Мы делили Уэнсдей Аддамс

Уэнсдей хотела было уйти, приподнимая себя кулаками о массивный дубовый стол. В мгновение четыре пары глаз уставились так, что напряглись даже те, кого не было в мраке тайной комнаты. Аддамс неопределённо пожала плечами и села обратно, сдаваясь. В сотый раз ей пришлось взглядом проплыть по лицам присутствующих, которые как бы говорили: «Тебе некуда деться». Деться действительно было некуда: плотно закрытые двери, отсутствие окон; люди, желающие, чтобы она осталась, явно превосходили её в физической силе. Аддамс вздохнула. Каждый из присутствующих раздражал её, как минимум, своим существованием. И — какая же гадкая ирония — она оказалась заперта с ними в одном помещении, чтобы они поделили её. А точнее, её сердце, к которому, возможно, даже прилагались какие-нибудь чувства. Ну, чувство там собственной важности, чувство отвращения ко всему живому, чувство голода, потому что заседание затягивалось. Ксавье уловил невесомый взгляд Уэнсдей, который, ему показалось (только показалось!), позволял ему начать первому. Такая честь слегка сбила его с толку, поэтому, оторвав себя от стула, он поправил на себе галстук. Это заставило остальных тихо хихикать в кулак: галстука на нём не было, поскольку утром парень благополучно забыл его надеть. Собственно, подобный жест немного разрядил-таки обстановку. Улыбнувшись, Ксавье торжественно направил руку в сторону Аддамс: — Уэнсдей, между нами было недопонимание. Но — это не отменяет того факта, что ты моя единственная муза. Без тебя мир тускнеет, и я совершенно не могу творить, — свободную руку он приложил к сердцу. А Аддамс не среагировала на этот вызов. Возможно, она была бы всё так же невозмутима, даже если бы он встал на одно колено. — Прошу, не покидай меня. Будь со мной! — он вскинул ладони в молящем жесте к небу. В его случае — к потолку, конечно; но и это вновь не возымело эффекта. — Мир может остаться без моих картин, если мы будем не вместе. Аддамс запыхтела, как паровоз. Будь в комнате окна, они бы запотели. Будь кто-то в очках, он бы навечно ослеп, потому что всё отчётливее и отчётливее становилось дыхание девушки. При всём этом ни один мускул на лице её не дрогнул, поскольку сильно уж она дорожила своей маской стервы. Тайлер смотрел взглядом киношного мерзавца, разглядывая свои пальцы. Их было пять, но уже скоро они грозили превратиться в мохнатую лапу. Поэтому — недолго думая он, которому вроде и слово не давали, вмешался, подскакивая на месте: — Мир переживёт! — следом за ним подскочила и сама Аддамс, виновница торжества, заставив Галпина плюхнуться на стул. Тот заскрипел, будто доисторическая телега. Сопровождаемый этим ужасным звуком, он спокойнее продолжил: — Уэнсдей, у нас много общего. И я знаю о тебе почти всё: какой кофе ты пьёшь, какими духами не пользуешься, почему не спишь ночами. Я идеален для тебя! — Тайлер обнажил ровные зубы, и для полноты картины не хватило вот этого блеска, который киношники в монтаже подрисовывают. Аддамс наигранность не оценила: скривив губы, она сложила руки на груди. Она старалась не сталкиваться с Тайлером взглядами. Не потому, что боялась его или боялась не устоять перед его очарованием, а потому что знала — всё, что вы сделаете, будет использовано в суде против вас. Она плохо представляла себя в тюремной робе, которую ей выдаст отец Галпина, лишь бы защитить сыночку от треклятой девчонки. Тайлер продолжал любоваться собой и бесполезно расстилаться перед Аддамс: — Да и признай, я тот ещё красавчик! Нам с тобой определённо по пути, — он подмигнул, но она не заметила. Он подмигнул опять, сопроводив это цоканьем языком, а она снова не обратила внимания. Не обернулась. Даже краем глаза не зацепилась за него. И Тайлер уже хотел было взбунтоваться, потому что она действовала не так, как ему писали на форуме. Но тут — ожидаемо для Уэнсдей — вмешалась её попугае-волосая соседка Энид: — Боже, Тайлер, тебе по пути только с моделями «Викториас Сикрет», — не меняясь в лице, девушка выжидающе посмотрела на Аддамс, не зная, что Галпин уже мечет в неё молнии. — Уэнсдей, ты же прекрасно знаешь физику, тогда тебе, получается, известно, что противоположности притягиваются, — девушка мило улыбнулась. Она надеялась получить от Уэнсдей её фирменный оскал, который мог бы подтвердить тот факт, что они — абсолютно разные полюса. Одна вечно улыбается, вторая вечно скалится — идеально! Но в дело опять вмешался Тайлер: — Бред! Ты используешь избитые пикаперские фишки, — он махнул рукой в сторону Энид, а затем спешно направился к Аддамс, будто она приманивала его к себе кусочком печенья. — Уэнсдей, ни с кем тебе не будет так хорошо, как со мной. Поверь... — Ну вообще, Энид права, — раздался неуверенный голос