На пороге бетонного рая

Миша быстро шёл по коридору и разглядывал таблички. Нужная аудитория никак не попадалась, а он уже опаздывал. Училище было огромным и странным. Похожим на летающую тарелку с отростками. Миша даже не сразу сообразил, сколько тут этажей, чего уж говорить о том, что он третий день подряд терялся в хитросплетениях переходов и корпусов. Первого сентября их группу, словно стадо барашков, провела по запутанным коридорам училка. Или как они тут называются? Мастер? Препод? На этом экскурсия закончилась, а в горшенёвской голове, мечтательной и невнимательной, ничего не отложилось. Кабинет нашёлся внезапно, за углом под лестницей. Миша постучался, навалился на дверь и влетел внутрь совсем не так, как планировал. Чуть не упал, запнувшись об порожек, и сразу же услышал девичий смех, который подхватила вся аудитория. Миха вспыхнул, но заржал в ответ. К первому курсу училища он наконец понял: сделал глупость — смейся над собой первым. Прослывёшь шутом и забавным дурачком, а не букой-дебилом. Самое то для начала знакомства. — Здравствуйте. Извините, — под пристальным взглядом преподавателя воспитание взяло верх, и Миша потупился. — Фамилия? — Горшенёв, — он поправил наглухо застёгнутый воротник и сунул руки в карманы отглаженных брюк. — А заразительно смеётся у нас?.. — Князева, — девушка пожала плечами, — Катерина. Миша сел на свободное место, достал тетрадь и ручку, но писал мало. Слушал вполуха и поглядывал на Катерину. Ну и имечко, прямо как в «Грозе» Островского, будь она не ладна. Но Катюха одной из всех, с первого раза, показалась Мише… особенной. Очень коротко стриженая блондинка с выбритыми висками, браслетами на запястьях и дерзким взглядом светлых глаз. Миша грешным делом подумал, что она чуть ли не бандитка, и наблюдал за Князевой всю пару. Она болтала с соседкой, смешной неказистой девчонкой с двумя косичками, и рисовала в тетради, а Миша пялился и пялился ей в спину. Князева, наконец, обернулась. Мишка еле успел отвести взгляд, случайно скользнув им по обтянутой тканью груди, и совсем смутился. Катька хитро улыбнулась и вздернула одну бровь. Две недели с лишним Миша исподтишка следил за Князевой и недоумевал, как можно вообще быть такой. В Мишкином понимании и ближайшем окружении все девочки были принцессками в платьицах и кофточках, а Княжна, как он её окрестил про себя, носила джинсы, мини-юбки, и потёртую кожаную мужскую куртку. Дымила в уличной курилке как паровоз, а ещё, по слухам, имела в аттестате 12 двоек. Она лениво отстаивала перед учителями свое право не учиться, и каламбурила так пошло, что у Михи сворачивались в трубочку тренированные отцовскими армейскими анекдотами уши, а смех булькал даже в носу. Над шутками в стиле Хармса ржали почему-то только они вдвоём, пока остальные хлопали ресничками, и переглядывались. За окном красиво кружились падающие листья. Большая кружка чая, выпитая за завтраком, ощутимо давила на мочевой пузырь. Миша подождал немного ради приличия и поднял руку: — Можно выйти? — Идите, Горшенёв. И в следующий раз, пожалуйста, делайте это молча. Мы не в школе, пора привыкнуть. — Выходить молча или ссать? — вполголоса хмыкнул Мишка, скользнул в нужную дверь, шагнул к писсуару, уже расстёгиваясь, обернулся на звук открывающейся двери и замер. На пороге оказалась Князева с бутылкой без наклейки в руках. — Ты чё? Испугался, что ссышь в раковину? Не парься, это в самом деле