Когда ты меня обнимаешь

      Фёдор хотел бы как-то выразить свои чувства к своему дражайшему другу, но его прагматичный мозг никак не мог сформулировать то, что он чувствует. Бесконечные попытки пригласить Николая «совместно написать отчеты» воспринимались последним как шутка, от которой тот моментально сбегал. Ведь только Достоевский понимал, что он имел в виду далеко не бухгалтерскую работу и интересовали его совершенно не скучные составления таблиц. В его голове было очевидно, что скрывалось за этой метафорой, но не в Коленькиной, который после каждого такого предложения заливался смехом и находил миллиард причин, чтобы улизнуть от «работы», оставляя Фёдора наедине с каким-то мерзким тянуще-жгучим чувством прямо в центре грудной клетки.       Казалось бы, подойди и скажи всё как есть. Что Николай тебе совершенно не просто друг, даже не «дражайший», а что-то куда более…глубокое? Большее? Но каждый тщательно продуманный план, как признаться в этом, обрывался ступором и комом в горле у Фёдора, которого рвали на части сомнения, а внутри всё буквально ходило ходуном. И каждый раз тот скрывал свои чувства за маской хладнокровия, сарказма и безразличия, боясь быть непонятым и отвергнутым.       Это и не удивительно, ведь Коля всегда окружен вниманием, смехом и бурными овациями. Федино признание будет лишь блеклым пятном среди яркой толпы, его голос слишком слаб, чтобы докричаться. Достоевский ощущает себя крохотной пылинкой, которую даже не рассмотреть в микроскоп среди сотни таких же пылинок.       И эти чувства роятся внутри него, занимают мысли, не давая ни работать, ни спать ночами, выматывают, доводя до кошмаров. Все костяшки пальцев искусаны, а руки и ноги украшают алые полосы, которые он тщательно скрывает под одеждой, не желая показывать свои проявления слабости. И каждую ночь он с улыбкой думает о проведённом совместно времени, а потом мечется от кошмаров и преследующих его мыслях о своей незначительности, заставляя расцарапывать собственную кожу до крови. А дорожит ли им Николай? Чувствует ли он также что-то большее или всё его отношение — это лишь элементарная дружеская вежливость? Может ли Фёдор на что-то рассчитывать? Может ли он позволить себе какие-то особые действия, объятия…поцелуи? И ещё целый ворох чувств и мыслей, такой беспорядочный, что невозможно вычленить что-то дельное в этом шуме.       И так каждый день и каждую ночь, хотя с абсолютно сбитым режимом уже сложно понять, как одно вреемя суток перетекает в другое. И каждый суточный цикл Фёдор пытается сформулировать свои чувства, пытается написать документ, который бы отражал в полной мере казалось бы такую простую фразу: «Я тебя люблю».       Постоянно то набирая текст, то стирая, то расчесывая шею до кровавых следов, освещаемый лишь светом ноутбука, Фёдор пытается излить свои чувства. *** «Дорогой Николай, я бы хотел заявить Вам о своих мыслях…»       — Ах, нет, слишком официально, — Федя закусывает губу и отпивает крепкого зелёного чая, — наверное мне стоит быть более…открытым. «Николай…Коленька, ты знаешь, мы же давно знакомы и дружим довольно тесно и, я даже не знаю, как начать то, что я хочу сказать, я так боюсь…боюсь как ты отреагируешь на то, что я собираюсь сказать…»       Фёдор вздыхает, стирая сообщение, всё же это звучит как-то глупо, ещё и эти глупые троеточия вместо пауз. Он хотел бы, чтоб его чувства разорвали его прямо сейчас, уничтожив и не оставив от него следов. Но Достоевский решил идти сегодня до конца и, собрав волю в кулак и отпив полкружки чая, снова приступил к душевным излияниям, периодически впиваясь ногтями в тонкую кожу. Он пытался передать буквами всё, что скопилось в его душе. «Коленька. Мой милый Коля. Я не знаю, как ты отреагируешь на подобную информацию, да и прочтёшь ли ты вообще нечто подобное, но я не в силах более держать это в себе. Я не хотел бы скатываться