Цветы на твоей могиле

Острый наконечник клинка вонзается в землю в миллиметре от чужой головы. Цзин Юань улыбается победно: — И вот я снова победил. А потом протягивает руку солдату, в которой занимался в паре: напарник осыпает его похвалой, отмечает его мастерство и Цзин Юань привычно говорит что-то о том, что это лишь наполовину его заслуга — другая половина похвалы должна достаться его мастеру, и с этим утверждением никто не смеет спорить. Происходит рокировка: они снова должны поменяться напарниками, и Цзин Юань замечает, как на него тяжело исподлобья смотрит Инсин. Вот так ирония: неужто он думал, что Цзин Юань не догадается о его намерениях? Он в первую очередь подумал о том, что кто-то посчитает его поведение подозрительным, с вероятностью в девяносто процентов он ставил как раз на Инсина. Вот только и Цзин Юань не так прост — прежде, чем записать все основные тезисы Эры Кровопролития, он выдумал шифр, переписал все свои записи, а оригинал сжег. Инсин, конечно, смог бы и разгадать загадку, но времени бы потребовалось достаточно много — которого у него, увы, не было. Инсин пялится на него, буравит взглядом, так, будто вот-вот просверлит дырку, и Цзин Юань улыбается ему обыденно, отсалютывает и меняется напарником — и так по кругу, снова и снова. В этом заключается сегодняшняя общая тренировка. В конце концов, они с Инсином встают в пару, их наставника вызывают по очень срочному делу — ну прямо идеальный момент для того, чтобы побездельничать! Вот и остальные солдаты собираются вокруг них, чтобы посмотреть на бой двух протеже Мастера Меча. Цзин Юань, вообще-то, не особо хочет к себе внимания других — он уже перерос период своего хвастовства, но что-либо сделать с происходящим он не успевает. Тренировка превращается в дуэль — он видит это по слишком серьезному выражению лица Инсина, по тому, как он до побеления костяшек сжимает меч, который сам же и создал. — Если я одолею тебя, — цедит он сквозь зубы, стервятником ходит вокруг, будто выслеживая добычу, — ты ответишь мне, что это за письмена. — Знать бы, о чем ты говоришь, — Цзин Юань улыбается, умело обводя вокруг пальца публику. Потому что, честно говоря, это Цзин Юань любимчик общественности, это Цзин Юань умело манипулирует остальными и легко втирается в доверие. У Инсина тяжелый характер из-за его прошлого, с ним тяжело общаться и тяжело иметь с ним какие-то дела — с ним даже разговаривать тяжело, и находиться рядом, не то, что найти общий язык. Не удивительно, что больше верят Цзин Юаню. Ему почти жаль — потому что Инсин, так-то, прав просто безумно. Ну и что ему сказать? «Да, дружище, это все, что произойдет в ближайшие тысячу лет, ну, может, чуть меньше, но все же! Знаешь, что будет дальше? Наш дорогой друг Дань Фен устроит мятеж и попытается воскресить Байхен, когда она умрет, но Байхен не воскреснет, вместо нее появится химера, которая уничтожит пол цивилизации видьядхара, а ты нашему дорогому Дань Фену во всем будешь помогать; а потом ты сойдешь с ума из-за влияния Шуху, Цзинлю будет убивать тебя снова и снова, но так и не сможет, потому что ты уже превратишься в мерзость изобилия, и Дань Фен переродится и назовется другим именем, отринув личность предыдущего воплощения, и все это произойдет, скоро, очень скоро, смекаешь? Потому что пятьсот лет для долгоживущих — это так, щелчок пальцев, и хорошо, что ты сейчас этого не понимаешь. Лучше бы ты так и не понял этого никогда». Ну смех, да и только. Никому не нужна правда, особенно, если она настолько ужасная. Правда — вымирающая переменная, если есть вариант блаженного неведенья, Цзин Юань бы выбрал именно его. Может быть, это не честно по отношению к Квинтету, но Цзин Юань знает не понаслышке — защита в хитрости. В