Axeplorer

Родион, в спешке то и дело запахивая драное пальто, прижимал к груди тяжёлый топор в петле. Чуть подавшись корпусом вперёд, будто бы притягиваемый к земле тяжестью своего орудия убийства, он шёл по улице целенаправленно, но дёрганно и напряжённо. Всё : люди, стены домов, серый песок под ногами, шаркающими от бессилия и едва удерживающими хозяина от падения, - как казалось юноше, смотрело на него. В желании воплотить свою теорию в жизнь Раскольников был уверен, но и страшен самому себе. Лихорадочная слабость накатила на него несокрушимой волной, помутнив рассудок и не оставляя иного выбора, кроме как, пьяно запинаясь, шествовать в нужном направлении. Дышать стало словно труднее, а на просторной дороге, где без труда могли разъехаться две телеги, студент чувствовал себя зажатым в тисках. Обутые в старые, расходящиеся по швам ботинки ноги путались друг в друге, колени подкашивала слабость. Но путь ему был один, он сам его выбрал, отчего сворачивать с него, когда план почти выполнен, значило бы проявить мягкотелость и смиренность, предать самого себя, остаться бесправным и не способным на преступление. И Родион шёл, как на казнь, на этот страшный грех смертоубийства. Он прошёл ворота, в коих стоял загораживающий собой весь обзор воз с сеном, когда доковылял к нужному месту, и неспешно, дабы на оступиться, запутавшись ненароком в худощавых, негнущихся ногах, поднялся на четвёртый этаж, где обосновалась Алёна Ивановна. Раскольников шагал тихо, придерживая бешено стукающееся о рёбра сердце и оправляя то и дело лезвие топора в петле. Впрочем, его осторожность оказалась в итоге необязательной, ибо на лестнице было совершенно пусто, и только на втором этаже, в пустой квартире, работали маляры. Стоя у двери, студент размышлял о том, чтобы уйти, то и дело прислушиваясь остатками внимательности к звукам с нижних этажей и за дверью в старухину квартиру. И если внизу всё было в действительности тихо, как в могиле, то вот из щёлочки между досок двери едва различимо доносилось какое-то пиликанье. Родион прислушался получше, думая, что точно сошёл с ума во всей этой суматохе, почему и слышит то, чего на самом деле нет. Пиликанье никуда не делось в момент, когда юноша сконцентрировался на нём всем своим сознанием, но всё же было таким тихим, отчего больше было похоже на то, что исходит оно не из квартиры ростовщицы, а откуда-то издалека, снизу, или вовсе из другого дома. Что могло издавать этот звук тоже оставалось загадкой для Раскольникова. Но совсем как-то он отвлёкся, потому как стоял столбом и слушал сам не мог сказать уже сколько времени. Второпях Родион схватился за веревку дверного колокольчика и, дёрнув пару раз вниз и на себя, позвонил даже несколько громче и смелее, чем планировал изначально, от этого только пуще напугавшись. Кадык на худой шее поднялся, оттягивая прозрачную кожу и показываясь небольшим бугорком под ней, и опустился, становясь почти незаметным. Сердце с каждой минутой, проведённой в бездействии, стучало сильнее. Думал Раскольников, оно так и вовсе зайтись может. И лучше бы так и случилось, лучше бы зашлось, лучше бы он упал без памяти у порога и не переступил бы его, не совершил бы за этим то, что навсегда и полностью изменит его жизнь. Но всё в тот день способствовало развитию страшных событий, коих желала сама судьба бедного студента. Это сильно напрягало его, и он ощущал, как подкашиваются ватные ноги. Дверь долго не открывали, и Раскольников позвонил ещё раз, уже тише и так, словно никуда не торопился. И вроде бы даже сквозь неясное, отдалённое треньканье он услышал какой-то шорох по ту сторону, но для надёжности одёрнул верёвку повторно. Родион нервозно сглотнул вставший в горле ком, мешающий вздохнуть, когда звуки шагов из квартиры, отпирающегося засова и неразборчивое