писсуар, — дробный девичий смех бросил Мишку в жар. — А ты это… Чё тут делаешь? Мужской же… — растерянно сказал Миша. Девушка отбросила светлую чёлку и подмигнула: — Да какая, в жопу, разница? Туалет — он и в Африке туалет. Щас я, погоди… Она скрылась в кабинке и зажурчала. Миша тоже поссал, едва не зашипев от облегчения, поскорее заправил в брюки рубашку и ополоснул руки. Княжна встала рядом, тяжело опершись на стенку, и спросила: — Будешь? Сделала глоток, не поморщившись, и неспеша запила лимонадом. Забралась с ногами на подоконник, не удосужившись поправить задравшуюся юбку, и закурила. — Блин, Катя, шла бы ты отсюда, — Миша никак не мог взять в толк, как вообще можно вломиться на чужую территорию, да ещё такую интимную. — Меня зовут Катюха, в крайнем случае Катерина или Кэт. Запомни раз и навсегда. Ну ты чего такой… Убогонький? Папочкин наследник, маменькин лапушка, что ли? Пиздили тебя в школе, скажи? Порнушку смотреть не брали, а от девок ты бегал как от огня? Под противное хихиканье уязвлённый Миша подошёл ближе: — Заткнись, а? — А то что? Ударить ты меня не ударишь, шибко вежливый. Воспитанный. Пей давай, пока дама угощает. — Это чё? Водка у тебя, я не понял? — Спирт. Разведённый, не трусь. Градусов 50, — сообщила она и вдруг завопила: — Эне-е-ергия! Миха совершенно обалдел от крутости девицы, выдохнул восхищённо и даже рот открыл. — Челюсть подбери. Метеорит к нам летит, слыхал? Бабах — и отправимся… — К динозаврам. — Да. Я бы посмотрела на тиранозавра Рекса. А ты? — А я бы… — Миша не договорил и закусил нижними зубами верхнюю губу. Как-то слишком близко они вдруг оказались, да ещё один на один. С девчонкой, которая ему, честно признаться, нравилась, в мужском туалете… В голову полезли разные шальные мысли. Катюха внезапно схватилась за ремень, потянула к себе и нагло погладила сквозь ширинку. — Вот умрём скоро, а ты и не познаешь, что такое настоящее удовольствие. Ловкие пальцы, весьма крупные для девичьих, взволновали Мишкино достоинство, а сам он растерял все слова, которые и так с трудом прыгали из мыслей на язык. — Слышь, ты это… Перебрала чё-то. Хочешь, я тебя до дома провожу? — Расслабься, Мишутка, — губы были уже где-то возле уха. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. — Ты больше месяца слюни на меня пускаешь. Думаешь, не вижу? Наслаждайся, мальчик, пока я добрая . Мишка, не веря себе, неуклюже сгрёб Катюху в очень робкое подобие объятий и клюнул куда-то в твёрдость скулы. — У-у, стоп. Поцелуи в щёчку для мамы оставь. Учись, как надо. Её язык бесцеремонно скользнул внутрь, сквозь щель под сломанным зубом. Миша почувствовал металл, но сил удивляться не было: уверенный кулачок активно двигался по всей длине твёрдого члена ровно так, как нужно. Прихватывал у основания, резко сдвигал крайнюю плоть и возвращал обратно. Мишкины щёки пылали огнём, но он сам толкался вперёд, потому что не было никакой мочи прекратить это безобразие. Ему дрочит в туалете едва знакомая одногруппница, ебать! Их могут застукать в любую минуту. Мишка сжал зубы так крепко, как только мог, навалился вперёд, хватаясь за грудь, и попробовал вывернуться, чтоб залезть Катюхе под юбку, но она резко остановила его. — Ты… Ебанутая, — только и смог выдохнуть он, а белые капли разбрызгались по чёрной как смоль рубашке, стекали с пряжки ремня, блестели на её пальцах. Миша отскочил, бегом бросился к раковине, смывая с себя всё, что только