четком планировании. В четком следовании всем пунктам. В том, чтобы защищать, будучи очень, очень далеко. Стоп. Стоп, стоп, стоп, стоп. Цзин Юань пропускает выпад Инсина, но успевает заблокировать удар. Не этим ли правилом пользуется Цзинлю? Удар, второй, третий. Лязг стали, несколько выпадов, Инсин замахивается мечом, и это немного отличается от того, что он запомнил. Может быть, это из-за непривычки — Цзин Юань, честно признаться, уже не может вспомнить, когда они в последний раз устраивали спарринг, и прямо сейчас он улыбается — улыбается так, что Инсину кажется, будто бы он насмехается над ним, и это его только окончательно раззадоривает. Ну и пусть! Цзин Юань уже открыто хохочет, когда Инсин делает неожиданное движение, пытаясь сбить его с ног. Цзин Юаню весело потому, что он не может предугадать действий именно этого противника — а еще от того, что дуэль навевает на него тягучее чувство ностальгии. Это весело — устраивать вот такие вот спарринги; это весело — неприкрыто терроризировать друзей, зная, что в конце от конфликта не останется ничего. И пусть сейчас у Инсина другое мнение, и он, кажется, в полном бешенстве, и Цзин Юань раздраконил его окончательно, но Цзин Юань отчего-то чувствует, что на душе у него легче — впервые за семьсот лет на посту генерала он будто бы чувствует, что не обременен ничем. — Ну и что вы тут устроили? Рука Инсина дрогнула — совсем на секунду! От этого удар становится менее сильным и резким, и Цзин Юань — по инерции, скорее, воспользовавшись секундным замешательством — выбивает рукоятью меча чужое оружие. Меч Инсина вонзается в землю в метре от него, но теперь уже никому нет дела до дуэли. Ведь тренировку посетила сама Мастер Меча. Цзинлю стоит под тенью арки, делает несколько шагов к ним, выходя под полуденное солнце, смотрит на них так холодно и строго — ну вся прямо Снежная Королева! И не растопить будто бы ее сердце никогда, но Цзин Юань видит изменения. Цзин Юань все еще улыбается, и замечает, что на ее плечах — мантия Облачных Рыцарей. Мантия скрывает все ее тело, в том числе и руки — Цзинлю не может позволить себе выйти в люди с травмой, потому что люди надеются на нее, люди в Цзинлю видят сильнейшую, люди привыкли, что такую, как Цзинлю, не сломить, не сломать, не прогнуть и не растоптать; Цзинлю в глазах солдат и горожан — образ практически метафорический, она практически героиня из книжки, которой все импонируют, но она все еще остается далеко-далеко, за гранью человеческого восприятия; такая героиня всегда выигрывает в битвах и спасает человечество — такая вот, Цзинлю, в глазах жителей Лофу Сяньчжоу, и если бы она вышла с перебинтованной рукой или с гипсом, это бы подорвало доверие народа. Показало бы, что с Мастером Меча что-то не так, и она вовсе не сильнейшая. Жизнь Цзинлю — как шахматная партия; каждый свой шаг нужно просчитывать. Но Цзин Юань знает истину. И Цзин Юаню даже лестно от того, что Цзинлю прислушалась к нему. Кое-как, но все-таки прислушалась, не стала делать вид, что все в порядке, и хотя бы спрятала проблему подальше от чужих глаз. Цзин Юань знает истину, и ему радостно от такого оказанного доверия — Цзинлю может по нему взглядом, также строго и холодно, но быстро отводит, всматриваясь в глаза Инсина. Цзин Юань догадывается — Цзинлю помнит тот вечер, когда она почти ему открылась. И это не прошло бесследно. Итак, нынешний счет: один-ноль в его пользу. Все идет, как надо. — Ведете себя, как маленькие дети, — Цзинлю говорит спокойно, но голос ее ледяной и холодный — да уж, отчитывать она умела знатно. — Мне казалось, ваши распри остались далеко в прошлом. Мне придется повторить ту нравоучительную лекцию для первоклашек? — Бросьте, мастер, — Цзин Юань