Голливуд не щадит никого

      В тот день, как она осталась наедине с самой собой, и наступила взрослая жизнь. Первым делом стоило бы задуматься о том, куда идти и откуда брать деньги на пропитание — паника, отчаяние и нежелание верить в происходящее забрали бы слишком много времени. Смирение с неизбежным было быстрым и своевременным, да и к чему отчаиваться, когда работа в одиночестве может принести ещё больше плодов, чем когда она была окружена чем-то вроде любви?       Улыбкой Колетт можно было вскрыть вены, её жуткий пронзительный взгляд словно рентгеновские лучи проходил через всё тело, а чем дольше и чаще рядом с ней находиться, тем скорее подступит лучевая болезнь. Альбинизм и анемия, так жестоко подаренные генетикой, сделали её кожу мертвецки бледной, а глаза словно налитыми кровью. Иногда, в них всё же проглядывались голубые оттенки от оставшегося на радужке меланина, но менее пугающей это её не делало.       Колетт поправляет лямку рюкзака, свисающего с одного плеча, и оценивающе смотрит на школу, чуть вскинув брови. Она всё равно уже опоздала, так что разворачивается, выискивая у ворот старого знакомого. Сталкивается с его тяжёлым взглядом — тот снова курит, а сумка с вещами лежит у его ног. Кажется, в последнее время у них не всё так гладко, как было ещё пару месяцев назад. — Снова пытаешься добить себя? — Она ногой отодвигает его рюкзак, чтобы прислониться к забору — от едкого дыма и недавно наступившей весны кружилась голова. — Я уйду в гроб гораздо позже тебя. Отъебись и иди по своим делам, я уже говорил, чтоб ты ко мне даже близко не подходила. — Ядовито бросает он, кидает бычок на землю и тушит его ботинком. — Ты разве не понимаешь, что у меня нет другого выбора? Разве я не приношу пользу людям? — Она склоняет голову вбок и заглядывает прямо в глаза Эдгара. Тот ещё больше мрачнеет, но взгляд не отводит. Только поднимает с земли сумку, закидывая на плечо. — Мы могли бы работать вместе. Ты и я. Лучшие друзья, как раньше. — Как у тебя хватает совести говорить такое? — Он злится слишком сильно, что оставляет на щеке бывшей подруги след от пощёчины и тут же отходит от неё назад. Шлепок был громким, но словно прошёл мимо ушей, оставляя только колкий красный след на бледной щеке. — То, что ты делаешь — мерзко, нечеловечно и по-варварски.       Парень разворачивается и уходит прочь, исчезая за воротами школы. Знает, что Колетт там точно не объявится, а после ссоры с ней чувствовать себя в безопасности можно везде, кроме своего собственного дома. «Я всего лишь даю людям информацию, которую они хотят получить», — громко говорит ему вслед и смотрит на то, как его голова ещё больше вжимается в плечи, а лицо сильнее скрывается за шарфом. Его потеря, его недальновидность. Девушка хмыкает и засовывает руки в карманы старой ветровки. Она обещает себе, что если Эдгар всё же сможет прославиться с помощью своей музыки, о чём мечтает уже давно, то все его грязные секреты, спорные фотографии и выдуманные обвинения тут же сожгут его честь и уважения до пепла, чтобы тому пришлось собирать всё обратно из микроскопических крупиц. Колетт позаботится и об этом, и о том, чтобы унести прах его достоинства вместе с ветром до самого грязного местечка где-то в Луизиане.       