Признания в любви

Антон, походу, сошел с ума, а таблетки так и не спасли. Иначе как объяснить то, что на часах перевалило за полночь, а Антон не дома, и даже не допускает мысли о том, чтобы вернуться? Он стоит, облокотившись на стену безымянного и заброшенного здания. Где-то вдалеке виднеется лес, но Антон его не боится уже давно. Он бы может и рад был, если бы испытывал к нему хоть что-то, а то в последнее время все дни слиплись в единое и до тошноты серое нечто, не содержащее в себе ни эмоций, ни радостей, ни, впрочем, ничего. Антон не хотел гулять — ему приходится. Дома очередной скандал, значит план действий тот же, что и обычно: отправить Олю спать, закрыть все двери и уйти самому. Но Оле уже не пять лет, и она понимает, что значат все эти ругательства, крики, угрозы. Хотелось оградить ее от этого, но как? Он не придет к родителям и не скажет: «Слушайте, можете ругаться потише? У вас, вообще-то, два ребенка, а одному из них десять». И если бы это имело хоть какой-то смысл, то Антон бы попытался, но, к сожалению, это жизнь, так просто ничего не работает. Но сожалеть о чем-то, кроме психики Оли, не приходилось. Антон проводит время со своими лучшими друзьями: Ромой и Бяшей. Иногда к ним присоединяется Полина. Им вместе весело, о чем еще можно говорить? Но эти пару дней его не радовали даже прогулки, словно вся радость куда-то бесследно пропала, или иссохла в его сердце, которое когда-то так трепетно умело любить и веселиться. Погрузившись в свои мысли, которые медленно уничтожали Антона изнутри, он не сразу заметил подошедшего к нему Рому. Тот пронзительно смотрел на него, будто пытаясь понять, о чем же думает Петров, почему его лицо, его несомненно страшной красоты черты говорят и в то же время скрывают слишком много. Рома смотрел на Антона так, как смотрят на произведение искусства: с невероятным восхищением в глазах, изучающе, пытаясь уловить самую незначительную деталь, самый глубокий смысл, вложенные в мазки кисти, и с каждым небольшим просвещением эти глаза все больше расширяются, восхищаясь гениальности мастера. Но разве Антон — произведение искусства, достойное таких взглядов? Антон украдкой посмотрел в сторону Ромы, а потом не сдержал улыбки. Не такой, которой он обычно улыбается маме, когда она желает спокойной ночи или доброго утра, а какой-то… более личной. Настоящей. По всему телу прошли мурашки, которые так и не свыклись с привычкой Ромы, рассматривающего Антона таким взглядом. Вместе с этим он будто наполнился свинцом, согреваясь сильнее с каждой секундой. Лето стояло холодное. Рома понял, что его раскрыли, поэтому он слишком громко для такой тишины спросил: — Че приуныл, Тошик? — в его руках лежала только что зажженная сигарета. Антон понял, насколько сильно он хочет курить. — Да ничего, я нормально. — не сразу ответил на вопрос Петров, пряча руки в карманы. Он прожигал взглядом предмет в Роминых руках. — Есть курить? Рома демонстративно похлопал по своим карманам, выворачивая их, ясно давая понять, что нет. А потом он без капли раздумий и стеснения протянул свою сигарету к Антону. — Что? Я не возьму ее, стой кури. Рома посмотрел на Антона как на идиота. — Я не собираюсь тебе ее отдавать, полудурок. — произнес он так, будто это была самая очевидная вещь в мире, а Антон — маленький и непросвещенный ребенок, которому приходится объяснять что-то из разряда того, как правильно держать в руке ложку. — А зачем протягиваешь тогда? — голос Антона звучал пусто и отстраненно, будто его тело здесь, а душа блуждает где-то очень далеко, и нельзя сказать, что в поле с единорогами. — Одна на двоих, дурень. — Антон чуть шире раскрыл глаза. Он видел, как одну сигарету на двоих выкуривают только… влюбленные в фильмах или книгах. Это странно, но он не против. — Хватит называть меня дураком, Ром. — Антон не нашелся, что ответить еще, зато охотно взял сигарету и сделал небольшую затяжку, протягивая ее обратно к хозяину. На губах Ромы появилась ухмылка, но больше он ничего не говорил. Они молча смотрели на небосвод, на котором уже вовсю сверкали звезды, которые походили на драгоценные камни. Губительные, но ужасно очаровательные и притягательные драгоценные камни. Когда видишь ночное небо, усыпанное тысячью сверкающими огнями, то сразу хочется думать, что, должно быть, там, высоко в небе, в другой вселенной или галактике, существует жизнь, наполненная яркими красками, где нет серьезных проблем или забот. От таких мыслей болезненно сжималось сердце, потому что ты живешь здесь. На земле. Там, где актуальны совершенно странные и очевидные вопросы, где алчность и властолюбие является скорее нормой, чем нет, и хоть общество активно пытается противостоять этому, без конца придумывая новые сказки с моралями и поучениями, но все они, каждый человек, в той или иной мере хочет этого. Это превращается в зависимость, в которой нет границ. Если ты сделаешь хоть единственный шаг за черту этики, то этот шаг равносилен попаданию в бездну. Чтобы глазеть на небо было удобнее, Антон сел на холодную землю, поджимая ноги под себя, желая хоть как-то согреться. В эту же минуту к нему подсаживается Рома, который уже протягивает сигарету вновь к Антону. Через десять минут она дотлела до фильтра. Они, Антон с Ромой, все еще сидели рядом, соприкасаясь кончиками пальцев. И Антон не увидел ничего зазорного в том, чтобы положить свою голову на плечо к Роме. Будто это — обыденная вещь, которую делают абсолютно все