Цветы на твоей могиле

Цзинлю лишилась пары органов в своем животе, когда Дань Фен, наконец, смог использовать облачные гимны, чтобы вытащить из ее тела руку чудовища. Цзинлю, честно говоря, не помнит, как Квинтет дошел до них, не помнит, как ей оказывали первую помощь, и, честно признаться, она думала, что Дань Фен заметит в ней изменения — мару в том числе — но почему-то она все еще находится в палате, и почему-то за ней до сих пор никто не пришел из Комиссии. Без пары органов в своем животе вполне можно жить, и Цзинлю планирует вернуться на поле боя. К ней приходит Байхен, она часто сидит на краю кровати, рядом с ней, говорит о том, какой Инсин несносный; весь в нее, потому что также бездумно рвется в бой и не полагается на своих союзников. Вот, что ты сделала, Цзинлю — показала ему неправильный пример. Винить в этом нужно только себя. Цзинлю смотрит алую рваную дыру прямо в небе — с годами войны было установлено, что это портал, который используют борисианцы. С годами Цзинлю поняла — чтобы уничтожить проблему, нужно срубить ее корень — например, самой войти в этот портал, устроить кровавую резню на корабле адмирала противника и вернуться на Лофу, гордо держа в руках срубленную голову твари. Цзинлю долго думала об этом — о том, как спасти Альянс; но адмирал Хуа отрицала любое ее своеволие и излишнюю жертвенность. Оно и понятно, почему. Если бы Хуа не была авторитетом для самой Цзинлю, она бы так поступила, не спрашивая ее дозволения. Байхен все говорит и говорит, но ее болтовня не раздражает — она успокаивает. Когда война только — только началась (Цзинлю хорошо помнит этот день, ведь тогда на пост лейтенанта вступил Цзин Юань) Байхен должна была улететь, но почему-то осталась. Цзинлю тогда спросила ее, когда они встретились в порту, чтобы загрузить боеприпасами ее звездный ялик: «Почему ты помогаешь нам? Это не твоя война. Ты не обязана вмешиваться». А Байхен тогда улыбнулась. Улыбнулась своей типично-излюбленной улыбкой, от которой у Цзинлю таяло все внутри: и заледенелое сердце, и душа. Байхен сказала тогда: «Ну как я могу оставить в беде свой дом?» И Цзинлю тогда поняла — она говорила о Квинтете. Байхен все болтает и болтает, она чистит для нее красные яблоки, вырезает из них зайчиков со смешными ушками и говорит: — Попробуй, они такие сладкие. Но Цзинлю только качает головой. Она смотрит на алую пульсирующую рану в небе и кладет руку на стекло. Ногтями проводит по тонкой глади — слышится скрип; Цзинлю думает: для того, чтобы спасти Байхен, Квинтет и Лофу, ей нужно отправиться в самое пекло. — Снова ты думаешь об этом. Цзинлю, наконец, смотрит на нее. Байхен перестает улыбаться и как-то несвойственно затихает: перестает маячить перед глазами ее хвост, и, кажется, уши ее несколько поникли. — Я буду гораздо полезнее на передовой, а не здесь, — спокойно отвечает Цзинлю, хотя наизусть выучила то, что может сказать прямо сейчас Байхен. Есть в рекомендации Дань Фена смысл — определенно; но Цзинлю выкована из стали, рождена из кровавой реки, ее крестила сама Смерть; Цзинлю всю жизнь провела на фронте, Цзинлю не видела ничего, кроме бесконечных сражений и гибели, для нее это стало почти привычным. Почти — потому что она сильно сдает позиции. Наставница бы сказала, что Цзинлю стала мягче, и из-за этого — слабее. «Совсем-совсем размякла в своем этом Квинтете», — вторит болезнь насмешливо. Байхен поджимает губы и откладывает яблоко с перочинным ножиком. А потом делает странную вещь для Цзинлю, настолько странную, что она даже не успевает вовремя сообразить; Байхен подходит к ней — молча; садится ближе и смотрит прямо в глаза всего лишь секунду. Но эта секунда для Цзинлю будто бы длится тысячелетия: в глазах Байхен, нежно-фиалковых, почти пудровых, она видит все самое потаенное, что есть в таком сильном человеке. Цзинлю видит страх. Цзинлю видит горечь. Байхен не плачет, но ей грустно от ее слов; Байхен не плачет, но она тянется к ней похолодевшими руками, обнимает за плечи, позволяя себе гораздо больше, чем на людях; Байхен кладет щеку ей на плечо и скрещивает руки за ее спиной, и она сидит так, обнимая ее, некоторое время — без слов, ведь они не нужны. За окном пульсирует межгалактический портал красной рваной раной, а цветение Древа Амброзии видно даже отсюда невооруженным взглядом — оно искрится золотом и будто бы горит, горит, горит, как и искусственное небо Лофу Сяньчжоу, как и все внутри Цзинлю — как и ее болезнь. — Ты нужна нам, Цзинлю, — наконец тихо-тихо говорит Байхен. — Нужна нам живой. — Мне нужно защищать людей, — отвечает Цзинлю также блекло и тускло. — Хотела бы я быть той, кто защитит тебя. Гулко раздаются взрывы, искусственное небо Лофу Сяньчжоу озаряется новыми кроваво-красными вспышками артиллерийской жестокости. Цзинлю закрывает глаза.