Ксавье, который ковырял пальцем стол и не поднимал глаз. Его стеснительность мистер Торп, осторожно подбирая слова, по полочкам раскладывал: — Энид любит розовый цвет, а Уэнсдей — чёрный. Энид много говорит, а Уэнсдей часто молчит. Энид мелко закивала головой, надевая на себя глупую ухмылку. Она, конечно, не ожидала, что Ксавье (да и хоть кто-то) её поддержит, но от этого стало приятно на душе. Под монотонные слова парня она загибала пальцы под столом. А потом, когда он задумался буквально на долю секунды, с умным видом она продолжила: — Я пользуюсь разными смайликами, а она телефон в руках не держала. Я люблю людей, а она... — воодушевлённая пространством Энид чуть не вспорхнула над душной комнатой, захватывая в свой радужный плен и Аддамс тоже. Но всё резко, как в фильме, оборвалось. Декорации вернулись на место, а герои текущего дубля услышали со звоном металла голос: — А она — не по зубам ни вам, мисс Синклер, — Энид поникла, и ресницы затрепетали, словно крылья бабочки, — ни вам, мистер Торп, — Ксавье понимающе пожал плечами, — ни Вам, мистер я-люблю-себя Галпин, — Тайлер, любящий себя и ещё — возмущаться, хотел возмутиться. Но удар по столу был равен удару по голове. Он отпрыгнул, едва не запутавшись в своих ногах, брякнулся на стул и немного скатился по его спинке, желая спрятаться. Но — в детстве он всегда проигрывал в «Прятки». Аддамс же, в отличие от собравшихся, очень даже расслабилась. Пальцы, которые были скрещены на столе в замок, она расцепила; глаза, которые должны были с ненавистью взирать на Тайлера, наполнились спокойствием. И впервые за долгое время Уэнсдей обрадовалась, что может находиться с директрисой Уимс в одной комнате. Помещение было до потолка завалено её духами, а думать о чём-либо другом не было никакого смысла. Заметив внимание, которое приковано к ней, Уимс горделиво встала, зная, что Аддамс млеет и ненавидит. Вибрации в голосе и нажим стали более явными, когда блондинка пальцем указывала на каждого: — Муза — эфемерная дама, доказательств к существованию которой нет, — Ксавье почти ощутил, как острый ноготок вознился ему в лоб. Казалось, одно более резкое проникновение — и мозги полетят на все четыре стенки. — А оправдывать свою лень и нетворчество вдохновением сродни тому, чтобы оправдывать убийство простым наличием у вас пистолета. Или любого холодного оружия, — Тайлер усмехнулся, а Ксавье выдохнул: потому что всё внимание блондинки переключилось на насмешника: — Сэлфцест — дело личное, но я бы не советовала увлекаться. Тем более, было бы там, что любить! — Тайлер покраснел от ушей до пяток и в обратную сторону. Стыдно и злобно ему так никогда не было. Если бы не Энид, которой досталось следом за ним, он бы высказался. Девчонка очень притихла, стоило очереди дойти до неё. — Противоположности не пригиваются, притягиваются разноимённые заряды, мисс Синклер. Это НЕ одно и то же — учите физику! Как в немом кино, герои переглядывались. Не поднимая ресниц, словно провинившиеся школьники, они ждали какого-то наказания. Ждали того, что планета расколется, а они рухнут в ущелье и их сверху накроет камнями подлой реальности. Все и каждый знали, что Аддамс заочно как бы уже сделала выбор. Слово оставалось только за ней. Но ещё — слово оставалось за директрисой Уимс, которая до ужаса в глазах Уэнсдей любила выступать на публике. Блондинка аккуратно облизнула губы, накрашенные алой, как кровь в жилах учеников, помадой. — Она — моя, — хищно перегибаясь через стол, она сверкнула взглядом, что ни одна лампочка была не нужна в помещении. — Кому эта девочка делает нервы? — риторически спросила она, и никто действительно не решился ответить. — Правильно, мне, — кивнула с самодовольной ухмылкой. — Чьи семинары она прогуливает? Верно, мои, — вскинув руку, она посмотрела на свои длинные пальцы. — Кто встречался с её матерью? Да, я. Глаза Аддамс, и без того большие, расширились, и она подумала ответить на замечание. Или задать бесполезный вопрос. Или уйти хотя бы, чтобы не чувствовать предательский румянец под слоем врождённой бледности. Но Уимс крепко взяла её за плечо: — Сборище окончено, я полагаю? — блондинка впила свои ногти в Уэнсдей так, что ткань формы затрещала, а сама девушка вскрикнула, насколько мощность голоса позволяла. В следующую секунду Аддамс увидела темноту. Плотную, струящуюся сквозь волосы темноту. — Что случилось, малышка? — спросил заспанный голос. Сердце колотилось так, что слова разобрать едва было возможно. — Кошмар приснился, — встряхивая головой, чтобы согнать морок, ответила Аддамс. — Иди ко мне, — девушка почувствовала, как такие любимые руки обвились вокруг талии и притянули её ближе к горячему телу. В такой хватке даже после кошмара уснуть не составляло труда.