что произошло, а Княжна смотрела ему вслед бесстыже-пьяными глазами и хохотала, слизывая с рук его сперму. Днём позже, выслушав рассказ друга, Шурик Балунов чуть не свалился со скамейки, еле удерживая серьёзное выражение лица: — Гаврила, а ты точно не путаешь значения слов «мастурбация» и «минет»? Оба, знаешь, на «м» начинаются. И в мужском туалете чаще всего… — Минет — это ж отсос? Сань, ну вот чё ты издеваешься? — Миха, весь красный и нервный, пихнул хихикающего Шурку плечом, и тот всё же упал на деревянные доски детской верандочки. — У меня до сих пор такое чувство, что она меня… Блять, не знаю, как сказать-то? Отымела, что ли. Нахуя, и что сейчас со всем этим делать, я вообще не ебу. — А жаль. Если б ебал, совсем всё по-другому бы было. — Саня! — Мишка показал ему фак и спрятал лицо в ладонях, сокрушенно раскачиваясь. — Нравится она тебе? — Ну, сиськи ничё такие… Ноги. Прикид клёвый, — отмазался Миха. Какая тут честность. Не скажешь же Сане, что он Княжну эту нахальную то ли боится, то ли ненавидит. Думает о ней постоянно. А ещё восхищается внутренней свободой от загонов. Ну и, когда дрочит, само собой, вспоминает всё, что было в толчке. Нихуя ж себе, его первый раз за хуй подержали, и не просто подержали, а… — Сань, ну зачем вот это всё? Она же посмеялась надо мной, да?.. Сашка хотел что-то ответить, но из-за угла выскочил Поручик, втиснулся весело на скамейку, и разговор по душам пришлось свернуть. По коридорам училища Миша теперь ходил с оглядкой и, лишь завидев Катюху, прятался, то за кадушку с большой зелёной пальмой, то в пустой кабинет, то за угол. После одной из пар Миша обнаружил на своей парте сложенный листок. Он источал аромат Катюхиных духов, и Миша занервничал. Что это, любовное послание? Миха украдкой развернул его, присмотрелся и офонарел: на листке был нарисован полностью обнажённый он, с зардевшимися щеками, закушенной губой и выражением тупого блаженства на лице. «Спасибо за вдохновение», — гласила подпись. Миша разорвал это чудо эротического искусства на мелкие клочки, залился жарким румянцем, замешкался после пары и столкнулся с Княжной в дверях нос к носу: — Понравился тебе мой шедевр? — спросила она, задорно смеясь. Вот чертовка, держится так уверенно, будто для неё подрочить первому встречному раз плюнуть. Тьфу ты… Сам Мишка не мог заставить себя даже просто посмотреть ей в глаза и пялился куда-то в губы. — Никогда, слышишь? Никогда больше так не делай! Не надо меня рисовать, и вообще… — Что вообще? — Князева, дразнясь, высунула язык, и Миша разглядел на нём ту самую металлическую штуковину, которая так приятно ласкала его язык во время поцелуя. — Ух ты, — протянул он, удивившись, и спросил наивно: — А тебе вообще с ней как, удобно? Ну, есть, пить? — А тебе удобно без зубов? Не дождавшись ответа, Катюха взяла его легонько за подбородок и попросила: — Миш, не бегай ты от меня. До смешного ведь уже доходит. Прячешься, как заяц. Князева подмигнула, отвернулась к подоконнику и открыла тетрадь. Миша краем глаза зацепился за картинки и сдвинулся ближе. Он знал, конечно, что Катюха рисует комиксы, и что они весьма популярны во всём училище, но в суть не вникал. Считал всё это девичьей придурью. Ну про что там могут у девчонок комиксы быть? Какие шмотки на танцульки надеть и чем накраситься? А вот Миша, например, рисовал настоящий космический боевик. — Это чё? Маньяк? А это?.. Ёб твою… — в тетради оказалось