***

Цзинлю открывает глаза и тупо смотрит в потолок: ей снова снились кровавые реки и порождения безумия. Кошмар, который уже стал реальностью, не пугает, как в первый раз, но Цзинлю вдруг открывается истина: она садится на койке и снова долго-долго смотрит в окно. Смотрит не на пульсирующую небесную рану, а на горящее дерево: оно цветет пудрово-розовыми цветами персика, но горит так, будто действительно объято пламенем. Золото протекает по стволу и по каждой веточке, сочится, как кровь, или древесный сок — Цзинлю видит это и будто бы слышит характерный сладковатый запах, хотя находится она от Чешуйчатого ущелья очень, очень далеко. Среди ночи, во время кошмара, Цзинлю открылась истина: а вдруг борисианцев манит Древо Творительницы Чумы? Теория, ничем не подкрепленная, тем не менее, заставляет сердце замереть: эмоциональный всплеск ощущается тревожно-вяжущем чувством чего-то неопределенного, но катастрофичного в своей сути. Цзинлю бы назвала это предчувствием смерти, когда все живое так или иначе стремится сохранить себе жизнь. Но Цзинлю — больше, чем человек, и она знает, что от инстинктов тоже есть толк. Дверь скрипит. Кто это соизволил прийти в столь поздний час? Цзинлю поворачивает голову и узнает чужую фигуру даже в густой ночной темноте. Из-за войны все небо окрашено в алый, но из-за облаков нет ни света солнца, ни света луны. Война никогда не представляла из себя нечто прекрасное. Во время войны увядает даже природа, выращенная искусственно на корабле, размерами сравнимой с планетой. — Что-то случилось, Цзин Юань? — А ты сразу предполагаешь что-то плохое? Цзин Юань посмеивается и проходит ближе, но Цзинлю знает: ему не положено здесь быть. Стратегия, которую предложил Цзин Юань в борьбе с противником, оказалась действенной: гений на своем месте, что уж сказать. Честно признаться, он никогда не был искусен в обращении с мечом, пусть Цзинлю и научила его всему, что знала сама, но в планировании и просчете ходов ему не было равных. Место Цзин Юаня на передовой, но не в первых рядах воинов, как, например, у Цзинлю — такие, как он, действуют издалека, подстраиваются под ситуации и молниеносно принимают решения в зависимости от хода противника. Чем-то напоминает игру в шахматы. Кажется, тогда, во время празднования, он бы ее переиграл. — Ты должен быть не здесь. — Решил заскочить, пока есть минутка. Цзин Юань пододвигает стул и садится напротив, закинув ногу на колено. Наклоняет голову в бок и щурится до мелких морщинок, хотя в комнате, очевидно, не светло. — Или мне уйти? — Сомневаюсь, что ты пришел поболтать о жизни. — А если так? — Не говори глупостей, — Цзинлю вздыхает, явно не настроенная на игру в слова. — Единственное, что сейчас я могу сказать тебе — это «спасибо» за то, что спас меня, но сейчас нет времени на разговоры. Ни сейчас, ни грядущим днем, ни через неделю, ни через месяцы. — Ошибаешься, Цзинлю. Как раз-таки времени у нас достаточно. О, так Цзин Юань хочет играть по своим правилам? Цзинлю хмурится, смотрит на него исподлобья: чувствует — что-то происходит, но все никак не может понять, что именно. От нее будто… что-то скрывают. Что-то невероятно важное. — Не объяснишься? — начинает она. — Я имею в виду то, что ты говорил мне… тогда. На поле боя. — О, — он усмехается, — значит, запомнила. Он скрещивает руки на груди и опускает взгляд; усмехается, так, будто ответ очевиден, и его знают все, кроме самой Цзинлю. Она все никак не может понять, что с ним не так. Что может быть не так с человеком, который изменился до неузнаваемости за считанные секунды? Что вообще могло произойти тогда, давно-давно, когда они говорили об Инсине и Древе? Цзинлю чувствует — ответ на поверхности; жаль только, что она все еще слепа. — Давай сыграем в игру, — вдруг говорит Цзин Юань и поддается корпусом вперед, будто собираясь рассказать свой самый главный секрет. — По очереди мы будем говорить четыре факта о себе, и три из них будут ложными. Задача каждого угадать, какой правдивый. Если у вас получится угадать, то, так и быть, я расскажу правду. — Я так понимаю, если ты угадаешь мой… — …Вы мне тоже расскажете. Расскажете то, что не знает никто. Например, то, что произошло на Цанчэне; или о том, как на самом деле умер ваш мастер. Или, может быть, расскажете, в чем разница между настоящей Цзинлю и Мастером Меча Сяньчжоу Лофу. Ну как? Выгодная сделка? Цзинлю замирает. Она всеми силами старается сохранить непроницаемое выражение лица; всеми силами старается сделать вид, будто не напряглась. Цзинлю знает: если она хоть что-нибудь расскажет об этой женщине, ее объявят преступницей Альянса и в лучшем случае закуют в кандалы. Страх сковывает, распарывает клетку ребер, тянется к глотке и вырывает гланды; болезнь на секунду берет вверх и Цзинлю чудится, будто она в действительно видит свои собственные голосовые связки. Их вырывает из гортани ее лучший ученик. Она зажмуривается. Вдох. Выдох. Все хорошо. — Что, если я откажусь или обману тебя? — Помнишь нашу игру в шахматы? — спрашивает Цзин Юань. — Я тогда поставил тебе шах. Ты, конечно, ушла от моего хода, но если учесть произошедшие непредвиденные обстоятельства, это можно считать моей технической победой. Помнишь, что я загадывал? Между ними разливается молчание — всего лишь на секунду — и Цзинлю досадно цыкает: — Какой ты хитрый. — Если ты захочешь обмануть меня — ничего страшного. Есть вероятность, что я этого даже не замечу. Смысл игры в том, чтобы сделать невозможное: дать шанс открыться тому, кого изначально люди никогда не слышали и не видели. Если ты не готова — я приму. Если ты не хочешь — я не стану заставлять. Я всего лишь предлагаю нам выход. Варианты дальнейшего развития событий. Болезнь говорит: «Не смей вестись на эту чушь», болезнь кричит ей в ухо, набатом стучит в висках, кирпичом ударяет по макушке, так, чтобы раскрошился череп: «Не смей никому рассказывать». Но Цзинлю смотрит на Цзин Юаня, и желание быть понятой, желание стать частью чего-то неведомого, чего-то, что она не ощущала до сих пор, преобладает над ней. Цзинлю думает: «А вдруг это мой шанс? Вдруг это мой шанс на искупление, на покаяние, вдруг это мой шанс стать той, кем я всегда хотела быть?» И ей хочется. Безудержно хочется попробовать, но болезнь вскрывает ей черепную коробку и выедает разум — ложка за ложкой. — Хорошо, — на выдохе отвечает Цзинлю — и почему-то она не узнает собственный голос. — Начинай. — Дай-ка подумать, — Цзин Юань задумывается, перебирая в голове все известные факты за всю свою прошлую жизнь. — Некоторое время назад у меня был лев, и из-за того, что на содержание такого животного нужно было заказывать слишком много продуктов, меня прозвали обжорой в… достаточно узких кругах. — …Почему я не знала, что у тебя есть лев? — Я не буду это комментировать, — с непроницаемым лицом отвечает Цзин Юань. — Еще одна девушка из лисьего народа продавала мои фотографии, когда работала в Комиссии по полетам. — …Она хоть отдавала тебе проценты с продаж? — Я все еще отказываюсь что-либо комментировать. Цзин Юань на некоторое время замолкает. Цзинлю следит за его взглядом — он обращен к окну напротив нее. Наверное, также смотрит на рваную рану на небе, или на горящее Древо Амброзии — не смотреть на эти катаклизмы не получается. Красота в пустоте, в демоническом начале, и благие намеренья Яоши в конечном счете ведут к разрушению цивилизации. Все прекрасное — бельмо на глазу; все прекрасное приводит к гибели. — …Мои родители были рады моему решению вступить в Облачные рыцари и до сих пор всячески поддерживают меня. Цзинлю кивает. Это — очевидная ложь, видимо, Цзин Юань не нашел ничего другого, что можно было бы придумать. В этой истории с его родителями Мастер Меча замешана и сама: ученые из Комиссии по балансу пророчили Цзин Юаню такое же будущее ученого, обставили книгами по всей комнате и строго-настрого велели ему учиться, а не отлынивать. Не учли, что подросток его возраста может взбунтоваться и сбежать из дома. Они так и встретились — на тренировке Облачных рыцарей, Цзин Юань вообразил себя сильнейшим воином и вызвал ее на дуэль, а потом, когда увидел рассекающее лунное лезвие, напросился в ученики. Очевидно, что родители, которые посвятили себя науке, не были рады такому исходу событий. Цзинлю не была против — ей как раз нужен был ученик. Она как раз думала о своем наследии, о том, что надо хоть что-то оставить после себя. После его церемонии вступления в ряды воинов, ее пригласили его родители на разговор по душам — чашечка