бормотание сделались отчётливее. Дверь приоткрылась, и на парня уставились два презрительных, вострых взгляда. Пиликанье стало будто бы громче, но распереживавшийся Раскольников не придал этому значение. Вместо этого, даже как-то словно осмелев и расковавшись, он, в опасении касаемо того, что недоверчивая старушонка снова запрётся, собственноручно за угол потянул дверь на себя, шире открывая её. Алёна Ивановна также не отпустила дверную ручку со своей стороны, отчего Родион практически вытянул ростовщицу на лестницу. Он не горел желанием длительно расшаркиваться на пороге, посему, более не медля, прошёл в квартиру, побуждая старуху отскочить к стене. -Здравствуйте, Алёна Ивановна. Раскольников старался говорить максимально расслабленно и непринуждённо, но сбился, голос предательски вздрогнул. Его одолевала слабость. -Я вот вам.. вещь.. принёс. Да.. вот только, пройдёмте лучше к свету.. И Родион сам, без приглашения, невнятно протораторив побелевшими от душевного недомогания и ужаса губами спешную фразу, двинулся в оклеенную жёлтыми обоями комнату с окном, зашторенным и украшенным стоявшими на подоконнике горшками с геранью. Пиликанье резче и ближе. Слух режет. Но что могло издавать такие звуки в квартире одинокой жадной пенсионерки, что на улицу толком не выходит? Никто у неё никогда не бывал и быть не мог. Сестры её Лизаветы здесь ещё несколько недель не будет видно. Скорее всего, это Раскольников совсем из ума выжил и слышит теперича разное. -Господи, да что вам надобно? Кто такой? Взвизжала испуганная старуха, торопливо проходя вслед за очевидно нежданным гостем, вставшим у окна. Голос её, взлязгивающий и высокий, был схож с тем, что слышал Родион. С этим необычным пиликаньем, иногда с треском прерывающимся и продолжающимся, льющимся после этого с новой силой и энергией. -Ну как же. Родион Раскольников, студент, знакомый ваш. Вот, заклад вам принёс.. И он протянул ей заклад, обёрнутый газетным листом и очень мудрёно перевязанный для того, чтобы на извлечение его потребовалось некоторое время. Процентщица, будто в чём-то его подозревая, окинула Раскольникова едким взглядом с головы до ног, затем всмотревшись маленькими, сщуренными глазками в самую его душу. Ему мучительно было выносить такой немой укор, отчего Родион подал голос вновь, заявляя о своих намерениях уйти в скором времени. -Если хотите, берите. А если нет, то я пойду, мне некогда. Раскольников впрямь разворачивается и направляется к выходу, но Алёна Ивановна останавливает его, видимо поняв, что позволив Родиону уйти, она упустит лишний предлог нажиться на чужом несчастье. -Да что это ты, батюшка, так вдруг.. что это там? Старуха протянула обернувшемуся на неё юноше свою морщинистую ручонку, в которую спустя мгновение он вложил принесённую вещь. -Серебряная папиросочница. Она взвесила заклад в руке, очевидно сомневаясь в чём-то. -Что-то будто и не серебряная.. ишь навертел. В последний раз окинув Раскольникова подозревающим своим взором, процентщица отошла к окну, к свету, на время совсем оставив гостя. «Пора... Сейчас..» - подумал тогда он, не слушающимися рассудка пальцами торопливо расстёгивая пальто, а после запуская под него руку. Ладонь почувствовала под собой холодный металл. Кадык снова на миг тревожно поднялся и почти сразу опустился. Родион не доставал пока топора из петли, а только придерживал его под одеждой, боясь, что, если достанет, в момент обронит на пол. Руки его были совершенно слабы и деревянны. -Ишь навертел! Вскричала старуха и пошевелилась в его сторону. Ни одного мгновения нельзя было более терять. Он покрепче взялся за рукоять, вытащив топор из-под пальто, замахнулся немеющими руками, едва чувствуя их, и почти машинально приложил на голову обухом. Не было в том ударе никакой силы, но она появилась, как только