Колетт молча уходит подальше от школы, чтобы вновь притворится, будто её мир неизбежно рушится, а внутренности гниют и поедают сами себя. Снова сесть на обочину возле аллеи звёзд, чтобы какой-нибудь придурок подобрал её в надежде на то, что о нём в первой строке новостной газеты напишут, как о бескорыстном благодетеле, приютившему на время к себе бедную девчонку. Люди тянутся к тем, у кого чистое и доброе сердце, а если человек ещё красив и талантлив, то его непременно будет ждать успех прямо за углом. Жаль, что вместо рождения нового мецената появится ещё одна скандальная знаменитость со всеми разложенными рубашкой вниз картами на главной странице аккаунта главного разоблачителя звёзд       Никто не будет и подозревать, что у Колетт загнивает не кровь, густо тянущаяся по видным сквозь тонкую кожу венам, а ещё глубже — если, душа, конечно, существует. Зло держало девушку своей шлюхой, а она и не прочь была торговать конфиденциальной информацией знаменитостей. Главное — не своим телом. Она выше. Она может гораздо больше, чем думают они.       Листья пальм качаются по ветру из стороны в сторону, прохожие совсем не обращают внимания на сидящую на самой обочине дороги девочку, выискивающую прячущееся за тёмными очками или шляпой лицо какой-нибудь знаменитости. От её цепкого взгляда не скроется никто, никто не посмеет на глазах у всех грубо ответить больному ребёнку и оставить девчушку без автографа в её потрепанном дневнике. Вряд ли то, чем она занималась, было даже близко законно. Никто не мог её поймать, потому что подать в суд только вставшая на путь к верхушке Голливуда знаменитость не сможет, рискуя подставить себя ещё больше и скатиться по канализационному стоку в грязный водоём, уже доверху набитый согрешившими и опозоренными потухшими звёздами. «Видели ту мерзкую тётку, которая возомнила себя пупом земли и подала свою заявку на роль главной героини в новом фильме?» «О, да, я надеюсь, что она подавится и сдохнет. Не хочу видеть кого-то кроме Лолы на этой роли!» «Черт, ребят, вы уже перегибаете. Я уверена, что она не сможет пройти. Вы видели её и Лолу? Небо и земля»       Колетт листает комментарии под сплетнями, которые она же сама посеяла, раскидав, как семена какого-то невыводимого сорняка. Лола была близкой подругой их семьи, по крайней мере, мать всегда говорила так. Белль вечно рассказывала о том, как весело они проводили время вместе до того, как женщина получила свой первый оскар. О, она помнит то возмущение, те ссоры по телефону, те странные разборки и жалобные крики о несправедливости жизни. Белль говорила, что Лола — ужасный человек, гнилой, что она не пощадит никого на своём тернистом пути, что кровь тысячи людей ничто по сравнению с её собственной жизнью. Колетт вздыхает и вновь мечтает когда-то встретиться и поговорить с ней лицом к лицу, раз уж из-за решётки мать никак не сможет ей помешать.       Женщина, остановившаяся прямо перед Колетт, снимает с себя очки и глаза девчонки загораются, узнавая черты той самой восходящей звезды, бросившей вызов самой Лоле. Она встаёт и идёт следом за спасительницей, поправляющей рассыпавшиеся по плечам от усиливающегося ветра волосы, попутно написав в приватный блог о том, что её подписчиков скоро ждёт настоящая сенсация. Гнить, гнить всё больше, прорывая себе путь наружу.       У актрисы приятная внешность и царские манеры. В её жилах словно течёт голубая кровь, пока у подцепленной ей девчонки по артериям тянется венозная. Она нарекает себя солнцем, спасшим беспросветную ночь Колетт, милосердным альтруистом, но не осознает то, что брошенная голодающей собаке кость слабо походит на благотворительный поступок. Колетт медленно пережёвывает ресторанную пищу и думает о том, что милосердием это будет лишь тогда, когда сам человек будет голодать вместе с собакой.       Очередное уведомление, напоминающее о себе вибрацией из телефона. «Дорогая, я могу попросить у тебя об одолжении?» Девушка думает о том, что, если бы Лола попросила ей помочь убить президента — она бы сразу согласилась. В тарелке отражается её лицо, а кровь, вытекающая из стейка её любимой медиум рейр прожарки, словно размазана по собственным щекам. Что-то щемит в сердце, Колетт моргает несколько раз и отражение на посуде уже не так ярко различимо.       