чая, впрочем, сменилась на фискальный чек с определенными требованиями — сделать все, чтобы исключить их ненаглядного сыночка из рыцарей. Цзинлю должна была от него отказаться — прилюдно, подписать соответствующие документы о разжаловании Цзин Юаня и бросить его. По словам его родителей, это было бы правильно. Честно. То есть, да. Ей предлагали деньги за то, чтобы она бросила своего без пяти минут ученика. Тогда, стоя посреди изысканно украшенной гостиной, Цзинлю вдруг представила его лицо. Представила, как этот мальчишка, смотрящий на нее с восхищением, разочаровывается в единственном человеке, которому он бы хотел верить. Цзинлю представила, как самолично растаптывает чужие мечты и желания, смешивая их с грязью, и… …отказалась, конечно. И дело было не в том, что они! предлагали! взятку! Мастеру Меча! Хотя, в общем-то, так и было. Дело было не в этом, но она обставила все именно так — потому что эта причина легче воспринимается обществом, чем то, что она в действительности ощутила тогда. Цзинлю, однако, никому не рассказывала о том, что произошло с его семейством, хотя пригрозила написать отчет для одной из Комиссии. Не рассказала и Цзин Юаню, оставив его в неведенье; однако, не запрещала видеться с предками. Всегда говорила: «Если хочешь увидеть родителей, скажи мне, я выделю день в твоем расписании». Цзин Юань только кивал — но ни о чем таком не просил. Есть вероятность, что все это время он с ними не поддерживал никаких контактов. — Ну и последнее, — заключает Цзин Юань, — на самом деле, я умер, и после смерти телепортировался в свое прошлое, поэтому знаю каждый шаг истории и могу расписать возможные события на ближайшие семьсот-восемьсот лет. И он замолкает. Цзинлю смотрит на него, как на душевнобольного. — Ну, — говорит она, — хорошие… варианты. Я, оказывается, очень много о тебе не знала. Цзинлю продолжает строить непроницаемое выражение лица — хотя, честно, ей очень хочется посмеяться. Она воспринимает все сказанное Цзин Юанем, как шутку, но отчего-то сам Цзин Юань не смеется. Даже не улыбается, глядя на темное небо. — Теперь твоя очередь, — он переводит взгляд на нее, и Цзинлю кажется, будто в его глазах застывает жидкое золото. Интересно, а кровь его тоже золотая? Цзинлю снова зажмуривается. Вдох. Выдох. — Что ж, — она повторяется про себя: три лжи, одна правда. Три лжи, одна правда. — Это сложнее, чем казалось. Мои родители, когда еще были живы, были великими воинами. Это была ложь. Ее родители были ремесленниками на Цанчэне: отец был парфюмером, а мать ухаживала за ней и лишь изредка подрабатывала в их лавке, составляя документы на приобретение материалов. Она была домохозяйкой, и Цзинлю уже не помнит ее лица, но помнит ее сухие от постоянной стирки руки. Помнит, как она затолкала ее в звездный ялик, прежде, чем их дом смело волной катаклизма. — …поэтому воином я тоже хотела стать с детства. Это тоже была ложь. Цзинлю с Цанчэна тоже хотела стать парфюмером: ее отцу приходилось ходить по домам жителей, чтобы продать товары, и одновременно с этим самому заниматься производством. Цзинлю хотела создавать парфюм сама: она с детства не очень хорошо вливалась в общество, и друзей у нее было мало, поэтому в основном она листала книжки по химии — не понимала ни одной формулы, но благодаря заумным уравнениям и пропорциям воображала себя гениальным парфюмером, который обязательно создаст аромат, который будут покупать исключительно богатые дамы — чтобы денег в доме было побольше. А отец как раз занимался бы рекламой — и дела у них пошли бы в гору. Об этом мечтала маленькая Цзинлю до того, как ее размазала жизнь. — А еще я никогда никого не любила. И это ложь, но та самая, чтобы оттянуть неизбежное. Цзинлю поджимает губы, предчувствуя скорую правду, и почему-то произнести ее, прекрасно зная, что Цзин Юань не в курсе, каким словам можно верить, оказывается сложнее, чем открыть собственное сердце. А может быть, это одно и тоже: потому что последствия будут одинаковыми. — …И я убила свою наставницу. И это — правда. Единственная правда. — Убила не потому, что она была заражена марой, — отмечает Цзинлю и улыбается немного нервно, — я ее убила, когда она была в здравом рассудке. На той самой миссии, и обставила все так, будто бы она погибла во время сражения. Цзинлю вспоминает глаза. Вспоминает глаза ее наставницы, ее хитрый прищур, ее презрение, ее стальную ладонь, вспоминает розги, смоченные полынью, чтобы бить было больнее, вспоминает, своими же руками наставница уничтожила все, что когда-то Цзинлю было дорого по одной простой причине: именно она нашла ее ялик, именно она помогла ей спастись. А значит — жизнь Цзинлю в ее руках. В руках Мары. Цзинлю немигающим взглядом смотрит Цзин Юаню за спину: Цзинлю видит у него за спиной свою наставницу, у ее наставницы рассыпанные по плачам белые волосы, но вместо левой половины лица — фарш; Цзинлю видит рваные края черепа и кусок мозга, видит, как стекает на плечи мозговая жидкость. Из единственного уцелевшего глаза наставницы прорастает паучья лилия, а ведь у нее были такие красивые синие глаза; наставница улыбается ей, улыбается пусто, тянется к Цзин Юаню своими когтистыми руками с неестественно-вывернутыми пальцами, и Цзинлю перестает дышать. С рук наставницы капает черная жидкость, склизкая, вязкая; когти наставницы обхватывают его шею и пробивают плоть. Хрустит в ее руках трахея, ломаются подъязычная кость и хрящи; хруст-хруст-хруст-хруст, как будто в чужих руках хрустит папье-маше, и сам Цзин Юань — искусственный, но сделанный рукой умелого дельца; руки наставницы в чужой глотке, они тянут на себя голосовые связки, в чужих пальцах противно чавкает щитовидная железа, как губка, и Цзинлю слышит только хруст-хруст-хруст и мерзопакостное чавканье, видит не то, что хотела бы, видит, но не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни закричать, ни убежать, она будто приклеена, она будто застыла, позабыв о том, что и ее жизнь принадлежит этим рукам, которые с легкостью разорвут ее тело, и… — Цзинлю, я здесь. Хлопок. Цзинлю тупо смотрит на Цзин Юаня перед собой — он слишком близко, держит ее за плечи, и она отчетливо видит золотой блеск в его глазах. Цзин Юань держит ее за плечи, будто она вот-вот могла упасть, а Цзинлю с удивлением обнаруживает, что с его горлом все в порядке: на рубашке нет кровавых пятен и брызг крови, и от него не пахнет смертью. Цзинлю обнаруживает себя тяжело дышащий. Обнаруживает, что ее трясет — трясет, как в припадке, и она смотрит на чужой кадык, не различая, где реальность, а где вымысел. — Кажется, я знаю, где правда. — На этот раз, тебе лучше сообщить об этом Комиссии, — Цзинлю говорит хрипло, и каждое слово дается ей с трудом, — потому что я — преступница и убийца. И я не заслуживаю жизни. — Так расскажи мне, Цзинлю, — отвечает Цзин Юань и смотрит ей прямо в глаза, — расскажи мне ту правду, которую знаешь только ты. — Правда, Цзин Юань, не нужна никому. — Ошибаешься, Цзинлю. Она нужна мне. Цзинлю из Цанчэна знала — ей никто не поверит, поэтому все самое личное, весь кошмар, который происходил с ней, она закрыла глубоко-глубоко в своем сердце, самолично став ключом. Цзинлю из Цанчэна, которая так хотела быть защищенной, растворилась, создав нечто новое — создав оружие массового поражения, самого сильного воина на всем Лофу Сяньчжоу, став той, кто сама способна всех защитить, в том числе и себя. Цзинлю из Цанчэна обожглась о жизнь, ее сожрала реальность, растоптала единственная, кого она любила и боготворила — Цзинлю из Лофу Сяньчжоу самолично отреклась от бренного мира и от любых близких связей, потому что считала себя недостойной. Ведь наставница никогда не упускала случая напомнить, кому именно она принадлежит. Наставница все еще здесь, она в ее голове протекает болезнью, сидит паразитом, отравляя сознание, но телом — давно в открытом космосе, размазанная сингулярностью, и от нее если бы что-то осталось; но Цзинлю, прекрасно зная, что с этим грехом ей теперь доживать свой недолгий век, вдруг опускает лоб Цзин Юаню на плечо, дав выйти той несчастной девочке, с которой случилось много всего плохого. Впервые за несколько долгих лет Цзинлю дает себе волю — и ее трясет, трясет так сильно, пока Цзин Юань глядит ее по спине, пока она цепляется за его плечи, как за единственное спасение. Цзинлю слышит треск, и ей кажется, что так трещат кости, или ткань рубашки под ее пальцами. Цзинлю не плачет — слезы все высушены; но она боится поднять взгляд, потому что знает — она все еще здесь.