совсем не то, что он представлял. Совсем. Тут всё было сказочно-мрачным и пленяло своей пугающей красотой. — Нравится? — она спросила это так искренне, что Миша изо всех сил закивал: — Да. Слышь, классно рисуешь. А я вот на гитаре играю. У меня своя группа, прикинь? — похвастался Мишка и тут же был взят Княжной в оборот: — Серьёзно? — бровь скакнула вверх, да там и замерла. На следующий день Миша принёс в училище гитару, отвёл Катюху в сторону к скамейке, наиграл вступление Группы крови, а потом признался, теребя гитарный ремень: — Я ещё свои песни пишу. Хочешь, сыграю? Для тебя? Текстами в их «Конторе» заведовал Сашка Балунов, и все они были про смерть. По крайней мере те, что вспомнились Михе. Поэтому он перехватил поудобнее гриф и вдохновенно заорал свою свежесочинённую песню про СПИД. Ну, про любовь же, вроде как? Княжна слушала его внимательно. Настолько внимательно, что Миху бросило в холодный пот. Когда отзвучал последний аккорд, она села ближе и сказала: — А ты хорошо поешь. Но стихи… Мишенька, это же обнять и плакать. Какой вирус? В смысле дотрахались? О чём ты, котик? Секс — это прекрасно! Миша отвёл взгляд и злобно пожал плечами. — Ой, вы только посмотрите, как мы надулись. Да не обижайся ты, —Катюха вдруг чмокнула его в щёку. — А пойдём в субботу на концерт? На «Арию». Но с одним условием. Сбрей, пожалуйста, эти блядские усишки. Бесят меня. Она ущипнула его за пушок над верхней губой и погрозила пальцем. Обескураженный Миша даже опешил: он считал, что свежевыросшие усы придают его виду мужественности и уверенности. На концерте до них докопались какие-то тру-металлисты. Князева растерялась лишь на секунду, но Миша успел заметить в глазах чисто девчачий страх. В таких случаях он не тормозил. Зарядил обидчику в голову, как только тот попытался стянуть с Катюхи шипованный браслет, схватил её за руку, и вывел на улицу, под колючий октябрьский дождь. — Кто тебе поставил удар? — спросила она преувеличенно бодро и спокойно. Волнение выдавали подрагивающие губы. Или это от холода? — Ходил в секцию бокса, — Миша, как зачарованный, смотрел на холодные капли, что стекали по щекам, оставляя неровные дорожки. — Хорош, — она обхватила его лицо ледяными ладонями и поцеловала. Язык был горячим, настойчивым, играл с ямочкой выбитого зуба, трогал неровные сколы другого резца, сломанного наполовину. — Замёрзла? — Миша активно отвечал, цепляясь за металлический шарик штанги, и чувствовал дрожь всем телом. То ли свою, то ли Катюхину, не разберёшь. Одеты оба были совсем не по погоде. Княжна улыбнулась и побежала к парадному. — Догоняй! Они взобрались на последний этаж, уселись на ступеньках, ведущих на чердак, и опять целовались, резко, жадно. Катюха искусала все его губы, и кровь тонкой ниточкой стекала по подбородку. — Ты мог бы быть охуенно сексуальным вампиром, — выдохнула она ему в ухо. — Жаль, что ты всего лишь маленький несмышлёный телёночек. Но ничего, я тебя всему научу. — Чё? Сама, блять… Корова! Миша не понял, как именно оказался на полу. Княжна лихо колотила его кулаками, а он не мог отбиваться: ну, девчонка же! А она перешла от побоев к щекотке. — Сдаюсь, Катюх, прекрати! — позорно взвизгнул Миха, который терпеть не мог подобную экзекуцию. Катюха, раскрасневшаяся, взбудораженная, стянула с себя расписную кофту, под который был только лифчик, устроилась поудобнее на его бёдрах и лукаво улыбнулась. Миша отвёл взгляд и