«Изуку»

Кацуки вот уже месяц зовёт Мидорию по имени. Никаких оскорблений, прозвищ, никакого «Деку», которое звучало больше как рык, нежели имя. Только «Изуку». Мягкое, текучее, совсем немного резкое, из уст Бакуго звучавшее так неестественно, неправильно, незнакомо. Мидория не отзывался. Случайно, конечно. Он хотел бы, но мозг будто не воспринимал незнакомое «Изуку», произнесенное таким знакомым голосом. Будто и не его имя вовсе, а просто набор букв. Кацуки не злился. Кацуки виновато опускал голову каждый раз, замечая, что Мидория не реагирует на обращение. Подходил, мягко клал ладонь на плечо, стараясь не напугать — но парень все равно вздрагивал, как от удара. Потому что это тоже было неестественно. Слишком мягко, слишком тепло, слишком приторно — слишком не похоже на Бакуго. И от этого — больно немного. Скорее странно, но совсем чуть-чуть больно. Но боль эта такая, режущая самыми острыми лезвиями по совсем недавно затянувшимся шрамам. Кратко, быстро, легко, но кожу рассекает будь здоров. Мидория устало вздыхает и трёт глаза, улыбается и оборачивается к Кацуки, который в очередной раз его позвал, в очередной раз безответно. — Ты что-то… — парень не успевает договорить, замечая грусть и боль в алых глазах. Эта боль — другая. Она наотмашь бьёт ножом прямо в сердце, оставляя лезвие внутри и прокручивая, и так каждый раз. Она вызывает чувство вины и бесконечное желание извиняться, но в то же время понимание, что словами ничего не изменить. Ничем уже не изменить. Кацуки опускает взгляд в пол, скрывая лицо за торчащими волосами. Вздрагивает, убирает ладонь с чужого плеча и будто хочет извиниться и уйти, но лишь стоит на месте молча. Что-то держит. Что-то связывает по ногам и рукам цепями, мешая двигаться. — Каччан? — обеспокоенно зовёт Мидория, пытаясь заглянуть в чужие глаза. Заглядывает и хочет тут же посмотреть на что-нибудь другое — от того, что в чужом взгляде происходит, становится невыносимо больно самому. Мидория поддаётся какому-то неведомому порыву, тянется вперёд, обхватывая мощные, но сейчас кажущиеся такими хрупкими плечи руками. Прижимает к себе, успокаивающе поглаживает по спине, чувствуя, как чужое тело начинает мелко трястись — от гнева на самого себя или от накатывающих слез, может, от всего сразу. Кацуки не обнимает в ответ, его руки все также опущены вниз, просто молча придвигается чуть ближе и позволяет себе расслабиться, сложить голову на чужое плечо и чуть не разрыдаться. На футболку со Всемогущим падает одинокая слеза. Чуть — не считается. Его отпускают спустя несколько минут, а может, несколько часов — время будто останавливается, и весь окружающий мир вместе с ним. — Прости, — еле слышно шепчет Кацуки, — Изуку. Мидория поднимает на него взгляд и кивает. Значит, «Изуку».