. Тигнари лениво наблюдает за тем, как Сайно надевает пиджак. — Прости, мне нужно успеть подготовиться, — бросает тот небрежно, не отрываясь от своего занятия. Одна пуговица проскальзывает в петлю, вторая. Мысли отказывают думаться, образуя в голове неясный клубок. — Подготовиться к чему? Секундная заминка на третьей пуговице. Четвертая идет гораздо быстрее. Повисает тишина. Сайно игнорирует его? Нет, хуже. Он дает ему время подумать, догадаться самому. Сайно не любит сразу раскрывать все карты. В его манере — обрушить на оппонента внезапный флэш-рояль, когда, казалось бы, в его руках определенно точно ничего не было и не могло быть. Так вот почему он не снял чулки. Тигнари судорожно вылавливает мысль, что в их доме тоже найдется подходящий стол. Тигнари сглатывает. И это не страх. Наконец, забрав из шкафа белое пальто и аккуратно накинув его на изящные плечи, Сайно оборачивается и смотрит ему прямо в глаза. Это предвкушение. — Развлекайся, — будничный непричастный тон, — Увидимся, как закончишь приводить себя в порядок, — яркая улыбка и воздушный поцелуй. А в глазах пляшут черти. Сайно, чья довольная улыбка никогда не предвещала ничего хорошего, исчезает за дверью. По кафелю коридора слышатся шаги. Но и они исчезают спустя пару секунд. Повисает глубокая тишина. И Тигнари вздрагивает от короткого звука уведомления и машинально тянется к телефону. Пользователь прислал вам вложение. Кликните, чтобы просмотреть.