Родион опустил топор. Удар пришёлся по самому темени, чему поспособствовал малый рост Алёны Ивановны, коя совсем слабо и коротко вскрикнула, прежде чем осесть к полу. Не теряя времени и пока были в нём силы и вдохновение, Раскольников замахнулся и ударил ещё несколько раз, всё обухом, всё по темени. Кровь бурно хлынула, как вода из опрокинутого стакана, окрашивая своей устрашающей багряностью жидкие светлые волосы старушонки, собранные на разбитом ныне затылке в тонкий крысиный хвостик. Ростовщица повалилась на пол, абсолютно безвольно, но продолжая при этом сжимать в руке неразвязанный заклад. Студент в бессильном страхе отступил на несколько шагов назад, но перепуганными серыми глазами продолжал всматриваться в лицо своей жертвы. Очи её были распахнуты так широко, как не раскрывала она даже при жизни, но не выражали при сём никаких живых эмоций. Родион стоял возле трупа в каком-то болезненном коматозном состоянии около минуты до того, как отмер и ясно осознал, что чего-то будто не хватает. Не хватает не только сосуществования рядом с ним, в этом мире, жизни жалкой, злостной вши, сколачивающей состояние на чьей-либо сторонней беде, но и другого, физического и того, что можно почувствовать на себе лично. Не слышно больше этого необъяснимого, не встречаемого ранее здесь, застенного пиликанья. Раскольников насторожился, сосредоточился на этом, но вообще ничего больше не мог услышать. Гнетущая, тяжёлая, всепоглощающая и душащая своей смертельной хваткой тишина давила на виски. Неужели это конец, пускай, возможно, и мнимого, безумства? Выход из него, быть может? Исчезла вошь - исчезло и сумасшествие, выразившееся раньше в этом полязгивающем, попискивающем, потрескивающем, повизгивающем и прохладно подёргивающем звоне? Осуществление теории дало свои плоды? Неужто Раскольников теперь свободен? От несправедливости, своей неуверенности, проявления в этом мире порождения зла и жадности в лице проклятой старухи и даже этого пиликанья, будь оно не ладное, может, и да - свободен. От всего почти свободен, но не от проблем. -Алёна? Алёна, что там быть? К нам кто-то приходит? В тот момент, когда незнакомый, мужской голос со странным каким-то скандинавским акцентом резко и чётко раздался из-за закрытой двери в следующую комнату с диваном в дальнем углу, под коим хранились завёрнутые в толще шубеек и прочих одеяний, оставленные здесь другими клиентами вещицы, Родион так и обмер. Он был готов упасть на месте, колени его задрожали и подогнулись. Руки, ставши совсем уж ватными, грозились выпустить топор. Нет, этого никак нельзя допустить! Всё-таки, если конечно Раскольникову не кажется этот не привычный русскому человеку голос, незнакомец за стеной является потенциальным свидетелем кровавой расправы над старушкой. А в деле кровавой расправы любой потенциальный свидетель автоматически становится потенциальной жертвой. Так, для страховки, чтобы никто уж не мог распространиться о совершённом ужасном преступлении нежданным третьим лицом, которым в данном случае был Раскольников. Убежать, пока владелец голоса не вышёл к месту нахождения убийцы и им убиенной, студент даже не подумал. Он бы и не успел. Вместо этого он только сильнее, собирая последние пылинки самообладания и контроля над рассудком, сжал рукоять окровавленного топора. На согнувшихся под весом окаменевшего тела ногах Родион, пошаркивая стоптанными подошвами по деревянному полу, медленно отходил к стене. Истерично выпученные глаза, почти не моргая, уставились на дверь в комнату, откуда слышался минуту назад вопрошающий голос. Посторонние шаги. Нижнее веко задёргалось от тревоги, когда дверная ручка опустилась. Скрип. Дверь неспешно открылась. Раскольников через небольшую щёлочку увидел, кажется, чью-то блондинистую длинноволосую голову. Хотя нет, не кажется. Через