***

FIZICA — Белладонна

pyrokinesis – Легенда о Богине Мечей

Ее звали Мара, и Цзинлю подозревает, что она не коренной житель Альянса. Имя диковинное, такое странное-странное, созвучное с болезнью. Цзинлю знает, что полное имя ее другое — Морана, кажется, но почему-то все ее звали сокращенно. Вернее, не все; те немногие, которым она это позволяла. Она была наставницей Цзинлю. Обучала ее мастерству меча. История начинается на ней — на ней же и заканчивается. Цзинлю действительно не помнит лица матери: не помнит, какой у нее был цвет глаз, цвет волос, какого она была телосложения, как улыбалась, не помнит звучания ее голоса. Но помнит ее руки, помнит то, как ее посадили в кабину и включили автопилот — потому что ребенок не знал, как управлять таким устройством. Цзинлю не помнит, говорила ли ее мама о том, как любит ее, не помнит, плакала ли она — зато Цзинлю помнит другое. Помнит бескрайний космос, окрашенный в кроваво-алый — и зубастый рот планеты, медленно поглощающей Сяньчжоу Цанчэн. Цзинлю помнит, как медленно, будто в шутке над ней, почти гротескно острые длинные зубы сомкнулись на корабле; помнит, как взрывались звездные ялики, пытаясь спасти тех немногих, кто успел эвакуироваться; помнит, с каким треском ломался ее дом, и Цзинлю тогда, наверное, впервые поняла, что ничто не вечно, сколько бы не верила Творительница Чумы в бессмертие. Трес-треск. Треск. С таким звуком живая планета пережевывала Сяньчжоу Цанчэн; и Цзинлю тогда казалось, что с таким же звуком ломаются ее кости. Трес-треск. Треск. С таким же звуком сломалась сама Цзинлю. Мара нашла ее разбитый звездный ялик не у порта даже, а где-то на отшибе. Цзинлю не помнила, во что врезалась, но чудо, что она все-таки выжила: от ялика шел дым и искрились датчики, поломка была фатальной. У Цзинлю тоже была сломана ключица — впрочем, легко отделалась. Цзинлю так сильно поразило увиденное — смерть тысячи человек, и живая планета со ртом, полным зубов — что потеряла дар речи. Буквально. Она не могла говорить долгие-долгие годы. Поэтому Маре было проблематично узнать о том, кто она и откуда — писать Цзинлю еще не умела. Ее отправили в лагерь беженцев — тех немногочисленных, кто выжил, и там кто-то узнал в ней дочку парфюмера, у которого однажды покупали духи. Этого человека Цзинлю, впрочем, больше никогда не видела. Сейчас Цзинлю сравнивают с луной — сравнивает Инсин, для которого она является чуть ли не идолом, но сама Цзинлю знает — луной была Мара. Мара была высокой и статной, красивой в большинстве своем: у нее были благородные черты лица, и Цзинлю даже сначала подумала, что она каких-нибудь голубых кровей, просто сотрудничает с Альянсом. У нее были белые, отливающие серебром волосы; бледная кожа, почти фарфоровая, на ней не было ни шрама — очень профессиональная работа для той, кто вечно жертвует жизнью. И глаза. У нее были пронзительно-синие глаза, как небо Цанчэна в погожий день — наверное, поэтому Цзинлю в свое время так зацепилась за нее. Мара была тем, кто хоть как-то напоминал ей о доме. Поэтому она к ней прицепилась. Поэтому она увидела в ней нечто далекое, но такое родное. А еще, наверное, Цзинлю просто некуда было идти: некуда и не к кому, поэтому она схватилась за единственную возможность, какую видела, чтобы не оставаться одной. Ведь у Мары, на самом деле, были очень грустные глаза. Она нашла ее на поле битвы. Мара следовала пути Охоты и использовала такой же лед, как и сама Цзинлю, поэтому все вокруг было заморожено. Цзинлю помнит ледяные статуи мерзостей Изобилия, застывшие во времени; помнит, что Маре потребовался лишь один взмах мечом, прежде, чем раскрошить их. — Не нужно за мной ходить. Мне не нужны соплячки, вроде тебя. Я работаю одна. Весь ее образ лунный богини разбился о бетонные колоны ныне Чешуйчатого ущелья. Цзинлю было обидно, но она была упорной — мысль о том, что здесь, на незнакомом Лофу, она может найти что-то вроде новой семьи, грела душу. Ей хотелось любить — и быть любимой; забыть тот страшный пейзаж, который видела через иллюминатор ялика. И Цзинлю шла за ней. Шла за каждым полем боя, уперто и самозабвенно, даже если валилась с ног от усталости, даже когда в глазах темнело от голода. Она шла и шла за Марой, шла, пока они не дошли до казарм Облачных рыцарей и местный генерал, кажется, покачал головой досадливо, когда увидел ее. Цзинлю чуть ли не валилась с ног: ее отправили к жене генерала, эта милая женщина ее напоила, накормила, дала отдохнуть после долгого-долгого пути. Когда Цзинлю очнулась, она, словно по неведомому зову, пришла на место тренировок воинов. Там была Мара. — Ты достаточно вынослива для ребенка. Цзинлю не ответила. Она смотрела на женщину с синими грустными глазами снизу вверх, как на божество: Цзинлю хотела покаяться ей, и хотела, чтобы божество протянуло к ней руку. — Так ты хочешь остаться? — с тяжким вздохом спросила Мара, и, когда Цзинлю активно закивала, продолжила. — Ладно. Покажи, как ты держишь меч. Цзинлю, вообще-то, никогда не держала в руках оружие, но она послушно взяла тренировочный меч рыцарей, немного повертела его в руке… …и на периферии мгновенно почувствовала опасность. Это была проверка, и ее Цзинлю прошла. Как оказалось, одно из главных показателей для воина — инстинкт. И интуиция. Безоговорочное следование своим чувствам, а Цзинлю тогда была настолько испугана и травмирована увиденной катастрофой, что все для нее ощущалось острее. Она тогда с легкостью увернулась от удара мальчишки-воина, который вызвался поучаствовать в «эксперименте». Повалить его на землю Цзинлю не смогла — была слишком слабой — но Маре понравилась ее животная реакция. — Из этого может что-то выйти. И тогда она, наконец, улыбнулась, но улыбнулась как-то холодно и тускло. Впрочем, Цзинлю на тот момент было и этого достаточно: она жутко обрадовалась, расценив слова Мары, как похвалу. Так она и взяла ее в ученицы. И Цзинлю даже не заметила подвоха. Мара была… Странной. Экстравагантной. Со своими принципами. На первом занятии она сказала: — Я буду строгой и буду много от тебя требовать, Цзинлю, учитывая, что ты все еще не можешь разговаривать — отстоять ты себя не сможешь тоже. Впрочем, может, это даже и к лучшему. Я терпеть не могу неповиновения, и мне не нужны протеже, которые пренебрегают моими приказами. Цзинлю не почувствовала подвоха. На втором занятии она довела ее до изнеможения. Цзинлю помнит, как у нее болело все тело после ударов бокэном. Мара тогда сказала: — Только не говори, что ты плачешь. Не смей реветь, поняла меня? Ты сама этого хотела. Слез Мара не любила. За слезами всегда следовало наказание — обычно она лупила по рукам розгами, смазанными полынью. Благодаря этому Цзинлю до сих пор не может заплакать. Она лупила ее розгами по рукам и ладоням, и на следующий день Цзинлю даже не могла держать меч, но она упорно, превозмогая боль, поднимала его — и снова становилась в стойку, готовая к новому удару. — Ты же знаешь, что я делаю это, потому что люблю тебя. Так говорила Мара всякий раз, когда бралась за плетки. — Мне нужно сделать из тебя воина. Слепить защитника, которому будет не страшна даже живая планета Раху, проглотившая Цанчэн. Ты знаешь, что тебе, на самом деле, еще очень повезло? Ты живешь в идеальных условиях: у тебя есть своя комната, кровать, крыша над головой; ты никогда не недоедаешь, тебе есть, куда возвращаться, и у тебя есть дело. Знаешь, как живут остальные с Цанчэна? Спасенных людей немного, но коренные жители Лофу негодуют от того, что генерал распорядился отдавать им последние куски хлеба. Из-за беженцев экономика пошла на спад; экспорт товаров прекратился. Рано или поздно это приведет к голоду — об этом думают все, пока остальные выходцы с Цанчэна живут на улицах, потому что им не хватает на приобретение дома. Но тебе ничего из этого не грозит, пока тебя опекаю я, поэтому будь мне благодарна — и прекрати реветь уже. Терпеть не могу твое зареванное лицо. Один раз она наказала ее по-другому — лупила теми же розгами, но по спине, Цзинлю насчитала где-то семнадцать ударов. Это произошло после того, как ее впервые отправили на передовую. Тогда она снова ощутила дыхание смерти. Тогда она впервые заговорила после нескольких лет молчания. Цзинлю тяжело дышала, сидя на пожухлой земле: ее меч разломался вдребезги, кости были сломаны, ей было больно-больно-больно, просто ужасно больно. Круглыми от шока глазами она смотрела, как Мара абсолютно спокойно вырывает позвоночник мерзости Изобилия. Цзинлю знает: это был один из Облачных рыцарей, сошедший с ума. — П-по…чем…у… В руках Мары крошились позвонки когда-то живого человека. Луна освещала ее образ, как священный ореол. Богиня мечей, спустившаяся с небес и устроившая кровавую бойню. Синие-синие глаза ее наставницы были такими же грустными, но по своей сути — пустыми. — О, — гулко сказала она тогда, отшвыривая несчастное тело, — заговорила. — Почему, — шептала Цзинлю самозабвенно, сама не понимая, что именно говорит, — почему… убиваем? Зачем мечи? Зачем? Зачем? — Зачем, — также глухо повторила Мара — и усмехнулась, — зачем, — снова сказала она, подходя к ней ближе — и от Мары пахло зимним морозом и смертью одновременно. — Потому что однажды человечество настолько погрязнет в гордыне, что изобретет искусственный интеллект, который пойдет на них войной, и против него все будет бесполезно: и металл, и пушки, и лазерные оружия, будут бесполезны даже пути и стихии. Единственное, что сможет одолеть что угодно — людская ненависть. И я сделаю из тебя оружие массового поражения: я сделаю из тебя оружие из боли, ненависти и страдания, как однажды сделали из меня, я сделаю из тебя то оружие, которому достаточно будет сказать: «Фас» — и оно кинется в самое пекло. А меч — всего лишь твой инструмент; инструмент, которым ты будешь вершить правосудие, хотя, знаешь ли, воевать ты сможешь и голыми руками. — Я не хочу, — прошептала тогда Цзинлю. — Не хочу, не хочу, не хочу, не хочу- — А я и не спрашивала, чего хочешь ты, — холодно осекла ее Мара. — У тебя нет выбора. Ты перестала быть человеком еще с того самого момента, как решила меня преследовать, надеясь, что я тебя пожалею. Кстати, я, вроде, говорила, что терпеть не могу, когда мне перечат. И Мара тогда улыбнулась. Улыбнулась снова. Пусто и блекло. Улыбкой, в которой не было ничего человеческого.

***

И несмотря на все это, несмотря на боль и унижение, несмотря на то, что сама Цзинлю, как человек, не была нужна Маре — Цзинлю любила ее. Любила ее такую: любила холодное бездушное чудовище, любила, потому что это была ее первая и искренняя любовь. Первая любовь со вкусом стали и слез, первая любовь, от руки которой — мерзко и противно, первая любовь, которая смотрела на Цзинлю, как на вечно работающий механизм, а не как личность. Впрочем, Цзинлю думает сейчас, у нее тогда и не было личности. Весь ее мир был выстроен вокруг Мары, вся Цзинлю вертелась вокруг Мары, Мара была ее и светом, и тьмой, ее погибелью и спасением. И Цзинлю решила воспринимать все ее удары, как дар Божий. Любой ее взгляд — как хороший знак; какое-то время Цзинлю радовалась и тому, что она ее почти убила. Цзинлю видела в этом свою любовь, потому что о другой она, увы, забыла. Мара научила Цзинлю не только держать меч и рубить врагов направо и налево: Мара научила ее не плакать, не улыбаться, не грустить, не смеяться; научила отстраненности и холодности, сама возвела прочную корку льда в девичьем сердце; привязала к себе, как собаку на поводок, изредка бросая косточку, чтобы не скучала, и из раза в раз повторяла: — Ты не человек. Мара повторяла: — В тебе нет ничего человеческого. Мара говорила: — Но я люблю тебя. Никто, кроме меня, не сможет сделать из тебя воина. Я люблю тебя, так что возьми свой меч в руки, чтобы я снова рассекла тебе горло.