беспардонно влезает в ее монолог, решая разрядить обстановку. — Мы просто показали пример нашим товарищам. Верно, Инсин? — …верно. Ну, лишние проблемы никому не нужны. Цзин Юань догадывается: Инсин пока не собирается его сдавать, пока сам не разберется в проблеме. Жаль только, что все-таки он ничегошеньки не узнает — ни о зашифрованных письменах, ни правду, сокрытую глубоко внутри Цзин Юаня. Цзинлю снова смотрит на них — поочередно. Сначала на Инсина, сверивает его взглядом полностью, от головы до ног, но задерживается на лице — и тогда Цзин Юань догадывается, что это, кажется, редкий день, когда мара не превращает ее мозги в фарш. Цзинлю долго вглядывается в лицо Инсина, будто стараясь его запомнить, но смотрит также серьезно и холодно, будто дырку просверливает — тот самый взгляд, который не может выдержать никто, и Инсин фыркает, не выдерживая тоже, показательно скрещивает руки на груди и отворачивается. Тогда Цзинлю переводит взгляд на него; всматривается в лицо Цзин Юаня, прямо в глаза, и Цзин Юань вновь видит красный перед собой, видит алое Сверхскопление Персея-Рыб, видит тонкие вены из лопнувших звезд и эфемерные волокна галактики, и это так завораживающе-красиво, что он не может отвести взгляда. Он выдерживает взгляд Мастера Меча — наверное, единственный из Облачных Рыцарей. — Ладно, — говорит Цзинлю и медленно, почти степенно отворачивается — первая. — Поговорим в моем кабинете. Инсин и Цзин Юань переглядываются. А вот это ни к чему хорошему не приведет.

***

В кабинете Мастера Меча обычные смертные — то есть, солдаты — появляются крайне редко. В основном они приходят в двух случаях: при вступлении в лейтенанты, когда их учитель дает соответствующие рекомендации, или при разжаловании из Облачных Рыцарей — такой юрисдикцией обладает только Мастер Меча. Цзин Юань думает, что остальные солдаты, наверное, уже многое себе вообразили: и что их сейчас разжалуют, и что Цзинлю сейчас, наверное, будет их разносить в пух и прах, но Цзин Юаню отчего-то кажется, что ничего такого не будет. Цзинлю кажется всем недосягаемой строгой и холодной героиней, и поэтому люди воображают себе невесть что. Цзинлю проходит в кабинет, буднично отодвигает стул — Цзин Юань замечает, что она старается не использовать сломанную руку, но, кажется, она немного расслабляется, когда они остаются одни. — Садитесь. Инсин все еще напряжен: пока Цзин Юань вальяжно разваливается на диване, локтем опираясь о подлокотник, он осуждающе поглядывает на него, сидя ровно, почти по струнке. Цзин Юань пожимает плечами, мол, зачем такие формальности? Инсин качает головой. — Я же знаю, что вы пытаетесь меня обмануть, — вздыхает Цзинлю, усаживаясь за стол. Цзин Юань замечает, сколько документов у нее разложено по стопкам, и ему натурально становится дурно от количества работы. — Не знаю, для чего нашему дражайшему Цзин Юаню понадобилось врать, но мне кажется, мы не придем к единому решению, пока вы не скажете, в чем проблема. — Я не очень понимаю, что вы пытаетесь сказать, — осторожно отвечает Инсин, больше прощупывая почву, следя, как отреагирует Цзинлю на его слова. — Скажу честно: мне не нравятся раздраи между вами. Цзин Юань, тебя мои претензии, вообще-то, тоже касаются, — она смотрит на него лишь секунду, но достаточно красноречиво для того, чтобы его внимание опять оказалось приковано к ней. — И я чувствую, что отчасти в этом виновата я, как тот, кто вас учил. Инсин, я буду с тобой честна: я пригласила в Квинтет, потому что считаю тебя достаточно искусным в своем деле, и все еще считаю тебя одним из сильнейших мечников. Но если проблема во мне, если тебе есть, что высказать мне прямо в лицо — говори. Я выслушаю. Цзин Юань косит взгляд на Инсина, по его лицу пытается