до банальных пошлостей вроде «я тебя люблю», ведь, как мне кажется, это не отразит всю ту глубину чувств, которую я испытываю по отношению к тебе.» Нервно сглотнув, Федя почувствовал, как его пальцы задрожали, но отступать уже было нельзя. «Я не знаю, чувствуешь ли ты тоже самое по отношению ко мне…Конечно, было бы прекрасно, если это взаимно, но…я пойму, если для тебя я окажусь лишь частью толпы, что окружает тебя. Я всегда с улыбкой вспоминаю время, которое мы проводим вместе, особенно если мы остаёмся наедине. Я ловлю украдкой каждый твой жест, каждый взгляд и улыбку, лелея в душе надежду, что она предназначалась только для меня. Боже, да простит меня Господь за упоминание Его имени в таком ключе, но каждый раз, когда я оказываюсь рядом с тобой, внутри всё переворачивается и горит алым пламенем. Рядом с тобой в голове расползается такой приятный туман и всё тело охватывает блаженной негой, что ноги начинают подкашиваться. А твои прикосновения… О, Господи, да простит меня…Когда ты меня обнимаешь внутри всё сводит, сердце словно останавливается, желая остановить поток времени в пространстве, чтобы объятие длилось вечно. Рядом с тобой мои мысли больше похожи на стаю перепуганных птиц. И, вот, я снова думаю о тебе и в голове моей бардак. И при всех попытках описать то, что я к тебе чувствую, происходит одно и то же. Хотел бы я отделаться банальным «я тебя люблю», но разве это раскроет всю ту теплоту, что я испытываю рядом с тобой? Объяснит ли это почему мне так хочется тебя постоянно касаться? Разве эта фраза в полной мере может отразить то, как мой рационализирующий всё на свете мозг сгорает от чувств. Разве эти три слова опишут то, как сильно я желаю остаться с тобой наедине и «заполнять отчёты»? Ох, Коленька, мой милый Коленька, каждый раз я совершенно не отчеты имел в виду. Если уж думать дальше простого совместного уединения, то я бы безумно хотел тебя касаться, трогать, оглаживать…поцеловать… Провести весь вечер, а может и всю ночь вдвоём, в объятиях друг друга. Гулять вместе, держась за руки. Создавать совместные воспоминания, а потом наслаждаться ароматным чаем, сидя на подоконнике и любуясь закатом. Хочется совершать с тобой всякие глупости, конечно если этого позволит моё слабое здоровье. Уехать куда-то далеко на электричке, бегать по полям, падая в колосящуюся рожь… Для тебя я бы захватил весь мир. И мысли о тебе, Коленька, заставляют меня думать о таких вещах, о которых я раньше и подумать не мог, но…ах, нет, думать о подобном слишком греховно, не то что писать… Я так желаю быть вместе, быть рядом. Я хочу тебя касаться и хочу верить, что я так же значу для тебя что-то особенное, как и ты для меня. Что я тоже вызываю у тебя тёплые чувства и не являюсь лишь одним из твоих воздыхателей. Ах, Коленька, сухими буквами не передать тех ощущений, что я испытываю внутри, гораздо эффективнее было бы тебе показать, что я чувствую. Но я так боюсь, что мой поток эмоций не найдёт отклика в твоём сердце, что мой порыв разобьётся о каменную стену непонимания. Я боюсь, что мои чувства не взаимны…что ты отвергнешь меня. Все мои попытки как-то изложить всю ту бурю, что творится внутри меня безуспешны. Поэтому…Я люблю тебя, мой милый Коленька. Я люблю тебя, и я не знаю, что с этим делать.»       Фёдор откинулся на спинку кресла, перечитывая то полотно текста, которое еле набрал дрожащими руками. Щёки горели, костяшки пальцев были искусаны, а шея и ключицы полностью расцарапаны. Но всё равно Достоевскому казалось, что его чувства не раскрыты в достаточной мере.       — Какая же это все глупость, — горестно усмехнулся Федя, удивляясь тому, как его прагматичное мышление полностью ломается при мыслях о дражайшем, — но, Николай это всё равно никогда не прочтёт…       Закрыв ноутбук, Достоевский откинулся на спинку кресла, устало смыкая глаза и проваливаясь в очередной кошмар.