порожек перешагивает одна, а затем вторая длинная нога. Хозяин их был такой же длинный и такой же, как Раскольников, если не более, худой. Последний весь издёргался, пока высоченный незнакомец, каковому приходилось наклоняться, чтобы пройти в дверной проём, выходил. Вышел таки, расправил плечи, уставился прямо перед собой. Старуху у своих ног почти полностью раздетый, в одном только белье, подтянутый и, судя по взгляду голубых глаз, очень довольный собой блондин пока не заметил. В правой руке он за гриф держал чёрную гитару. Видимо, именно на ней он играл за стеной, и это она издавала те странные звуки. Родион, держа на готове орудие недавнего убийства, замер в ожидании того момента, в который горделивый господин опустит таки свою златовласую голову и увидит у самых своих ног бездыханное тело ростовщицы. Дождался. Блондин, взглядом не найдя перед собой старухи, обвёл им всё помещение, не заметив, впрочем, пока что и Раскольникова. Лазурные зенки спускаются своим взором к полу. Скандинав не верит увиденному, опускаясь на одно колено около трупа и в отчаянии зовя старушку. -А-Алёна.. что.. мне дэто видится? Вставайт! Дэто я, Сквизгаар, ну! Вставайт!.. А может, дэто мне нужный быть встать? Может, я спит? Нет, не спит. Если бы спал, то не смог бы схватиться, отбросив свой музыкальный инструмент в сторону, дрожащими от ужаса, длиннопалыми руками за перепачканную кровью одежду старухи, тряхнуть её пару раз, питая надежды на то, что мёртвой она ему просто чудится. Во сне, даже самом пугающем и реалистичном, люди не могут захлёбываться своим страхом, бессилием от невозможности повернуть события вспять, болью от утраты. А с несчастным гитаристом сейчас происходило именно это. -Нэт! Дэто не может быть, нэт! Я даже, я.. даже не успеть трахать её, нэт! Родион всё стоял у стены, не двигаясь. Он не знал, заметил ли его бьющийся в истерике над телом своей любви блондин, отчего и не подавал вида своего присутствия здесь, надеясь на лучший для себя итог остаться нераскрытым. Он слушал надрывные вопли, медленно сходящие к остервенелому от беспомощности хрипу, и страшился этой картины. У бездыханного холодного тела в надежде его пробудить, словно ото сна, отрицая его смерть, в панике мечется рвущий из головы клочки светлых волос, заливающийся горькими слезами, пытающийся кричать от неизмеримой никакими масштабами душевной боли, но являющий вместо этого по причине сорванного минутой ранее голоса только нечленораздельные сипы и стоны, какой-то Сквизгаар, совсем не знакомый Раскольникову человек, которого тот, сам того не подозревая, лишил, быть может, единственного счастья, единственного повода жить. Неожиданно, сквозь потоки ужаса, накрывающие его каждый раз, когда побледневший скандинав старался закричать через слёзы и гнусную боль в сдавленной страданиями груди, Родион ощутил иное чувство, отличное от страха и слабости. Жалость. Этого Сквизгаара, обнимающего неумолимо быстро остывающее тело в попытке согреть, перемазавшегося кровью собственной надежды на светлое будущее и хоть какую-то радость в сером городе, в серой и смутной жизни, студенту-убийце стало действительно жаль. Он в мыслях сравнил его с забитой пьяницами лошадью, что снилась ему накануне всех только что произошедших событий. Оба, и блондин, и жалкая клячонка, страшно мучались на глазах Раскольникова. И если избавить от страданий и боли бедное животное у Родиона, будучи мальчишкой, не вышло, то сейчас, взрослым и уверенным в своих силах, в том, что он имеет право, что он не тварь дрожащая, посодействовать избавлению шведа от сердечных мук и душевных терзаний он вполне мог. Юноша поудобнее перехватил топор. Убивая повторно, причем незнакомого и ни в чём не виноватого человека, Раскольников будет убеждать себя в том, что делает это во благо. Таким образом