прочитать эмоции, но — на удивление — Инсин выглядит очень, очень спокойным. У Инсина вспыльчивый, сложный характер, и пусть Цзинлю говорит верные вещи, некоторые слова его могут задеть, как ученика, прославившегося «вечным-номером-два». Раньше Инсин из кожи вон лез, чтобы стать номером один; потом он открыл для себя кузнечное дело, в котором все-таки стал первым, и теперь быть мечником ему не особенно хочется; желание переиграть и обогнать исчезло, но подсознательно он все еще жаждет признания. Признания от той, кто была ему и учителем, и идолом. Вот, в чем проблема всех, кто когда-либо слышал о Мастере Меча Сяньчжоу Лофу — у них слишком высокие ожидания о ней. Высокие ожидания обусловлены легендами о ее силе, но никто не знает ее настоящую. Не знали и они с Инсином, но Цзин Юань смог разглядеть в ней человека, а не оружие. Пускай не сразу, пускай тогда, когда он сам стал старше и повидал много бед и смертей, но сейчас он понимает особенно четко — тогда, много лет назад, Инсину и ему не хватило опыта для того, чтобы понять ее. Инсину не хватит и сейчас — и поэтому он до сих пор не может до нее дотянуться. Ведь схватить луну практически невозможно. Цзинлю для Инсина — идол, и на подсознательном уровне ему все кажется, что он недостаточно старается для того, чтобы Цзинлю его признала; недостаточно, недостаточно, Инсин вечно был недостаточно для человека, обучающегося у великого Мастера Меча, и Инсин все никак не может понять, что Цзинлю не нужно так воспринимать. С Цзинлю нужно общаться на равных. — Молчишь, значит. — Не поймите меня неправильно, мастер, — ровно начинает Инсин, и взгляд его становится строже, холоднее, чем всегда. — Но это похоже на детские выяснения отношений, кто сломал кулич в песочнице. — Если ты видишь это таким образом, значит, с этим тем более нужно что-то сделать. Нужно отдать должное Цзинлю — она, кажется, правда старается наладить отношения и понять, в чем дело. Наверное, слова Цзин Юаня все-таки возымели какой-никакой эффект. Но она не учла, что уже может быть слишком поздно. У Инсина уже сформировалось мнение о ней, сформировалась и его личность, естественно. Ему теперь открыться будет также трудно, как и ей. — Мастер, я согласен с Инсином, — он снова встревает в разговор, ловит косой взгляд напарника, — да-да, дорогой друг, я сам удивился тому, что сказал, — насмешливо сообщает Цзин Юань, наблюдая за чужим выражением лица. — Нам не по пятьдесят лет, я думаю, мы можем сами разобраться в том, что нас не устраивает друг в друге. Не стоит нам устраивать общую промывку мозгов. — Вообще-то, среди маложивущих говорится по-другому, — осведомляет его Инсин. — Ох, ну простите за мои скудные знания о маложивущих! И как же говорится у вас? Не по тридцать? — По пять. — Но пять слишком мало. — Так в этом-то и смысл, придурок. — Так, — теперь уже Цзинлю приходится прервать их диалог, и оба замолкают, когда она гулко кладет ладонь на поверхность стола, — замолчали оба, — голос ее становится стальным — он буквально звенит над потолком кабинета, и когда Цзинлю так говорит, хочется провалиться под землю всем без исключения в радиусе несколько метров. — Вы говорите, что уже достаточно зрелые для того, чтобы самостоятельно решать внутренние конфликты, но мне все еще кажется, что вы застряли на одной и той же точке. — Этот разговор изначально был бессмысленным, мастер, — сухо сообщает Инсин, поднимаясь — без дозволения. — Если бы вы действительно были обеспокоены внутренними распри Квинтета, вы бы заметили это еще на ранней стадии. А сейчас уже поздно хвататься за остатки своего проекта: вы пустили сквозь пальцы то, что происходило внутри группы, делали вид, что слепы, и теперь вам нужно поплатиться за свои