Накурено.

      В квартире опять было накурено.       Вадим пустым взглядом рассматривал граненный стакан. И когда он перешел на водку? Мне было достаточно застыть в пороге кухни, чтобы глаза, некогда рассматривающие меня с любовью, облизнули удушающей неприязнью.        — Открой форточку, — я медленно приблизилась к окну, оставляя сумку и пальто на стуле, — либо кури на балконе. Дышать нечем.        Вадим лишь потянулся за новой сигаретой. Он как и в мои школьные года считал курение искусством. Поэтому сейчас медленно и с огромным удовольствием затягивался и не спеша выдыхал, рассматривая полупрозрачный дым.        Правда с моих школьных времен многое изменилось.       Хотя бы сигареты. Теперь он курил дешевые и более крепкие. Вадим громко кашлял из-за них, а я загоралась новым приступом злости.        — Как прошел день? — спрашивает мой мужчина, который так и не стал мужем.        У нас было так много планов, но Уваров просрал их все. До сих пор не понимаю, что меня держит, что заставляет вновь и вновь возвращаться в эту квартиру.        — В офисе опять переполох, — начинаю я, прекрасно осознавая, что ему плевать.        Я знаю, что начнется через секунду, но продолжаю каждый раз рассказывать.        — Какая же дрянь! — Вадим со злостью тушит сигарету. — Сука!        Он ударяет по столу, и я лишь прикрываю глаза. Сегодня злость была выпущена на сигареты. Всё не так плохо.        Телефон Вадима начинает трезвонить, он через секунду отклоняет вызов.        — Передай ему, что у меня нет желания общаться, — с неприязнью выдавливает Уваров, слабо покачиваясь, даже опираясь локтями на стол.        Я киваю, прекрасно понимая, о ком речь.       Только один человек всё ещё звонит ему почти каждый вечер в надежде всё исправить. Антон не упускал возможности помочь, но эти самые возможности упускал его брат. До безобразия мастерски, так умеет только он.        Голова раскалывается от этих ссор и вечного запаха сигарет. Создается впечатление, что в его комнате, в пансионе, пахло иначе. Я стараюсь вглядеться в его лицо, но вижу лишь морщины и заплывшие глаза. Его губы слабо подрагивают, словно он продолжает говорить.        Не в силах больше сдерживаться, я покидаю кухню и закрываюсь в ванной. Включаю воду и надеюсь, что мои периодические обессиленные всхлипы не слышно.        Кажется, что с того момента, как моё восемнадцатилетнее тело лежало в его кровати, прошла вечность, но по факту — десять лет. Семь лет тюрьмы. Освобождение. Год жизни, полной надежды на счастливое и совместное будущее. И теперь два года накуренной квартиры.        Он ни на что не надеется, ни во что не верит. А я живу по инерции. Всё также крепко обнимаю его по ночам, жалея о каждом пропущенной дне нашей семилетней разлуки. Я не верю и верю в то, что что-то у нас все-таки сбудется.        Слышу злостный разговор Вадима и повторяющиеся удары. Что-то падает. Тут же выключаю воду и бегу в спальню.        Уваров уже сидит на полу, прикрыв глаза, вокруг валяются вещи. Я не решительно приближаюсь и понимаю, что он плачет.       Мой почти сорокалетний мужчина плачет.        Мне необходимо три секунду, чтобы всё обдумать. Игнорируя, кажется, окончательно разломанный стул, я присаживаюсь на колени возле Вадима.        Он тяжело дышит, пытается успокоиться. Мягко прикасаюсь к его предплечью.        — Я всё просрал, — заключает Уваров, ударяя кулаком по полу, — всё.        Он говорит моими словами, но я не чувствую победы. Внутри лишь тупая боль, пронизывающая до костей.        — Смотреть на себя тошно, — продолжает он, вновь прикрывая глаза.        — Я люблю тебя, — в очередной раз говорю я, уверенная в том, что это правда.        Он поворачивает голову в мою сторону и снова начинает плакать. От него пахнет спиртным и этими дурацкими сигаретами. Я тоже начинаю плакать, вспоминая, что это всё тот же человек, в которого я влюбилась будучи школьницей.             Вспоминаю и не верю.        Вадим прижимает меня к себе, и я задыхаюсь от этого запаха, но продолжаю вжиматься в него, потому что не могу перестать его трогать.             Целовать, обнимать, любить его.        Он произносит тысячи клятв, но я знаю, что ни одна из них не сбудутся. Он продержится несколько дней, может, недель, но потом я снова застану его пьяное тело с тлеющей сигаретой в зубах.       Вадим также будет сидеть на кухне в тысячный раз игнорируя мою просьбу хотя бы открыть окно.        Ради одной спокойной недели я живу все эти дни. Ради этого самого бесценного момента, когда он плачет, прижимаясь ко мне, я возвращаюсь в нашу квартиру.       Ради всех этих моментов, когда я нужнее ему, чем воздух.