***

Однажды в порт Комиссии по полетам пришвартовался ялик Байхен. Цзинлю ее впервые увидела на собеседовании, и это была типичная процедура: кто, откуда, с какой целью приехала, когда уезжаешь? Цзинлю тогда подписывала какие-то бумаги о наборе рулевых на передовую, и впервые взглядом встретилась в Байхен. Потом Байхен случайно пролила на нее бабл-ти, который купила в автомате, и долго-долго извинялась. Впервые за несколько лет перед Цзинлю кто-то извинился. Она тогда почувствовала себя странно: механически, почти как ауроматон, сказала, что все в порядке, и хотела уйти, но Байхен начала тереть пятно на ее форме своим платком, и оно становилось только все больше и больше. Тогда Байхен пригласила ее на кофе — в знак извинения. Цзинлю ничего не ответила. Ей было странно. Цзинлю забыла, что такое простое человеческое общение: много лет ей вбивали в голову одну простую истину о том, что она — машина, ограничивали любые связи с обществом, и Цзинлю довольствовалась только общением с Марой. Ей было странно, что какая-то незнакомка с непойми какой планеты проявляет к ней такое… дружеское, теплое внимание. Из-за этого Цзинлю хотелось уйти; люди боятся всего незнакомого, и Цзинлю сторонилась доброты и заботы обычных людей. На этом все могло закончится: но Байхен не унималась. Однажды она пробралась на тренировку — видимо, узнала, что Цзинлю из Облачных рыцарей — и Цзинлю пришлось прятать ее от Мары и от других воинов. И как она только пробралась незамеченной! Цзинлю тогда, кстати, очень испугалась — а страха она не испытывала с той самой битвы, когда она снова чуть не умерла. Цзинлю была готова умереть в любой момент, потому что в этом заключался ее смысл. Убивать, а потом быть убитой. Ни капли эмоций — она машина, а эмоции для машин недопустимы. Цзинлю тогда впервые за долгое время испытала страх, и очень удивилась этому открытию — настолько, что позволила Байхен увести себя в тренировки. С Байхен она открывала свои эмоции заново. С Байхен она поняла, что можно не молчать, если ей что-то не нравится; поняла, что не нужно подставлять вторую щеку, если тебя один раз ударили. Поняла, что люди могут жить по-другому — не так, как она, и люди испытывают горечь и счастье, они могут плакать и веселиться — всего этого Цзинлю была лишена долгие, долгие годы. Чувствовать для нее было непозволительной роскошью, и всю себя она спрятала в себе же. Наверное, тогда и начались ее первые попытки бунтовать. Байхен была ее личным секретом, который она так старательно прятала от Мары, потому что знала — наставница сделает все, чтобы они больше никогда не встретились. Учитывая ее… характер и личность, Цзинлю бы не удивилась, если бы однажды Мара притащила голову Байхен к ней в комнату. Однако это было ее самым настоящим кошмаром — и Цзинлю начала излишне осторожничать, почти что до паранойи. Начала сбегать по ночам, но была излишне дотошной, заметая следы. Мара замечала, что она не досыпает, и именно из-за этого начала что-то подозревать. Впрочем, долго это не продлилось: Байхен периодически улетала, следуя пути Освоения, но всегда возвращалась. Всегда-всегда. Шли годы. Долгие-долгие годы. Байхен то прилетала, то улетала: Цзинлю дослужилась до звания лейтенанта, но Мастером Меча становиться не сильно хотела. Для того, чтобы стать им, нужно было одолеть прошлого, коем и являлась сама Мара. Цзинлю не могла подумать о том, чтобы в открытую выступить против ее наставницы. Впрочем, кто бы ее спрашивал. По какой-то причине Мара сама вытолкала ее на арену и подняла на нее меч — впрочем, это уже было не так удивительно. Сказала только, что на этот раз Цзинлю нужно драться против нее в полную силу. Не думать, не сожалеть, просто драться — иначе лишиться головы сама Цзинлю. Цзинлю не пугала смерть, стоит отметить. Технически Цзинлю умирала сто двадцать раз за всю свою жизнь, когда Мара распарывала ей глотку, протыкала мечом легкие, ломала кости так, чтобы повредить органы. Цзинлю не боялась смерти: удел долгожителей — существовать даже в тот самый миг, когда твое тело будут потрошить. Смерть наступает лишь тогда, когда у тебя забирают орган, качающий кровь — сердце; или когда срубают голову, потому что мозг перестает отдавать сигналы остальному организму. Но тогда Мара сказала, что в этой битве или она лишит ее оружия, или же лишится головы. Мара не шутила. Не шутила, говоря это перед тысячью людьми на трибунах. Цзинлю тогда чувствовала себя главным артистом цирка. Или уродливым экспонатом в каком-нибудь музее, на которого можно поглазеть, сколько вздумается. Цзинлю тогда чувствовала бесконечную, всепоглощающую усталость от этой жизни, и она даже думала добровольно дать Маре срубить себе голову, но увидела обеспокоенное лицо Байхен. Байхен не знала, что с ней происходит — Цзинлю держала ее на расстоянии от своей жизни, но Байхен всегда была очень эмпатичной и остро чувствовала, что с Цзинлю что-то не так. Чувствовала, видела всю ее подноготную, хотя не понимала причин. Цзинлю тогда увидела обеспокоенное лицо Байхен, ее круглые, полные одновременно и надежды и отчаянья глаза, и подумала о том, что сегодня она не позволит себе умереть. И в разгаре битвы она выбила меч из рук собственной наставницы. Это было единственным условием победы. Пока ее чествовали, как нового Мастера Меча, пока ее гротескно-помпезно объявили новым светом Сяньчжоу Лофу, Цзинлю единственная не улыбалась. Но улыбалась Мара, стоя в стороне, в тени шатров и кирпичных стен. Мара улыбалась. Улыбалась своей бездушной, нечеловеческой улыбкой.