ошибки. Не будет ничего, как раньше, мастер, и вам нужно с этим смириться. В конце концов, вы сами пустили все на самотек. И винить в этом нужно только себя. Не нужно насильно вытягивать из меня то, что я думаю, и не нужно смотреть на меня с высока, все еще воображая себя моим наставником. Я взял от ваших уроков столько, сколько смог, но, кажется, никогда не смогу достигнуть достаточного уровня для того, чтобы вы меня признали. И я с этим уже смирился. А сейчас, прошу прощения, но мне нужно вас покинуть — мое нахождение здесь бессмысленно, и я почти уверен в том, что от моих слов не будет никакого толка — вы не то, чтобы не слушаете, вы просто не слышите других, слишком погруженная в себя. И это, к сожалению, только доказывает бессмысленность вашего разговора. А у меня, знаете ли, очень мало времени, в отличии от долгоживущего вида. Не хочу тратить его в пустую. И Инсин уходит, гулко хлопнув дверью кабинета, оставив слова висеть в воздухе. Легкий ветер колышет занавески за спиной Цзинлю — она сидит некоторое время неподвижно, полупустым взглядом сверля дверь, и Цзин Юаню на миг начинает казаться, что ее снова поглощает мара. Но в какой-то момент Цзинлю вздыхает — ужасно тяжело и устало — отводит взгляд и трет переносицу. — Так вот, как он это видит. Цзинлю трет переносицу, виски, глаза. Секунду молчит. — Так дело было в признании. — Поздравляю, мастер, — голос Цзин Юаня не осуждающий, по-доброму мягкий — так говорят врачи смертельно больным пациентам, которые смогли побороть болезнь. — Вы наконец-то прозрели.

***

— Изначально я думала, что он просто загордился, раз смог стать лучшим кузнецом за столь короткий промежуток времени. Создатель оружия, который смог побороть время, став первым среди маложивущих и долгоживущих. Я никогда не думала, что истинная причина его поведения — неуверенность передо мной. Они медленно идут под навесом вдоль арены, на которой тренируются солдаты. Тренировка сменилась — теперь они одновременно оттачивают выученные движения. Выпад, взмах мечом, еще выпад, и так снова и снова. Цзин Юаню все это знакомо почти до боли, и он смотрит на ровный ряд солдат, смотрит на них, похожих на шахматные фигуры на доске, вглядывается в лица и осознает, что, на самом деле, он их всех знает. Он знает их имена, знает, что с ними будет потом — Син Яо, например, погибнет в войне с борисианцами, хотя он был умным стратегом и хорошим мечником — его семья еще несколько лет будет скорбеть. Шиюн Лу потеряет руку в одной из битв и уйдет из Облачных рыцарей: вместе со своей женой они откроют закусочную, их уличную еду очень сильно полюбит маленькая Байлу. Цзин Юань знает судьбу каждого солдата, знает их имена и сколько им лет, знает, что было раньше, и что будет потом, и от осознания внутри него что-то рвется тонкой натянутой струной, рвется болезненно, практически горько. — Вам разве не нужно работать, мастер? — невпопад спрашивает Цзин Юань — наверное, просто пытается отвлечься от странных вяжущих мыслей. Говорят, что излишние думы могут сыграть злую шутку. Мысли — враги твои, но Цзин Юаню кажется, что кроме мыслей у него не осталось ничего от его прошлого. — Обычно я оставляю всю бумажную работу на последний момент, — Цзинлю рассеянно пожимает плечами, а потом, немного подумав, оборачивается к нему. — Не делай так, как я. Это очень плохой подход к своим обязанностям. — Стало быть, наша Мастер Меча не слишком-то идеальна в решении внутренних дел. Он не стал говорить, что в прошлом, когда занимал пост генерала, руководствовался точно таким же методом прокрастинации и откладывания работы до последнего дедлайна. Отчасти, потому что это все пустое уже. Впрочем, с кем поведешься, от того и наберешься. — Я не знаю, кто сказал, что