замер, вцепившись руками в колени. — Посмотри сюда, Мишутка. Миха вскинул голову и почти уткнулся в пышную грудь, освобождённую от кружевной ткани. — Корова, говоришь? Тогда давай, отвечай за свои слова. Знаешь, что надо делать? Миха покачал головой. Он смотрел на белую плоть, упругую, готовую к касаниям, и дышал через раз, восхищаясь. — Можешь потрогать. Не зассышь? Мишка, наплевав на всё, взял груди в ладони, погладил, сжал тихонько и тут же отпустил. Голова кружилась, сердце билось где-то в горле, кровь вскипала и пенилась. Катюха качнула соском перед ртом. Миша, затупив на пару секунд, поймал его губами, тронул языком, пьянея от вкуса кожи. Вобрал внутрь, чуть вибрируя, и долго сосал, дразнил и ласкал, бессознательно вспоминая что-то до боли приятное из глубокого детства. Низкий тихий стон был лучшей наградой, и он удвоил старания. Катюха активно ёрзала, каждое движение отдавалось в паху болезненно-сладкой судорогой. Ткань брюк натирала приоткрывшуюся головку, член неудобно упирался, тыкался куда-то между Катюхиных ног, а возбуждение всё нарастало, било в голову, терзало и скручивало. Миша мстительно куснул напряжённую горошину соска. Что-то изменилось, Катюха прижалась ближе, сильнее, обхватила его ногами, вцепилась в плечи и, запрокинув голову, выгнулась с жалобным стоном. Миха даже испугался, растеряв свой запал, и поспешно уточнил: — Катюх… Чё, больно, ё-моё? Он прижал её к себе, обнял, удивительно обмякшую и податливую, погладил по округлой спине. — Больно? Нет, что ты, — она расплылась в довольной улыбке, всё ещё тяжело дыша, — было очень приятно. Проводишь? Предки ждут меня к десяти. Мишу ждали ещё раньше. Он вообще не сказал, что идёт на концерт. Знал, что отец всегда против, и промолчал. Да ебать, будь что будет. Миха проводил Катюху до самого Купчино. В метро она доверчиво положила голову на его плечо и задремала. Мишка робко обнимал её и любовался. Классная она, Катюха. Шебутная и милая. С того вечера они стали вроде как вместе. По крайней мере, так думалось Мише. Княжна сидела с ним за одной партой, первому показывала свои рисунки и даже поделилась своими стихами. Он учил её играть на гитаре, искренне восхищался каждой новой строчкой, отвешивал сквозь пелену стеснения дурацкие комплименты. Подарил однажды цветы, сорванные с клумбы, но под насмешливым взглядом быстро понял, что лучше было принести бутылочку холодного пивка. Катюха уважала этот напиток, и они частенько сидели на ступеньках парадных, пили и разговаривали. Вскоре Миша признался маме, что ему очень нравится одна девушка. Лежал у неё на коленях и рассказывал про Катюху всё, что приходило в голову, а потом долго удивлялся, почему мама плачет и улыбается сквозь слезы. — Мам, ну не плачь, чего ты? — он смущённо засопел носом и спросил: — Скажи мне лучше, как правильно вести себя с ней? Мишка выслушал все советы и живо принялся воплощать их в жизнь. Пытался быть галантным ухажёром, а получался один смех. Наконец, его всё заколебало. Миша поймал Князеву в раздевалке и, с трудом подбирая слова, спросил: — Слышь, Катюх, а чё это… Мы с тобой… Ну, пара, ё-моё, или как? — Пара у нас сейчас по черчению, с которой мы сбежим. А между мной и тобой… — она не договорила, поцеловала его, долго, сладко, вкусно, и всё забылось, но лёгкий осадок остался на сердце. На Новый год всей группой завалились в чью-то пустующую четырёхкомнатную квартиру. Первый раз отмечали праздник