***

После вступления на пост Мастера Меча как будто бы стало легче, но все-таки — не совсем. Мара сделала свое дело: вбила в голову Цзинлю о том, что ей нет места среди людей, и поэтому любое общение и взаимодействие с социумом давались ей с трудом. Цзинлю крупно облажалась во время вступительной церемонии, не подготовив речь — она элементарно не знала, что должна была сказать что-то воодушевляющее; она облажалась во время заключения соглашения о сотрудничестве с какой-то цивилизацией — ее поведение рассмотрели как неуважительное отношение к обычаям другого народа, поэтому соглашение в итоге не состоялось. Все проблемы, которые преследовали Цзинлю, вытекали из того, что ее не научили эмпатии и элементарным человеческим нормам. Только на своих ошибках Цзинлю вывела формулу удачного проведения того или иного мероприятия: например, надо улыбаться — даже если бездушно; нужно думать заранее, просчитывая все шаги, а еще лучше выписать себе варианты развития с тем или иным диалогом. Если что-то не катит, как и задумано, нужно сменить интонацию, речь, может быть, отвлечься на погоду. Цзинлю жила по скрипту. Цзинлю жила, хотя жить ей, в общем-то, не хотелось. Один мальчишка, не зная, что она Мастер Меча, вызвал ее на дуэль — хотя сам даже не числился в воинах. Причина, по его словам, была проста: все движения Цзинлю во время боя были точны, и при этом невероятно красивы — складывалось впечатление, будто она танцует, а не дерется. Ему захотелось также чувствовать меч — не как инструмент для убийства, а как симбиоз опасного и прекрасного. После этих слов Цзин Юаня Цзинлю вдруг открылась истина: она вспомнила, как проходила проверку Мары. Мара взяла ее в ученики, потому что увидела в ней талант и потенциал, потому что понимала — из сломанной девочки, у которой не осталось ничего на этом свете, можно слепить нечто новое, то, что нужно только ей. А Цзин Юань не такой: у него были родители и отчий дом, он рос в любви, пусть она и граничила с гиперопекой, у него сформировалось собственное мнение и взгляд на определенные вещи. Из него не так-то просто было слепить новую личность — да и он бы сам не позволил, честно говоря. А еще у него не было такой предрасположенности, как у Цзинлю — тепличный мальчик не видел опасности в окружающим мире, поэтому заставить его слушать себя было достаточно проблематично. Цзинлю, впервые встретив Цзин Юаня, поняла: Мара схалтурила, когда согласилась взять ее обучать. Но Цзинлю другая. Цзинлю сможет обучить мастерству меча любого человека, даже если у него на роду будет предначертано ломать мечи. Поэтому она взяла Цзин Юаня в ученики. И это было ее первым проявлением бунта — видимым и крупным. Единственное, что оставалось неизменным — Цзинлю всячески старалась ограничить общение Цзин Юаня с Марой. Ну, точнее, вовсе сделать так, чтобы они не пересекались. Это, в принципе, было просто: после того, как Мара передала ей пост Мастера Меча, она ушла из Облачных рыцарей и жила в уединении. Где — Цзинлю не знала; да и знать, в общем-то, не хотела. Но один раз она облажалась. Она вместе с генералом и лейтенантом продумывала стратегию уничтожения Мерзости Изобилия на одной планете, на которой уже людей почти не осталась — она вся была подвержена болезнью Яоши. Они шли в кабинет, обсуждая план, как вдруг в окно коридора Цзинлю увидела, как Цзин Юань с кем-то разговаривает вместо того, чтобы оттачивать навыки. Мелькнули белые волосы из-за золотой листвы яшмы; и Цзинлю сразу поняла, с кем он говорит. И она испугалась. Вспомнила, что с ней все это время делала Мара. Испугалась, что тоже самое она может сделать и с ее учеником. Ведь Цзинлю принадлежит ей; ведь Цзинлю поклялась, что всегда будет с ней; ведь Цзинлю — не человек, и все, что ей дорого, автоматически становится вещами Мары, с которыми она может сделать, что вздумается. Цзинлю остановилась. Старалась сохранять хладнокровие, не подать вид, что с ней что-то не так, а паника раздирает легкие на лоскуты. Цзинлю сейчас не помнит, что сказала генералу, но помнит, как спустилась вниз, застыв ледяной статуей под тенью крыльца. Цзин Юань стоял к ней спиной, но Мара, заметив ее присутствие, смотрела прямо на нее. И улыбалась. Улыбалась также бездушно. Цзинлю хотела позвать Цзин Юаня, но не смогла: голос будто бы пропал, когда поймала взгляд своей наставницы. Они смотрели друг на друга, и в грустных, вечно печальных глазах Мары Цзинлю будто бы видела свое отражение: заледенелую статую имени себя, и ей показалось, что теперь это — конечная цель ее наставницы. У нее определенно был какой-то план, раз она подошла к Цзин Юаню, но какой — Цзинлю не могла понять. Не могла понять и то, как она узнала, что Цзинлю взяла себе ученика. Не могла понять, что будет дальше — что теперь сделает это чудовище в маске спасителя. — Мастер! Цзин Юань обернулся сам. Видимо, проследил за взглядом Мары. Он обернулся и, увидев Цзинлю под навесом, улыбнулся ей, не спрашивая дозволения у Мары (какая дерзость!) развернулся и ринулся к ней, но остановился на расстоянии шага. Хотя ему, кажется, хотелось ее обнять; Цзинлю сама не поняла, почему эта мысль возникла у нее в голове. — Я думал, вы сейчас на совещании. Цзинлю кивнула рассеянно, но не сводила взгляда с Мары. Потом она механически, почти также бездушно, как и улыбка Мары, протянула руку, погладив Цзин Юаня по голове — тот сначала обрадовался, но, видимо, почувствовал что-то не то в этом жесте. Улыбка его пропала, но он все также не сводил с Цзинлю взгляда. Наверное, что-то увидел в ее лице. Может быть, просто почувствовал. — Да, — сказала Цзинлю тогда. — Но я забыла документы в своем кабинете. Не принесешь их мне? Они лежат на столе с правой стороны. Отмазка вышла такой себе — такой человек, как Цзин Юань, сразу понял бы, что что-то не так. Он, наверное, и правда догадался, что происходит что-то нехорошее, но слишком верил Цзинлю — как можно не верить человеку, которого ты любишь и уважаешь? Цзинлю его, в общем-то, понимала, и Цзин Юань молча кивнул. Прежде, чем уйти, он бросил взгляд на Мару — Цзинлю не смогла прочитать, что он означал, и не придала этому значения. Когда Цзин Юань ушел, Мара сказала: — Милый мальчик. Она усмехнулась, выпустив изо рта колечко дыма. Мундштук в ее руке мягко покачивался. — Но ему недостает воспитания. — Что вы здесь делаете? — Цзинлю стало тошно от себя — от того, что она все еще называет на «вы» женщину, которая не оставила ничего от прошлой Цзинлю. — И сноровки, и ловкости… — продолжила говорить Мара, оценивающе глядя на крыльцо — будто там все еще стоял Цзин Юань. — … и силы. Придется много работать, чтобы сделать из него достойного. — Достойного монстра, подстать вам? Слова сами сорвались с губ, видит Бог, Цзинлю этого не хотела. Она готовилась к худшему — воспаленное сознание мгновенно нарисовала картинку, в которой Мара вытаскивает меч из ножен, молниеносно, или формирует ледяное лезвие в руках… Да в общем-то, лезвие и не нужно: мозг Цзинлю рисует, как она собственными ногтями рассекает ей глотку, и Цзинлю, задыхаясь, захлебываясь собственной кровью, падает на колени, пока мир перед глазами плывет. Такое уже было, кстати. Но Мара только хмыкнула. Перевела взгляд: теперь оценивающе посмотрела на нее. — Совсем размякла с этим своим наставничеством, — прокомментировала она. — Посмотри на себя: и мышцы слабее стали, внимательность снизилась. Так ты даже драться не сможешь, не то, что кого-то защитить. Вот поэтому я и не хотела брать тебя в ученики: знала, что любовь сжирает навыки. Правда, я все же считаю, что была хорошей наставницей. Не позволила тебе растопить мое сердце, и при этом — заморозила твое. Цзинлю молчала. Мара думала, что она должна быть ей благодарна, но единственное, что хотелось самой Цзинлю — плюнуть ей в лицо. Она вспомнила, как сама же боготворила свою наставницу, как жаждала ее любви к себе, как из кожи вон лезла, лишь бы получить хоть каплю нежности от нее. Вспомнила, как любила ее — искренне и непосредственно — вспомнила, как ждала, что она оттает. Стало тошно в двойне, но больше — обидно. Обидно за себя. — Чего вы добиваетесь? — спросила она. — Зачем позволили победить вас на дуэли? К чему это? — Я же уже говорила — несколько раз, — Мара прищурилась — в ярком солнечном свете ее глаза были почти кристальными; она протянула руку к ней, положила ладонь на щеку Цзинлю; погладила большим пальцем скулу, опустилась ниже, чтобы провести по нижней губе. — Говорила, кто ты и для чего создана. Но в ее действиях не было нежности, а во взгляде не было доброты. Мара смотрела на нее, как до дворовую, изголодавшуюся псину, но вместо того, чтобы приласкать, хотела избить до полусмерти. Цзинлю узнала этот взгляд — с таким же взглядом она вырывала позвоночник мерзостям Изобилия. — И ты — мой самый лучший эксперимент.

***

Когда Мара ушла, Цзинлю еще долго стояла под ветвями дерева, глядя себе под ноги. Страх ушел, но вместо него пришла апатия. Цзинлю думала, как это все закончить. Думала, что ей нужно сделать, чтобы Мара прекратила над ней издеваться. Она чувствовала, что не выдерживает. Может быть, перерезать себе горло? Так сильно, чтобы голова покатилась по лестнице. Цзинлю не видела другого выхода, кроме как убить себя, хотя и это сомнительно — ей казалось, что Мара достанет ее с того света, а умереть долгоживущему виду достаточно сложно по понятным причинам. Скрипнула половица крыльца. Цзинлю вскинула голову, заметив, как быстро пробежал чей-то силуэт. Цзинлю была уверена на девяносто процентов — это был Цзин Юань, но не знала, слышал ли он их разговор. Впрочем, это было не важно; несмотря на то, что он сбежал, несмотря на то, что мог подслушать, Цзинлю вдруг как будто очнулась ото сна. Она вспомнила, что у нее есть он, и Байхен. Байхен, которая долго и кропотливо учила ее заново жить; Цзин Юань, который любил ее, несмотря на холодность и отстранённость. И тогда Цзинлю решила продолжать жить. Ради них.