он надеялся облегчить долю оставшегося одиноким музыканта, как делают это в случае с больными животными, которых, если невозможно вылечить, пристреливают из соображений гуманности. И, в любом случае, ему не нужны свидетели. Раскольников тихо отдаляется от стены, к которой минуту назад прижимался почти вплотную, будто стараясь слиться с ней воедино. Он идёт очень тихо, опасаясь привлечь к себе внимание второй жертвы. Впрочем, ей, кажется, сейчас совсем не до Родиона. Блондин, пусть и с меньшим уже отчаянием и большим, прояснившимся пониманием вокруг происходящего, продолжал сокрушаться над убитой процентщицой, тяжело втягивая воздух заложенными ноздрями и растирая по лицу солёные слёзы. Жалкое зрелище однако. Странное. Что столь красивый, пышущий здоровьем и энергией, молодой юноша нашёл в маленькой, сгорбленной пенсионерке? -Эй.. Ск-визгаар. Рвано промямлил Раскольников, уже стоя за спиной разбитого гитариста и выговаривая его необычное для русского слуха имя почти по буквам. В тот же миг бледное голубоглазое лицо со спадающими на него длинными золотыми прядями обернулось к Родиону. Пухлые губы чуть приоткрыты, словно в желании что-то сказать. Но швед не успевает издать даже звука. -Прости, я не знал, что это твоё было. С сожалением тараторит Раскольников, прежде чем занести топор над своей головой и в следующее мгновение опустить его остриём уже на голову Сквизгаара. Череп треснул от удара глубоко застрявшего в нём топора, и по лбу скатилась густая тёмно-красная капля. Лазурные глаза закатились, а тело ослабло, не явив и звука. Оно бы упало на пол рядом со старухой, но повисло на лезвии, зацепившемся по-видимому за разлом где-то изнутри. Раскольников буквально держал, как рыбу на крючке, мёртвое, почти целиком обнажённое тело на топоре. Доставать его острие из глубины безжизненной, разломанной на две части головы у студента не хватило бы воли. Он спешно отпустил деревянную рукоять, позволив второму трупу упасть на пол. Лужа крови расползалась по нему всё больше. Родион в смятении отшагнул назад и в бок, неожиданно для себя задевая пяткой старого ботинка брошенную блондином гитару. Испуганный взор перешёл на пол, изменяясь затем на более заинтересованный и удивлённый. Раскольников опустился, оставив свою изначальную спешку и затею, и принялся рассматривать необычный музыкальный инструмент. Стоя рядом с ним на одном колене, робко проводя по струнам пальцем, считая блестящие колки и поражаясь диковинной форме, студент в своём неподдельном, выписанном на побледневшем от бедности лице изумлении напоминал совсем маленького мальчишку, искренне поражённого чем-то новым для себя. И действительно, подобное он видел впервые. -Э-это, конечно.. тоже твоё, но.. теперь будет моё. Вполголоса пробубнил очарованный внешностью необычного предмета Раскольников, обращаясь к трупу музыканта. Видимо, он тоже приходил когда-то заложить ростовщице свой инструмент, что выглядел довольно дорого, отчего выручить за него тоже можно было немало. А может, он играл старухе романтические серенады на этой гитаре по вечерам? Судя по тому, в каком виде и настроении предстал перед Родионом Сквизгаар, так оно и было. И это напрягало студента. Такого поведения и склада ума он ещё не встречал, оттого и думал, что это странно и неприемлемо. Впрочем, уже через минуту данный вопрос перестал волновать студента. Ему впрямь приглянулась эта гитара. Играть он не умел, но треньканье и пиликанье струн под пальцами, ранее казавшееся противным и давящим, сейчас слышалось чем-то лёгким и прекрасным. Раскольников уселся за покрытый полупрозрачной кружевной скатёркой стол и, пытаясь поставить подобие доселе увиденных у уличных музыкантов аккордов, бесцельно водил руками по струнам, совсем потеряв счёт времени за игрой для двух трупов у своих ног.