лучшие друзья. Рома заметно напрягся, но ничего говорить не стал. Он перебирал свои пальцы, хрустя ими. В итоге он не выдержал. — Бля, че-то ты по дебильному как-то лежишь, — в эту же секунду Антона обхватили холодные ладони, которые обжигали только согревшуюся кожу, и переместили поближе к груди самого Ромы, так, чтобы он мог без лишнего труда закинуть через голову Петрова свою руку. — во! Так нормас. Теперь Роме открывался вид на белобрысую макушку Антона вместе с его непослушными и нерасчесанными волосами. Собственно то, чего он и добивался. Рома начал беспорядочно перебирать пряди волос, разворачивая их то в одну сторону, то в другую, делая голову Антона еще более безобразной, чем сейчас. А затем он перешел к чему-то более замсыловатому, но Антон сразу понял, что происходит. — Ты хоть косички плести умеешь? — поинтересовался он, блаженно растворяясь в объятиях друга. Или не только. Но, суть одна, моментом он точно наслаждался. — Конечно, блять, нет. Где бы я научился этой хуйне? — Рома уже сдался, положив свою голову на белые, как снег, волосы. — Не знаю. Антон слышал, как дышит Рома, как стучит его сердце и готов поклясться, как бежит кровь по его венам. Это все завораживало, а внешний мир терял какое-либо значение по сравнению с тем, что Антон сейчас видит и чем он дышит. В его нос сразу же ударил запах табака вперемешку с мятой. Мятный табак — примерно так у себя в голове называл Антон. Мятный табак — это запах Ромы. И Антон слишком злорадствовал по поводу того, что об этом не знал почти никто, кроме него самого. Рома открылся ему с более нежной своей стороны, пусть такой же неумелой и мало чего смыслящей в проявлении своих чувств и желаний, которая каждый раз предательски сбивала дыхание Антона, заставляя желудок делать новое сальто. Каждый. Раз. И сейчас, когда Антону открылись почти безграничные возможности, и Рома перед ним объективно слаб в эту минуту, он не придумал ничего лучше, чем: — Ты веришь в признания в любви? — Рома обтерся щекой об волосы Антона и чуть сменил положение своей головы, получая возможность говорить. — Чего? — Ну, в признания. Знаешь, все эти «я тебя люблю» при свечах, или не при свечах. Или вообще «ты мне нравишься». Думаешь, это действительно хороший способ рассказать о том, что ты чувствуешь? — Че это тебя понесло про любовь тут говорить? Антон молчал. — Ну, ладно. Я хуй знает, правильно ли понял тебя, но вообще — нет. Вся эта хуйня с «я тебя люблю», — Рома сказал это передразнивающим тоном, — ничего не доказывает и не говорит. Если какой-то еблан, даже если это будешь ты, подойдет и скажет «ты мне нравишься», стоя, как истукан ебучий, то я скорее пошлю его нахуй. Делать нужно, а не трындеть без толку. — В смысле даже если это буду я? — Антон почувствовал напряжение Ромы, но вдруг понял, что сам такой же. — Ну, блять, в смысле, что человек важный. Как ты. Для меня. — полились оправдания. — А, ладно. Я просто подумал, что, — Рома напрягся еще сильнее, вцепившись в плечо Антона. — в, например, фильмах, книгах, это все обставляется очень романтично, и после этих слов их отношения сразу переходят на какой-то другой уровень. В жизни так не бывает. В жизни слова давно потеряли свою ценность. — Рома уже расслабился, и его рука блуждала по предплечью Антона. — Ага, поэтому тебе похуй на то, что я называю тебя долбоебом. — со смехом в голосе сказал он. — Ой, да иди ты. Рома наклонился ближе, обжигая своим дыханием ухо Антона. Божекакжеэтопрекрасноблять— — Антош, — Рома произнес это нежно, почти ласково, — ты можешь сказать «иди нахуй», тебе уже шестнадцать. — Антон остался немного разочарован этой фразой, но все же он вырвался из таких желанных объятий, направив свой бездонный взгляд прямо Роме в глаза. Его глаза — далекий космос, непостижимая глубина, самый изящный пейзаж и непонятое стихотворение, смысл которого не удается разгадать даже самым умелым литературоведам. Они — загадка, которую Антон хочет разгадать уже так долго, что успел влюбиться в них заново десятки раз. Они всегда цепляли Антона. Они цепляют и сейчас. В такой момент, в который их ноги оказались запутаны и связаны, в который Антон мирно лежит на груди Ромы, пока тот шепчет ему, Антону, хоть что-то, сердце забилось в десятки раз сильнее, и теперь он точно может сказать, что согрелся. Именно в эту минуту глаза цепляют еще больше. И Антон сам не понял, когда, но он словно бешеный, соскучившийся пес бросился обнимать Рому, обхватывая руками как можно сильнее, будто в любой момент он может раствориться, как воздух, и пропасть. Он цеплялся так, словно Рома — его последний шанс и надежда. Хотя, так оно, по сути, и было. Он чувствовал, как по его щекам рекой текут жгучие слезы, пока он, находясь в небольшом бреду, что-то говорил о том, как безмерно сильно любит Рому. Каждое сказанное слово приносило с собой целый букет эмоций им обоим, Антон изъяснялся так, будто рассказывал обо всех словах и эпитетах, накопившихся по отношению к Роме за все эти четыре года. Будто он его может потерять. И не может в то же время. Его пустота, созданная бесконечными ссорами в семье, в тот же миг заполнилась, выливаясь за края. Он дома. Он не один. Так они и остались. Потерянные дети, где один утирает слезы другого, шепча что-то убаюкивающие, пока собственное сердце разрывалось на миллионы осколков. «И в тот момент я понял, что все остальное далеко. Пусть мир обрушится, сожжется до тла, но пока рядом он — я в порядке.»