сами по себе, без родителей, и не поскупились на алкашку. Миша вливал в себя всё, что попадалось под руку, провожая старый год, орал под гитару песни и выпустил наконец на свободу своего внутреннего демона. Ввязался в драчку, сломал у стула ножку и вместе с хозяином квартиры, в дупель пьяным, разукрасил обои непотребными словами и пошлыми рисунками. Катюха, подключившаяся к рисованию, смотрела на него со смесью восторга, удивления и восхищения, а под утро взяла за руку и затащила в маленькую комнатушку рядом с ванной. — Миша, — Князева взбивала его волосы, беспрестанно целуя, — какой ты сегодня… Демонический. Она скинула с себя платье и теперь раздевала его, резко, быстро, сдёрнула брюки, подобралась к резинке трусов. Миша понял, что сейчас будет, и взволновался. Сука, как бы не сплоховать. Блин, а если не встанет… — Не волнуйся, малыш, — тихий шёпот над ухом будоражил и успокаивал, а потом он почувствовал горячие губы на нежной головке и зашипел от контраста. — Всё хорошо, всё очень хорошо, Миха, — выдохнула она. Пальцы с ярким красным маникюром двигались плавно и уверенно возле основания, задевая курчавые волоски, а язык щекотал головку, дразнил металлическим шариком чувствительные точки, и Миха стонал в голос. Ощущения были настолько невероятными, что мозг отрубило напрочь, как электричество в дачном домике в сильную грозу. Миха попытался вцепиться в красиво уложенные Катюхины волосы, не смог и просто положил руки на затылок. Очень сильно хотелось глубже, быстрее, уже… — Ну что, готов? — она посмотрела мутными глазами снизу вверх, а нитка слюны мерцала в тусклом свете, тянулась от губы к его члену. Миша кивнул, и Катюха, ловко натянув презерватив, сама села на него, медленно, ахая и сладко-сладко постанывая. — Ах, Миша, какой же ты… Блин, какой у тебя большой… Миха чуть не лопнул от гордости за свой хуй, коротко улыбнулся и зажмурился. — Охуе-еть… Теснота была невыносимой, горячей и обволакивающей, неровные стенки узко сжимались вокруг, обнимали член. Дрожь исступления пробирала всё тело. Миха двинул бёдрами, но Катюха сама взяла темп. Ускорялась, подпрыгивала, изгибалась, выбирая нужный угол, и Миша полностью отдал контроль. Лежал, лишь иногда покачивая бёдрами, мял податливую грудь, очерчивал пунктирными линиями талию, целовал в ямочки под ключицами и ловил кайф. Перед глазами мерно раскачивалась шикарные сиськи, крутые упругие бедра активно двигались под его руками то вверх, то вниз. Яйца сжались и сладко подтянулись ближе к паху, морщиня кожу. — Катюх, я близко! Ща, погоди, погоди… Миша закусил губу и с трудом отвлёкся. Он разрывался на половины, не понимая, чего хочет больше: кончить или трахаться вечность, быстро двигаясь среди сильных мышц, обнимающих его со всех сторон. — Миха! — Катюха вцепилась в спину, которую тут же обожгло царапинами, и укусила его за плечо, дрожа и извиваясь. Миша отпустил вожжи, толкнулся наконец сам и насадил её так глубоко, как только мог, пульсирующими толчками выливая свою страсть. Весной Миха познакомил Катюху с друзьями и привёл её в группу. Шурики сперва косились и хмурились, но потом смекнули, что Князева похожа больше на пацана в юбке, чем на сказочную принцессу, и приняли в свой круг. На репетициях стало ещё веселее, чем было. Княжна накладывала всем жуткий грим, приносила литрами пиво, писала скабрезные стишки и бесстыдно декламировала их вслух. Одним весенним вечером они не рассчитали