я — идеальный Мастер Меча, — пожимает плечами Цзинлю, останавливаясь у перил на трибуне. Она тоже смотрит за тренировкой. Цзин Юань не уверен, видят ли Облачные рыцари, что за ними наблюдают, но он замечает в толпе солдат и Инсина. Инсин, кажется, их не видит, полностью погруженный в тренировку. Может быть, оно и к лучшему. — Не знаю, что теперь с ним делать, — вдруг говорит Цзинлю, и Цзин Юань чувствует некую перемену в ее поведении. Прошлая Цзинлю ничего бы ему не сказала. Прошлая Цзинлю молчала бы всю дорогу, хранив в себе все свои переживания. Эта Цзинлю, кажется, пытается постепенно открываться. Даже если уже поздно, даже если это будет бесполезно, Цзин Юань видит, как оттаивает ее сердце. Видит, как становится тоньше кромка льда, слышит, как по-человечески начинает стучать ее пульс. Холодную и расчетливую Цзинлю, оказывается, очень беспокоят внутренние отношения Заоблачного Квинтета и, кажется, слова Инсина она приняла близко к сердцу. Слишком близко, чем нужно было. — Стало быть, вы хотите спросить у меня совета, мастер? Цзинлю сильнее сжимает перила, хотя внешне остается спокойной. Она сжимает и разжимает кулак, будто сама не уверена в своих чувствах. Может быть, так оно и есть. Цзин Юаню кажется, что она сама не слишком понимает, что хочет. Не слишком понимает эмоции чужие, из-за того, что так и не разобралась в своих. — Наверное, да. Цзинлю вздыхает. — Я никогда не была сильна в понимании чувств. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что от меня требуется в плане… поддержки людей. Я не знаю, что говорить людям, когда ко мне обращаются, и мне сложно отвечать на заботу и теплое отношение даже со стороны Байхен, хотя мы друг друга знаем очень давно. — У вас есть какая-то схема поведения при людях? Цзинлю кивает, но не говорит о деталях. Это, в принципе, и не нужно. Цзин Юань догадывается: она из тех, кто долго составляет и разучивает речь перед выступлением на публике, говорит и появляется среди Облачных рыцарей редко, потому что не хочет для себя лишнего стресса. Цзинлю боится быть собой при посторонних, и только потом боится быть разоблаченной в своем безумии. — С Инсином намного, намного тяжелее, — вздыхает Цзинлю. — Для меня он всегда был каким-то далеким, даже когда я его забирала с той планеты. Я никогда не понимала, что у него в голове. — У вас была хорошая попытка в искренность при сегодняшнем разговоре. — Он сказал, что это уже бесполезно. — Верьте ему побольше, мастер, — усмехается Цзин Юань. — В одном вы правы — гордец он тот еще, и прямо никогда не скажет, что вы для него важны. Мне кажется, как бы тепло вы к нему не относились в последствии, он будет делать вид, что его это не колышет. Мне вот что интересно, мастер: вспоминая наш прошлый разговор, вы сказали, что выдержали бы даже его ненависть, лишь бы закалить его и внушить важность людей вокруг него. Скажите честно: вы ведь не хотите, чтобы вас ненавидели, да? Цзинлю долго молчит. Потом слышится смешок: Цзинлю усмехается блекло, но в этой небольшой усмешке Цзин Юань видит искренность, до этого момента недоступную, спрятанную под тысячью замков обязанностей и ответственности. — Читать людей у тебя получается действительно очень хорошо. Цзинлю отпускает перила. Дует легкий ветер, поднимая опавшие листья вечного дерева. — Хорошее качество для будущего Мастера Меча. Цзин Юань молчит. Цзин Юань не скажет, что в будущем статус Мастера Меча канул в лету вместе с его последним обладателем. — На самом деле, — продолжает Цзинлю, но голос ее становится тише, так, будто она боится, что их разговор могут подслушать. — Все это было для того, чтобы понять, кто в будущем смог бы меня убить. Не пойми меня не правильно, но всякая судьба мастера и подмастерья