***

На одной из миссий они встретили Инсина, и Байхен была тем человеком, благодаря кому Цзинлю решила взять второго ученика. Они высадились на той самой планете, на которой не осталось никого из людей — все были поражены марой; они нашли его среди горы трупов, которая играла роль пропитания для мерзостей — когда сходишь с ума, уже не чувствуешь разницы, какое именно мясо ты ешь. Цзинлю не знает, ел ли сам Инсин это мясо, но выглядел он истощенным — и тем не менее, как-то все равно выжил среди этого кошмара. Он был полностью в чужой крови, с диким, загнанным взглядом, предчувствующим смерть, и при этом все равно страстно желал жить. Цзинлю сомневалась, стоит ли его брать с собой — как бы жестоко это не звучало, но, может быть, мальчику стоит умереть на своей родной планете? Байхен была не согласна и очень на нее разозлилась за эти мысли. Цзинлю понимала, почему: она просто рассуждала как нормальный человек, а Цзинлю сама не против умереть, поэтому не хочет лишать никого этого права. Впрочем, она все равно поменяла свое решение: не хотелось огорчать Байхен, да и в мальчишке она увидела… отголосок себя. Он тоже познал вкус смерти. Они привезли его на Лофу, Инсина вымыли и накормили, уложили спать, и на следующее утро он уже не вел себя, как дикий. Утолив самые примитивные человеческие потребности — сон, безопасность, еда, крыша над головой — он будто бы вспомнил, что является частью общества, хотя травма никуда не делась. Они забрали его вовремя: через сутки эту планету поразила стрела Повелителя Небесной Дуги, и она рассыпалась на миллионы осколков, не оставив после себя ничего. Цзинлю спросила, почему бы Байхен не забрать Инсина с собой путешествовать? С ней он почувствовал себя комфортнее, чем с Цзинлю, да и она боялась, что не сможет дать ему то, что требуется. В плане мастерства меча, Инсин больше походил на нее: из-за пережитого кошмара реакция у него была лучше, чем у Цзин Юаня, и меч он держал уверенно, повинуясь инстинктам. Мара бы сказала, что из этого «что-то может получиться». Цзинлю испугалась, что Мара узнает о ее втором ученике и вмешается в их размеренную жизнь. Байхен сказала, что Инсину нужен покой, а не очередные приключения и непредвиденные ситуации — в любой момент может случиться рецидив, и это усугубит его психологическое состояние. Лучше дать ему рутину, а потом, когда оаправится, сам выберет, что ему ближе: может быть, действительно отправится вместе с ней в путешествие. Так они и решили. Примерно в это же время Цзинлю вступает в переговоры с видьядхарами и знакомится с Дань Феном. Она, по началу, ему не очень понравилась: наслышанный о ее силе, Дань Фен вызвал ее на дуэль, и дрались они три дня и три ночи, пока Цзинлю одним взмахом меча не рассекла воды Ущелья, доказав свою силу. Тогда он признал в ней Мастера Меча. Оказалось, что он знал Мару. Знал, но говорил о ней мало, особенно — в присутствии других видьядхар. Цзинлю тогда подсознательно поняла причину: Дань Фен тоже играл роль, нацепив на себя маску, ему не принадлежавшую. Дань Фена не существует для его народа, существует лишь Пожиратель Луны как продолжение великого Луна. Культ личности вышел на новую ступень, когда цивилизация драконов надумала создавать одних и тех же людей с помощью перерождения, наделяя их общими воспоминаниями. — Иногда голова пухнет от того, что происходило, — рассказал он ей однажды, когда им удалось поговорить с глазу на глаз, как люди, которых никто не знает во всем Сяньчжоу Лофу, — картинки сменяются на одни и другие, сны накладываются сами на себя. Получается какая-то кинопленка, наложенная на другую, она все идет и идет, и никак нельзя поставить на паузу. Иногда мне кажется, что от обилия информации за все прожитые перерождения моя голова взорвется. — Бум — и тебя не станет, — закончила за него Цзинлю. — Да. Бум — и меня не станет, а мои мозги будут висеть на помпезно-дорогой люстре во дворце видьядхар прямо над головами старейшин. — Только представь их лица, когда они поднимут головы. — Ладно, вот на это я бы хотел посмотреть. Они сидели на причале у Чешуйчатого ущелья, свесив ноги в холодную прозрачную воду, и пили сакэ. И каждый из них тогда почувствовал в друг друге общую боль — наверное, поэтому так сильно сблизились. — Я не то, чтобы знал Мару, но знало мое прошлое воплощение, — сказал тогда Дань Фен, — и я не представляю, какую боль тебе пришлось пережить. — Все никак не могу понять, что у нее в голове. — И не нужно. Я не уверен, потому что ее образ в моей голове больше похож на образ злой героини из старых сказок и басен. Единственное, что я знаю — в ней нет ничего святого. Ничего человеческого — тоже. Она очень увлекалась философией Луна, порядком перерождения и… как бы это сказать… созданием сверхчеловека. Разделяла позицию мудрейших о том, что хороший сосуд — сосуд, полностью лишенный свободы воли. Это уже заставляет меня напрягаться. Нормальный, здравомыслящий человек увлекаться таким не будет. — Я уже не обучаюсь у Мары, — сказала тогда Цзинлю, — но ты все еще состоишь в этом обществе. Честно говоря, за тебя мне становится страшно. — Все в порядке, пока я играю роль «правильного» Пожирателя Луны, киваю болванчиком на идеи мудрейших и не показываю свой характер. Они точно уверены в том, что я — часть Луна, и его личность преобладает над моей. А вот с тобой по-другому. Мне кажется, проект Мары вот-вот даст трещину, если не уже. — Я беспокоюсь только за Байхен и моих учеников, — вздохнула Цзинлю. — Пообещаешь, что защитишь их, если со мной что-то случиться? — Сделаю все возможное. Тогда раздался звон — обещание Дань Фена звучало как тост, и они чокнулись пиалами. Цзинлю верила Дань Фену. И ей было удивительно спокойно от его обещания.

***

Треск-треск-треск. С таким звуком планета Раху пережевывала ее дом. С таким же звуком ломаются человеческие кости. Этот звук Цзинлю слышала всегда-всегда. На периферии сознания, фоново, так, что и не поймешь первые симптомы болезни, пока не поймешь одну простую истину — болезни Яоши по нраву люди сломанные, с неустойчивой психикой, которые видели смерть и ощущали смерть, ужинали с ней за одним столом, но все равно оказались живы. Позднее Цзинлю назвала это синдромом Мары — почти в честь ее наставницы. Все произошло в один момент удивительно быстро, буквально за несколько недель до того самого дня, как Цзин Юань упал с Древа Амброзии. Все произошло быстро — и это до сих пор не укладывается у нее в голове. Это была очередная миссия на очередной планете, полной мерзостей Изобилия, но когда Цзинлю оказалась на поле боя, она снова увидела ее. Мара стояла посреди кровавой реки, озаренная алым блеском луны, с ее меча стекала вязкая жидкость, а взгляд был направлен на небо. Мара стояла, вглядываясь в серебряный диск над головой, из ее рта шел пал — единственное, что выдавала в ней человека. Все вокруг снова было заморожено — знакомый пейзаж; Цзинлю смотрела на нее мрачно и тяжело, до побеления костяшек сжимая в руках меч. — О. Вот и ты, — молвила тогда Мара, но так и не обернулась к ней. — Ты не должна здесь быть. — Пусть я и отошла от своих дел на добровольной основе, но я все еще ценная боевая единица для армии Лофу, — буднично осведомила ее Мара и только тогда качнула головой. — Так что у меня есть все основания находиться на передовой. А еще у меня свои связи среди рыцарей — как-никак, я достаточно значимая фигура в местных кругах. Она обернулась — медленно. Все лицо ее было перемазано в крови, глаза горели, как у хищника, но были все такими же печальными. Со стороны может показаться, что Мара — очень, очень несчастный человек; может, так и есть. Только свою печаль она топит в страданиях других. — От меня так просто не отделаешься, Цзинлю. Она, помолчав, продолжила: — Вижу, что время уже пришло. Ну, время болезни. Что-то она задержалась: я думала, может, действительно сделала что-то не так, зря позволила тебе обрести все дорогое и человеческое, но вижу, мой план идет так, как надо. — В чем заключается смысл этого плана? — Цзинлю еле держит себя в руках, но ей катастрофически важно было знать, что вообще происходит и что хочет от нее эта женщина. Сначала она думала, что Мара хочет ее просто сломать, привязав к себе поближе, но сама исчезает из ее жизни на долгие-долгие годы. Является, когда ей заблагорассудится, не предупредив, о чем-то говорит с ее учениками, и теперь следует на ее миссии. Она вспоминает слова Дань Фена. Вспоминает о том, что ей очень была близка философия Луна. Мара улыбается по-доброму, по-наставнически, смотрит на Цзинлю, как на ничего не понимающую девочку, но не видит уже того ребенка с Цанчэна, которой можно помыкать. Потому что от той Цзинлю уже ничего не осталось. — Думаю, от моих слов ничего не изменится — так почему бы не рассказать? Она усмехается, обнажив немного заостренные клыки. Прикрывает белесые ресницы, будто с чем-то смиряясь — и становится похожа на те самые расписные иконы на витражах в Пенаконии. Истинная богиня снизошла на землю во время великой охоты. — Мара уже ощутимо захватывает разум, да? — говорит она. — Запоминать некоторые вещи становится все сложнее и сложнее, а что-то и вовсе из головы вылетает… Наверняка еще мучают кошмары. Кошмары перерастают в реальность, и все смазывается акварельными красками — не понимаешь, где реальность, а где вымысел. Но как же так! Ведь тебе еще рано даже по местному летоисчислению сходить с ума, ты даже не успела выучить своих учеников. Какая жалость, милая Цзинлю. Я сейчас расплачусь. Она картинно подносит кулак к щеке, будто пытается вытереть слезы. Смеется тихо, но издевательски, и смотрит со стылой жестокостью — она такая же, как кровь на ее руках. — Это я все придумала. В этом и заключается становление тебя как живого оружия. Можешь порадоваться: идет конечная стадия метаморфоз, прежде, чем от Цзинлю не останется ничего, кроме красивых легенд. Видишь, как я постаралась? Принесла тебе славу великого Мастера Меча почти что на блюдечке, ничего не прося взамен. В этом и был смысл: я заставила тебя хотеть быть со мной — всеми возможными способами; стала для тебя спасением, а потом самолично растоптала в грязи. Не позволяла тебе ничего, что было позволено другим, как ты: ни заводить друзей, ни проживать свою никчемную жизнь так, как вздумается, лишила тебя эмоций и права чувствовать. Вбила в твою тупую детскую головушку, что ты этого не заслуживаешь, чтобы ты никогда не смела меня ослушаться. А потом специально сделала так, чтобы все внимание было приковано к тебе, выпнула тебя в люди, без подготовки и без поддержки, заставила пройти все стадии принятия самостоятельно, а сама сгинула, наблюдая со стороны. Хочешь-не хочешь, а болезнь начнет прогрессировать. Это благоприятная среда для становления мерзостью, ведь ты, Цзинлю, мерзость и есть — в чистейшем ее обличии. — Почему, — шепчет Цзинлю. — Для чего? Для чего тебе так изгаляться? — Я говорила — для создания оружия. Для создания вечного оружия, способного уничтожить даже Творительницу Чумы. Ты знаешь, чем хороши видьядхары? В их головах остаются воспоминания всех предыдущих воплощений, а нам, несчастным людям, приходится из раза в раз обучаться чему-то новому. Если в прошлом воплощении видьядхара шил шляпы, его новое воплощение на подсознательном уровне будет знать, как они делаются. Ну разве это не прекрасно? Это экономит кучу времени, и я подумала: а почему не можем тоже самое сделать и мы? И тогда я подумала, что нужно создать машину из человека, который будет впитывать в себя все-все. Но не такую марионетку, как в Комиссии по балансу: у машины должно быть человеческое тело, чтобы подсознательно оставался страх перед смертью, и человеческий мозг, способный запоминать и фильтровать нужную информацию. Нужно было просто его… немного переделать. Дети — создания с незатуманенным разумом, из них, при желании, можно было сделать, что угодно — я поняла это, когда впервые увидела тебя в сломанном ялике. Я тогда осознала — вот оно! Мой шанс сделать такого воина, который впитает в себя всю человеческую ненависть, гнев, горечь и страдание, впитает все навыки владения мечом. Ребенок, видевший смерть, уже подсознательно догадывается, что от него требуется на передовой. Остается вопрос — как же полностью лишить его свободы воли? Ведь рано или поздно он начнет бунтовать. И я решила: под видом любви заставлю его ненавидеть себя; сначала лишу его полностью человеческого, а потом выкину в социум — и снова лишу его всего, чем он когда-то дорожил. И тогда он сойдет с ума. Жажда крови будет просто невыносимой, болезнь сотрет все рамки нормального, и им можно будет управлять, как вздумается. Признаться честно, я планировала прикончить всех, кто был тебе дорог: и ту девчонку-лисицу, и твоих горе-учеников. С Дань Феном, правда, было бы сложнее, но я бы и его убила ради своей цели. Но ты можешь порадоваться! Ты начала сходить с ума раньше, чем предполагалось, так что всего лишь вопрос времени, когда их убьешь ты. И тогда Цзинлю впервые поняла: перед ней самое настоящее чудовище. У чудовище когтистые руки, которыми оно способно в одно мгновенье рассечь горло, у чудовища пустой бездушный взгляд и такая же улыбка, но вместо лица у него — несколько бесконечно сменяющихся масок. Из глазниц чудовища прорастали цветы — лозы, покрытые шипами, распускались листья беладонны. Мара душит одним своим взглядом, но проникает прямо под кожу, сливаясь с кровью, протекает ядом, отравляя, сводя с ума — и имя ей подстать. Цзинлю назвала это синдромом Мары. Мара — причина ее безумия. Причина страдания, причина боли во всем теле, причина слез, причина ее панического страха, причина ее галлюцинаций, причина ее нелюдимости, причина ее замкнутости, причина того, что она не ощущает себя человеком, МАРА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРИЧИНА ВСЕГО. Это уже не крик о помощи, это крик человека, чаша терпения которого переполнилась. Цзинлю видит галлюцинацию: видит, как руки Мары охватывает терновник, но она знает, четко знает, какая тварь находится перед ней. Тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь тварь ТВАРЬ ТВАРЬ ТВАРЬ ТВАРЬ ТВАРЬ ТВАРЬ ТВАРЬ ТВАРЬ — Что? Приуныла? — насмешливо спросила Мара, подходя к ней вот так просто и заглядывая в лицо пронзительными синими глазами. — Ну не печалься ты так. Скоро все закончится. Скоро ты поддашься болезни и забудешь обо всем совершенно. У тебя будет лишь одна цель — убивать по моей указке. Ну разве не здорово, правда? Цзинлю в этот момент вспомнила улыбку Байхен. Вспомнила слишком серьезный взгляд Цзин Юаня. И Инсина, и Дань Фена вспомнила. Вспомнила, как кто-то из них предложил стать специальным отрядом. Кто-то из них сказал: «Назовемся Заоблачным Квинтетом. А что, хорошее название!» Это была она? Это была Цзинлю? Она не помнит. Но Мара протянула к ней руки, пытаясь нежно взять чужое лицо в свои ладони. Цзинлю сделала лишь один взмах мечом —