с водкой и нажрались в сопли. Кое-как вместе с Катюхой доползли до Мишкиной квартиры и в таком виде предстали пред светлые очи родителей. — Эт моя… Моя Катюха, — Миша икнул и хихикнул. — Мам, помнишь, рассказывал. — Очень рада знакомству с достопочтенным семейством, — хрюкнула абсолютно пьяная Князева и едва не упала в попытке сделать книксен. — Тёть Тань, дядь Юр! Татьяна Ивановна приложила ладонь ко рту, скользнув жалостливым взглядом по порванным сетчатым колготкам, и закачала головой. Юрий Михайлович отправил неудачливую парочку спать и хмыкнул, склонившись к жене: — Бритая, а всё ж девка. И на том спасибо, а то развелось сейчас… Татьяна Ивановна шикнула на него и махнула рукой, а вечером долго и настырно выспрашивала у Миши, всё ли серьёзно у них с Катюшей. Миша отбрехивался как мог и страдал от головной боли. — Мать, да какое серьёзно-несерьёзно? Поматросит и бросит, — хмыкнул отец, толкнул обратно на диван вскочившего Мишу и прибавил, — она его. — Неправда, — вспыхнул Миха, — Катюха не такая! — Ну-ну, держи карман шире. Больно ты ей нужен. Мишка не стал дослушивать разговор и ушёл на улицу, от души хлопнув дверью. Они с Катюхой часто теперь сидели вместе, касаясь друг друга головами, и придумывали вместе стихи или музыку. Спорили порой до усрачки и жарко мирились. Вокруг не существовало ничего, кроме них двоих. Летом Миха и Катюха полюбили встречать рассветы на городских покатых крышах. Мишка осторожно садился возле хлипкого ограждения, потому что боялся высоты, но смело рассуждал о смерти. Князевой эти разговоры категорически не нравились. Она обзывала его придурком и убеждала, что жизнь хороша и жить хорошо. — Это сейчас, — парировал Миша, приобнимая её за плечи, — пока мы молоды. А потом станем взрослеть, и это пиздец. — Дурак… — она роняла его на спину и имела прямо тут, на самом краю крыши, крепко оседлав. — Может, и правда, дурак, — соглашался, теряя голову, Миха. — Катюха, мм… Бля… Училище пронеслось, как сон. Они проебали вдвоём всё, что можно, и вылетели с бумажными удостоверениями маляров самого низшего разряда. Миша медленно, но верно превращался из угловатого зашуганного подростка в сумасбродного юношу. Всё чаще он зависал на улицах, и Катюха, веселясь, шла за ним. Родители души не чаяли в единственной дочурке, и многое ей позволяли. Она не работала и, пока Миша днем под гнётом отца надрывал спину на цементном заводе, сидела в своей комнате и делала, что хотела. Вечерами они встречались на репточке. — Мишк, я тут подумала… А давай дуэтом петь? Круто будет, — прошептала она как-то, крутя пуговицу на его рубашке. — Мы добьёмся всего, чего хотим. Я за тобой — хоть куда. — Да не, Катюх, ты чё? Девчонка в рок-н-ролле? — А Нина Хаген? Патти Смит? — Тоже хочешь на сцене выступать? — удивился и задумался Миха. — А что, ты предлагаешь мне сидеть смирно, тексты нагора выдавать, и всё? Хуй тебе, Горшенёв. — Нет, Катюха, это тебе хуй, — Миша смеялся, пока Княжна не щёлкнула зубами возле расстёгнутой ширинки. — Больно, эй! Бля, Катюх, яйца… Да ладно, ладно, пой на здоровье! И правда, круто будет. Необычно. Мишка сбежал от отца, как только стукнуло восемнадцать, и увёл за собой Княжну. Её глаза сияли азартным любопытством ровно сутки. Под утро она не выдержала, чмокнула Мишу в нос и ускакала к маме на утреннюю яичницу с помидорами, в родную уютную комнату, где под боком душ и туалетный столик с кучей косметики. Миха не