Мечта о Духе Молний

      Небо разрезает белая вспышка, земля содрогается, вода льёт как из ведра. Холодно. Свежий запах заполняет лёгкие, вызывая широкую улыбку и учащенный пульс. «Сейчас или никогда. Сейчас. Или. Никогда» – судорожно шепчут онемевшие от холода губы, раз за разом повторяя одну лишь, заевшую пластинкой, фразу. Гоголь сверкает безумным взглядом, и в его глазах отражаются молнии, озаряющие небо.       — Быстро, быстро, вперёд! – кричит, оторвавшись от захватывающего зрелища, – смотрите по сторонам! Мы не должны упустить его!       «Мама, мама! А что это светится за окном? Почему так громко?» – спрашивал когда-то белокурый мальчик, прячась в складках материнской юбки, опасливо выглядывая из-за мягкой голубой ткани и кидая лишь край взгляда в незашторенное окно. «Это гром и молнии, мой ангел» – откликнулась в тот вечер женщина, пробегаясь подушечками пальцев по мягким сыновним прядям. «А что такое молнии?» – тихо протягивал малыш, вздрагивая от резкого звука, в который раз сотрясшего стены родительского дома.       Эти молнии и гром пугали его.       Нежные руки матери подхватили, отрывая от прохладного паркета, и маленький Коля сопротивлялся, когда та вместе с ним шагнула к окну. Однако он быстро сдался, поддавшись ласково-успокаивающему женскому голосу. «Смотри, белые вспышки– молнии. Красиво, правда?»             Коля отрицательно качал головой.       «Мамочка, они страшные... И громкие. Почему мне нельзя так шуметь, а этим молниям наоборот? Они не дают мне спать...» – вздохнул, отпрянув подальше от промозглого стекла, усеянного крупными дождевыми каплями и вжавшись всем телом в мать, ища у той безопасности. «Шумит гром, ангел. А сверкают – молнии. И я не могу их остановить, молнии и гром то, что людям, увы, неподвластно...»       Сейчас Коля Яновский-Гоголь знает, что молния – мощный искровой разряд, возникающий в атмосфере нашей планеты и часто сопровождающийся громом и ливнем. Теперь он не видит в молниях чего-то страшного и вовсе не понимает, как мог бояться такой чарующей вещи. Он хохочет, запрокидывая голову, раскидывает руки и кружится, выражая своё безумство и взывая к Духу Молний. Гоголь жаждет узреть всю его мощь, он призывает, молит показаться и позволить увидеть, коснуться, услышать этот пьянящий запах ярче, запретно-близко.       «Он больной. Это клиника» – крутят пальцем у виска за его спиной, но, желая получить больше денег, не выговаривают своего мнения в лицо. Только вот Гоголю нет дела. Ему не плевать лишь на то, что позади слышится треск деревьев и гром повторяет свою песню.       Губы растягиваются в широкой улыбке, а руки немного потрясывает. Это всё от перевозбуждения.       — Туда! Он там, – перекрикивая ливень, указывает.       — Но...       Гоголь сверкает яростным взглядом, прервав пререкания, и спутники, подхватив сумки, ретировались в эпицентр шума. Он тут же рванул за ними, чуть ли не обгоняя. У него сердце останавливается от вида падающих одно за одним деревьев. Щепки от тех летят в разные стороны, ветки умирающих лип мученически вопят, умирая страшной смертью, но Гоголь смеётся, улыбается, рвётся ближе к существу, передвигающемуся по их верхушкам. Светящийся сгусток стреляет молниями, валит дерево за деревом, резвясь, и Гоголь желает поймать, присвоить, коснуться этого волшебства.       — Ловите его! Быстрее, он скоро скроется! – приказывает, – не убивать! Он нужен мне живым!       Казалось, сама природа препятствует выполнению этой авантюры. Дождевые капли железными жгутами бьют по лицу, воющий недовольством ветер отгоняет назад, как можно дальше от манящего его существа, но упорство Гоголя и лживой команды оказывается сильнее. Если его подгоняла мечта подчинить себе молнию, то их – жажда наживы, и поэтому Гоголь не считает этих людей теми, кто мог бы разделить это детское, почти наивное счастье от запутавшегося в верёвках, усыплённого Духа Молний. Лёжа посреди травы без сознания, тот теряет весь свой свет, и лишь ток, искрящийся между белесых ресниц, выдаёт то сказочное, неземное, такое желаемое.       Гоголь ласково гладит бледные щёки, любовно убирает неровно стриженные пряди и игнорирует искорки, ударяющие кончики пальцев несильными разрядами. Упрямый Дух даже в беспамятстве не желает, чтобы его касались грязные люди. Такой невозможный, пленительный, и наконец в его руках...       — Господин, может...       — Вон. Вам выдадут заслуженную награду, но видеть боле никого не хочу.       Тучи расходятся, показывая усеянное звёздами ночное небо. Это начало, это его мечта – и слышать и слова против Гоголь не желает.       С этой ночи одержимость вышла на новую ступень, возросла стократ. Распятый на стене Дух удерживался десятками цепей, вырывался, кричал, бился молниями, которые в итоге поглощали бездушные каменные плиты. Каждый раз, видя Гоголя, упрямец молчал, вздёргивал подбородок, проклинал одним лишь взглядом и выражал своё презрение плотно сомкнутыми губами.       Он знал лишь имя – Сигма. Красивое, нежное, такое лёгкое, но одновременно звучное и несгибаемое. Оно лилось шёлком на Гоголевском языке и вызывало лишь большую волну нездорового обожания.       — Если ты не дашься мне самостоятельно, но я заставлю тебя поддаться, – зачарованно шептал он напротив лица Духа Молний.       — И в тот же момент от тебя останется один лишь прах, – язвительно шипят ему в ответ.       Прекрасный голос... Игнорируя угрозу, Гоголь хватает того за подбородок рукой в резиновой перчатке и заставляет повернуть голову боком.       — Твоё упрямство очаровательно, – выдыхает восхищённо на заострённое ухо, – я представляю насколько сладки твои губы. Даже запах от тебя исходит чарующий – свобода, свежесть, дождь и озон. Я так хочу ощутить тебя ближе, и если позволишь, то сделаешь меня самым счастливым на этой планете...       — Я скорее убьюсь об эту стену, чем позволю, – рычит Дух Молний, – как только ты приблизишься ближе и снимешь с рук свои перчатки – я убью тебя и оставлю один лишь пепел. Ты пожалеешь о том, что бросил вызов мне.       Гоголь насмешливо хмыкает и накрывает чужую щёку ладонью. Резина холодная, неприятная, и Дух Молний предпочитает вжаться в стену, избегая касания сомнительного удовольствия.       «Я найду способ присвоить тебя» – пообещал, удалившись из камеры и закрыв за собой железную дверь. С этого дня Гоголь приходил без перчаток, не касался и лишь разговаривал. Его монологи состояли из различных рассказов, от которых Дух Молний лишь мрачнел. Свет в том угасал, огонь потухал и те искры в серебряных глазах тускнели – из-за этого Гоголь уверовал в то, что Сигма скоро сдастся и станет его.       День тянулся за днём, нить настоящего Духом Молнии терялась, а время в этой камере словно давно замерло. В помещении нет окон, нет часов, нет ничего, что могло бы помочь отличить день от ночи, и так было совсем недолго сойти с ума. Гоголь становился единственным, что разбавляло одиночество, но Духа Молний это совсем не радовало. Присутствие этого грязного человека вызвало лишь отвращение, и он придерживался мысли, что с радостью бы отказался от этих визитов.       А Гоголь становился всё радостнее. Он загорался, полыхал и улыбался всё также ярко, вызывая на миловидном личике Духа Молний лишь недовольство. Однажды он шагнул опасно близко, и тут же раздался треск – это ток побежал по цепям, и, коснувшись тела Гоголя, он не ударил – лишь вызвал тихий смех. «Видишь, сокровище, я не зря столько времени провёл на лабораторном столе. Теперь мне не опасен твой дар. Теперь я сделаю тебя своим» – протягивал, удовлетворённо урча.       Его губы судорожно гуляли по шее, пятнали кожу, впивались в неё и оставляли кровавые следы, похожие на мёртвые розы. Умершие цветы рассыпались на тонких плечах, узкой груди и острых ключицах, и Дух Молний, впервые напуганный, всхлипывая, сдерживал поток слёз. Тело в руках Гоголя беззащитно дрожало, вызывая лишь больше желания кусать, ломать и присваивать, оставляя на манящей белизне больше и больше меток. Он заходит далеко, вжимаясь пальцами в бёдра Духа Молний, разрывая на нём рубашку и делая своим так, как умеет. С каждым движением, поцелуем, толчком, касанием, он чувствует что тот его, Гоголь ощущает власть, сладость чужой кожи и упивается пьянящим ароматом, целует насильно, тянет за волосы, сдавливает шею и вызывает тошноту, отвращение, глухую боль в чужой груди. Дух Молний молит остановиться, но понимая, что слушать его не будут, давится слезами, решая не втаптывать свою гордость в грязь.       «Ты моя мечта...» – шепчет Гоголь.       «Я ненавижу тебя» – кричит Дух, бессчётное количество раз призывая молнии в надежде спастись и каждый раз терпя поражение.