Всё происходит быстро и словно в тумане. Скорее всего, это вина состояния здоровья или эмоционального потрясения. Что-то подсказывает Колетт, что сегодня она сможет зайти дальше, чем обычно, когда в нос бьёт запах чужого большого дома, а дорогой парфюм ощущается ещё сильнее. Каждый раз, как в первый, и у девушки опять трясутся руки и чёрт пляшет в глазах, когда актриса показывает ей свои комнаты и любезно просит не трогать ничего и не фотографировать. Даже не подозревает, что Колетт уже сделала несколько десятков фото. Стук сердце отдаётся в кончиках пальцев, сжимающих длинные рукава, когда женщина нервно смеётся и просит игнорировать существование одной из дверей. И ни в коем случае никогда туда не заходить.       Её богатство не так впечатляюще, учитывая отсутствие телохранителя. Обаяние не такое сильной, судя по пустующему дому и голому безымянному пальцу. Всё, как в тумане, и дорога дальше по коридору, и её новая комната, и пролистанные комментарии ждущих фанатов. Нет, всё не то. Она всё равно выкладывает папку с заснятым материалом и просит не распространять это ни в коем случае — у неё есть средства и связи, чтобы выследить подлеца и испортить жизнь и ему. Хотите больше — молчите, не высовывайтесь и восхищайтесь лишь про себя. Сплетничайте в самом узком кругу, ведь у Колетт нет даже родителей, чтобы отмазать её в крайнем случае от нагрянувших в неподходящий момент копов. Тарантино сам говорил, что в начале пути в нас мало кто верит, но Колетт хватало таких же безумных фанатиков, как она сама и желания сгнить вместе со всеобщими любимцами.       Маяк, направляющий на неверный путь. Облако, затмевающее для упырей солнце. Лола, кажется, наконец-то заметила её и была впечатлена сталкерскими навыками Колетт. Она написала ей с основного аккаунта, до этого будучи подписанной на неё с купленного для сохранения анонимности. Жаль, что девушка и это уже успела узнать, в панике пробивая аккаунт каждого купившего подписку на приватный блог.       Гнить дальше, гнить вместе с тобой. Колетт не возражает отдать Лоле принадлежащее ей и только внимание, но только если и сама она без заслуженного счастья не останется. Она готова лечь в гроб только потянув за собой всех, кто мешается её главным кумирам, готова ползти по разбитому стеклу и есть кнопки на завтрак, чтобы закалить себя. Чтобы её приютила не мерзкая напыщенная дура, приехавшая из другой страны покорять Голливуд, а тот, кто и так давно тут уже всем заправляет. Новой актрисе же здесь никто не рад; она и не догадывается, желая приятных снов Колетт, что вот-вот столкнётся с последствиями своей недостаточной осмотрительности.       Девушка поднимается с кровати и смотрит по сторонам. Делает ещё несколько своих фотографий, на фоне вещей знаменитости, сделав своё привычное безумно-счастливое лицо, а затем прячем телефон в кармане юбки. Во втором — острый походный нож, который был отдан ей за ненадобностью после переезда в Голливуд. К нему прикреплены разные шпильки и отмычки, держащиеся на металлическом кольце — полезны для взлома дверей. Это как сидеть на наркотиках: неосторожно оступишься, переборщишь, перейдёшь на что-то более тяжёлое, не сумеешь вовремя остановиться, и тебе не жить. И то, и то ужасно осуждается обществом, но никогда не осуждалось Колетт.       Закрытая невзрачная дверь так манит, особенно после наказания туда ни в коем случае не заходить. Девушка не осматривается по сторонам, когда достает звенящую связку отмычек и, внимательно вслушиваясь, пытается поддеть пружины, но не выходит — у двери слишком сложный замок. Сзади слышится скрип двери и шаги, а значит убежать или придумать отговорку не получится. Тем более, если попытаться спрятать в кармане связку инструментов.       «Я не возражаю гнить в земле, которая ведёт меня к тебе». Колетт поворачивается и из-под спадающей на глаз чёлки смотрит на хозяйку дома, которая стоит прямо перед ней, скрестив руки на груди. В её взгляде злость и разочарование, а с одного плеча спадает ткань шёлкового халата. Женщина прочищает горло, молча требуя объяснений происходящему. Запах дорогого парфюма в голове Колетт сменяется на сырость и плесень, словно это не богатый дом вблизи центра Голливуда, а старый промозглый подвал.       Холодные руки, содрогающиеся от хронического тремора и переизбытка эмоций, сами тянутся к актрисе. В кулаке сильнее сжимается рукоять ножа, пока второй рукой Колетт нащупывает пропитанный морфином платок, заготовленный как раз на случай непредвиденной встречи в коридоре.       Всё происходит слишком быстро, до ушей так и не доходит криков, будто бы они находятся глубоко под водой. Сыро, холодно и тихо. Ничего не видно, глаза жжёт от морской воды, а собственный вес совсем не ощущается. Так спокойно и клонит в сон, но она всё ещё не в силах выпустить из рук нож и платок, который держит где-то у лица женщины. Будет хорошо, если и ей будет так же спокойно.       Колетт резко распахивает глаза, понимая, что снова свалилась в обморок от переутомления. Она трёт глаза и чувствует, что размазывает что-то тёплое и липкое по лицу. В нос резко ударяет металлический запах, отчего девушка опускает взгляд вниз и резко отползает, закрывая обеими руками рот, чтобы не закричать: она лежала на безжизненном теле актрисы, лицо которой было накрыто помятым платком, а дорогой шёлковый халат голубого цвета на животе был порван и пропитан бордовой кровью. Колетт подползает на коленях обратно и находит загнанный в её живот по самую рукоять походный нож, с которого всё ещё свисают замочные отмычки. Она резким движением, всё ещё тяжело дыша, вытаскивает его и из тела тут же начинает выходить ещё больше крови. Словно нефтяная скважина, словно красное золото.       Тело актрисы внезапно начинает дёргаться, а из глубокой раны выходит всё больше и больше крови с каждым новым сокращением мышц. Колетт испуганно пищит и, схватив двумя руками скользкий нож, бьёт ещё несколько раз в область живота и между рёбер, пока все её действия сопровождают глухие хрипы и противное бульканье повреждённого желудка. Она совершенно не знает, как должна реагировать: сознание всё ещё помутнённое после обморока, в полной темноте не получается различить практически ничего. К запаху крови привыкнуть удаётся быстрее, чем к мерзкому парфюму, которого такие женщины, как она, никогда не жалели.       Теперь никто не сможет сместить Лолу с её места. Теперь не придётся видеть в кино новое лицо, к которому придётся долго привыкать. Теперь не придётся рыться в грязном белье неприятной ей знаменитости. Теперь Колетт снова будет заниматься тем, что ей нравится. Эта мерзкая стерва, лицемерная овца и ленивая проститутка, которая наверняка протащила свой накаченный зад в киноиндустрию через постель продюсеров, пока Лола шла по головам и давила конкурентов своим несравнимым талантом.       Колетт заметно приободряется и решает вывалить все грязные секреты женщины наружу, делая глубокий надрез вдоль живота, запуская кислород внутрь и позволяя плотно сложенному кишечнику распутаться, а ещё одному кровавому фонтану хлынуть наружу, окончательно пачкая одежду девчонки. Она скидывает с себя грязную кофту, рукава которой уже насмерть пропитаны багровой жидкостью, оставаясь в одной чёрной майке. — Голливуд не щадит никого, сучка! — Прокричав это, она оставляет нож в глазнице и поднимается на ноги, чтобы помыть руки и написать Лоле о том, что больше ей ничего не угрожает.