стал возражать, и они просто встречались, репетировали и прожигали жизнь в ночных гулянках. Но однажды когда Мишка, пьяный и ободранный, завалился к Катюхе в гости, дядя Серёжа усадил его за стол и твёрдо сказал, что растил свою кровиночку не для жизни в ночлежках, и если Миша хочет есть и спать вместе с его дочерью, то должен найти нормальное жильё и работу. — Блин, они у тебя такие же, как все, — сокрушался Миха, пиная урны, — а вроде казались нормальными. Работа-поебота, от звонка до звонка, к станку, сука, встань, будь мужиком. Да ебал я это всё в рот. Похуй. Давай жить вместе. Я найду комнату. — Миш, — Княжна взяла его за руку и проникновенно заглянула в глаза, целуя, — нам творить надо, а если съедемся в съёмной комнатушке в коммуналке, бытовуха загрызёт сразу же. Придумай что-нибудь другое. Миша набычился и задумался. А тут ещё пришла повестка из военкомата. Отец отмазал его, но пригласил вместе с Катюхиными родителями на семейный ужин, и они вместе с дядей Серёжей поставили условие: — Нехрен по подвалам шастать, туберкулёз да сифилис цеплять и нас до инфарктов доводить. Будете жить вместе, у Катюхи в комнате. Музыкой своей, так уж и быть, занимайтесь. В свободное время. Ясно? — Так точно, — бодренько отозвалась Княжна, переглядываясь с мамами, и Мишка понял, что это заговор. Хотел взбрыкнуть и демонстративно уйти, послав всех к херам собачьим, но Катюха опередила. Выволокла его из-за стола на лестничную площадку, поцеловала, подкурила сигарету. — Катюха, чё за херня? Жить с родаками — это ж пиздец, тем более с твоими. — Миш… — она резко потянула его за руку. Миха высвободился и застыл на лестничной клетке в нерешительности. Девять выщербленных ступенек, окаймлённых зелёной краской, отделяли его… От чего? Он не знал сам. И никак не мог выбрать. Миха зло мотнул головой: — Ну что Миш, что Миш? Блять, я тебя как увидел, я думал, ты бунтарка, панкушка, каких поискать. А ты… Тебе это всё просто по приколу, да? Он с размаху запихнул бычок в жестяную банку, порезав неосторожно руку, и побежал вниз по ступенькам. — Знаешь, Мих, дело-то твоё, — спокойно бросила ему вслед Княжна. — Не хочешь — как хочешь. Я перед тобой унижаться не буду. Но хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Миша замедлился, повернулся и позволил себя втянуть в отчаянный поцелуй. — Любишь? — тяжело дышал, прижимая её к груди и пачкая кровью. Катюха заволокла его в комнату, миновав кухню, где ещё беседовали за бутылкой родители, и завалила на диван. — Нам никто не помешает. Никто и никогда, понял? Если только ты сам всё не испортишь. Она бесцеремонно вложила ему в рот пальцы левой руки, правой расстёгивая ремень. Миха ласкал языком подушечки, грубоватые, натёртые гитарными струнами, и расслабленно толкался в руку. — Ну так что, остаёшься? — Катюха спросила это в самый неподходящий момент и прервала ласковые поглаживания, с силой сжав яйца в кулаке. Миша вспомнил вдруг слова пацанов о том, что однажды Катюха сама выебет его в жопу, а он и не заметит, вырвался и активно замотал головой. Крепко задумался, пялясь на узоры обоев, а потом еле нашёл в лёгких крупинки воздуха и прохрипел: — Да куда я денусь из такой хватки. Ладно, хуй со всем, давай. Давай попробуем, Катюх. Тоже люблю тебя, больше жизни, сука, и по-другому никак. Будто приворожила меня, как в историях твоих. Ведьма, а? Он расхохотался и получил тычок между рёбер и тёплый поцелуй в нос.