и руки Мары упали ей под ноги.

Мара ошалело смотрела на свои обрубки, а сама Цзинлю четко не помнит, что происходило дальше. Кажется, она сделала выпад, но Мара попыталась увернуться, и удар пришелся на ее левую сторону лица. Цзинлю снесла ей пол головы. Но она продолжала быть живой — и тогда Цзинлю повалила ее на землю, и снова и снова, снова и снова ударяла мечом ей в грудь, бесцельно, но подсознательно надеясь попасть в сердце. Снова и снова. Один раз. Второй. Третий. Пятый. Шестнадцатый. Двадцатый. Сорок первый. На сорок второй она откинула меч, который уже изрядно затупился после всех битв. Цзинлю тяжело дышала. Все лицо ее было в брызгах крови. Цзинлю посмотрела на тело, распластанное под собой. Лунным серебром светились волосы ее наставницы контрастно на темно-бардовом, почти черном. Цзинлю знала: их век долог, а смерть может обеспечить или отсутствие сердца или отсутствие головы. Своими руками она раскрыла и без того рваную рану в теле Мары. Слышался неприятный звук. Чавк-чавк. Чавк-чавк. Погрузила ладони в ее тело, чтобы с силой вырвать то, что когда-то было человеческим сердцем. Чавк-чавк. Треск-треск. С таким звуком ломался рассудок Цзинлю. Ну как вам, наставница? Какого вам быть убитой собственным произведением искусства?

***

— …Я откинула ее сердце, и в это мгновенье увидела лик Эона Разрушения. Я обратила на себя внимание Нанука: он смотрел на меня очень внимательно, его золотая кровь капала с лоскутов реальности, а мне было абсолютно все равно. Я обратила на себя внимание Эона Разрушения, но больше ничего не произошло: я вернулась на передовую и сказала, что Мара умерла. Ее разорвали мерзости Изобилия — как доказательство притащила ее руку. Мне поверили. Впрочем, никто проверить все равно не мог: после этого один из эманаторов Разрушения уничтожил эту планету, прихлопнув ее на ладони, как назойливую муху. Так что от ее тела ничегошеньки не осталось. Цзинлю рассказывает это со спокойствием обреченной, будто сидит на покаянии, но Цзин Юаня если бы можно было назвать священником. Цзинлю смотрит в стену напротив — только не на Цзин Юаня — и в голове у нее удивительно пусто. Когда она рассказала, ей, на удивление стало очень легко на душе. Спокойно. Она, наконец, поделилась хоть с кем-то собой, раскрыла все карты, на алтарь возвела все то, что так долго скрывала. Цзинлю из Цанчэна ей, наверное, безмерно благодарна. Теперь Цзинлю из Цанчэна может навеки закрыть глаза — и спать спокойно. — Поэтому я так хотела, чтобы и меня убили, — заканчивает Цзинлю. — Мне это казалось справедливым. И при этом… Я так сильно хотела растянуть еще ненадолго это эфемерное счастье. Хотела… как можно дольше чувствовать себя человеком. Цзинлю вздыхает ужасно, ужасно устало. За окном занимается рассвет, но только на словах — на самом деле, небо продолжает укрывать черная пелена войны, хотя часы уже пробивают пять утра. Самое время для того, чтобы встать, умыться, надеть китель и пойти умирать. — Я пойму, если ты расскажешь все генералу и остальным. — Нет. Цзинлю, наконец, переводит взгляд на Цзин Юаня. Из-за теней, которые падали на них, его лицо казалось совершенно непроницаемым. Золото его глаз плавится и растекается, бурлит жерлом вулкана — Цзинлю почти удивленно наклоняет голову в бок, но апатия и вселенская усталость в ней преобладают над типично-человеческим удивлением. — Цзин Юань, я очень устала. — Я знаю, Цзинлю. — Будет лучше, если мы закончим все как можно скорее. — Цзинлю, — повторяет Цзин Юань вкрадчиво и тихо, — я хотел, чтобы ты мне все рассказала не для того, чтобы сдать тебя, как преступницу. — И для чего же тогда? — Я хочу тебя спасти. Цзинлю улыбается горько-горько, с отчаяньем в глазах вместо отчужденности: в тенях она все еще видит образ Мары, изуродованный, с вывернутыми сухожилиями, с сорока двумя колотыми ранениями. Она все также улыбается уцелевшей половиной лица — бездушно и пусто. Цзинлю не верит в свое спасение. И в свое счастье — тоже. — Ты сам знаешь: от Мары не спастись.