одинакова, особенно если дело касается войны. Когда я учила вас, больше всего на свете я боялась привязанности. Боялась, что вы меня слишком полюбите — настолько, что не сможете убить, когда придет время. Некоторое время я думала, что это сможет сделать только Инсин: ему есть, за что на меня держать обиду, есть, за что ненавидеть, и я всегда думала, что верно истолковываю эту позицию. Я была уверена — когда придет время, меня убьет именно он, потому что ему будет не жаль. Теперь, после сегодняшнего разговора, после всего, что открылось мне, я теперь так не думаю. — Ты для него луна, Цзинлю. Небесное светило, до которого невозможно дотянуться. Он не сможет срубить тебе голову. — Вот как. — Это не хорошо, и не плохо. Так видят тебя все Облачные рыцари. Вы не близки, как с Байхен, но он очень уважает тебя и, на самом деле, любит, но любит не как близкого человека, а как того, на кого стоит ровняться. Но если вы попросите — он придет на помощь. В конце концов, он выковал для вас меч. Он никогда не подарит свое оружие человеку, который ничего для него не значит. Цзинлю молчит. Для нее сегодняшний день — открытие. Она будто бы заново познает мир, очнувшись после долгого-долгого сна. Цзин Юань опирается о перила и некоторое время смотрит на солдат. Ему вдруг хочется спросить одну вещь — и он спрашивает, не сводя взгляда с арены: — Цзинлю, что ты сейчас видишь? Цзин Юаню интересно, как этот мир видит Цзинлю без влияния мары. Как она его чувствует, как она его ощущает, чего она касается кончиками пальцев и на что обращает внимания. Что она чувствует, глядя на юных новобранцев? Что чувствует, когда смотрит на лица тех, кто видит в ней чуть ли не нового бога? Цзинлю мажет по нему взглядом — почти удивленно. Потом, немного поразмыслив, понимающе кивает — и вновь переводит взгляд на солдат. Цзин Юань не торопит — дает ей немного времени на размышления. — Я вижу огни, — говорит Цзинлю, немного погодя. — Я вижу тысячи ярких огней, они все разные: у некоторых — совсем-совсем крохотные, у других они разгораются с каждым днем. Все эти огни отражены в чужих глазах целью, упорством, триумфом и успехом, и когда они достигают пика, когда они полноправно раскрываются в деле, которому отдали всего себя, мне начинает казаться, что это то, ради чего стоит жить. Цзин Юань улыбается. Улыбается, потому что в Цзинлю все еще есть что-то человеческое. А значит, в этом будущем еще не все потеряно. — А я вижу будущее Сяньчжоу Лофу, мастер.

***

Записи ему пришлось снова сжечь. С Цзинлю они разошлись раньше, до окончания тренировки, и Цзин Юань, не теряя времени, вернулся за ними. Очевидно, что он их перепрятал после того, как Инсин без дозволения решил пошариться в его вещах, но теперь он точно был уверен в том, что бумага — ненадежный носитель информации. По крайней мере, Инсин слишком дотошный, он не остановится теперь, когда знает, что с Цзин Юанем действительно что-то не так. Единственный верный выход — сжечь все; сжечь все подчистую, чтобы и следов не осталось. Цзин Юань решает каждые пятьдесят лет переписывать происходящее, чтобы не забыть, заново наизнанку выворачивать свою память, но всегда стирать все улики. Он думает, что это хороший план. По крайней мере, как выяснилось, лучше прошлого. Вечером, в свободное время, они с рыцарями устраивают посиделки у костра, и Цзин Юань вызывается, чтобы развести огонь. Они с ребятами жарят мясо; некоторые толпятся вокруг него, другая часть маринует птицу. Инсин наблюдает за тем, как Цзин Юань, сминая в руках свои же странные письмена, бросает их в костер — чтобы огонь горел лучше. Цзин Юань улыбается ему, как ни в чем не бывало, машет рукой, подзывая прямо в сердце толпы. Но Инсин от него отворачивается.