Poison.

Вокруг было светло, несмотря на темное время суток. Снег безмятежно и невозмутимо опускается на землю плавными хлопьями, ложась более плотным слоем на все, что есть вокруг, делая картину все белее и белее. Царил полнейший штиль, никакого ветра не было, и это делало обстановку еще более спокойной и даже приятной. В лесу между деревьями царила мертвая тишина, поскольку не было ветра, который бы колыхал зеленую, так и пахнущую жизнью шуршащую листву, наполняя лес тихим гулом и свежестью. Из-за отсутствия какого-либо движения и звуков лес казался совершенно вымершим. Голые деревья молча стояли стройными гигантскими столбами, и дополнительно усмиренные снегом, не обращали внимания на движущийся с необычайной скоростью силуэт, который обычный человеческий глаз бы и не заметил, а если кто и заметил бы, то любой бы подумал, что ему просто показалось и продолжил бы свой путь без задней мысли. Этот силуэт выдавал только тихий редкий едва уловимый хруст снега. Но, правда, те, кто обладал определенными навыками и более восприимчивыми органами чувств, сразу сказали бы, что его еще и выдает его сильная жажда крови и исходящий от него аромат. Одинокий демон вышел на охоту, желая поскорее найти добычу. Его положению не позавидуешь: половина его лица была в крови, после удара охотника, что выколол ему глаз, и правая часть тела кровоточила. Рукав темно-красного хаори, который был почти в цвет его прошлого, что он все еще носил под новым, был напрочь отрезан. Это означало, что в своей последней битве, которая произошла пару минут назад, охотник, с которым он столкнулся, смог отрубить ему его правую руку. Хоть он и смог отрастить свою конечность, приложив усилия, бой продлился долго и совсем вымотал демона. Он срочно нуждался в теплой свежей… Хотя даже ледяной и полежавшей человечине. Ему было совсем не принципиально, главное, чтобы плоть была не женская. Еда не была в его желудке несколько дней, из-за того, что после наступления этого времени года люди стали ходить в лес реже. Черт бы их побрал, этих никчемных слабаков! Этот бой дался ему чуть тяжелее чем обычно. Мало того, что у него замедлилась регенерация и использование магии крови стало требовать больше сил, которых в избытке у него не было из-за голодания, так еще и новоприбывший истребитель имел впечатляющие способности. Ему в этот раз абсолютно не повезло, хоть демон и нанес кучу смертельных ран этому охотнику. Тот уже явно не жилец, если его вдруг не найдут его товарищи и не окажут нужную помощь вовремя. Но мясо его он уже не успел поглотить, поскольку он опоздал — солнце неожиданно начало вставать и граница рассвета стала медленно пересекать опушку, на которой случился бой, довольно быстро забирая умирающего молодого владельца клинка Ничирин на свою территорию. Аказа просто не успел, своя жизнь ему была дороже, ведь рассвет все продолжался, а граница света и тьмы стала смещаться явно не в пользу последней… Такой абсолютно глупой и бесполезной смертью, тем более, после победы над своим врагом, он совершенно не собирался умирать, поэтому понесся прочь в противоположную сторону. Ему пришлось убежать от солнца. Холодный воздух сопротивлялся нечеловеческой скорости демона, трепая его короткие амарантового цвета волосы и обдавая торс и руку холодом, который ощущался демоном совсем легкой прохладцей, ведь кровь у него была разгоряченная, да и после боя он был достаточно разогрет, и тем более, в достаточной степени голоден, чтобы просто не обращать внимания на посторонние физические ощущения. Он напряг все свои органы чувств, что у него имелись: зрение, слух, обоняние, на полосатом лбу выступили капельки пота, которые смешались с каплями от растаявших от его небольшого, но все еще исходящего от его тела тепла, снежинок. «Хоть бы, хоть бы, хоть бы…» — лихорадочно думал про себя демон, желая поскорее найти себе пропитание и восстановить силы. Он был сильно напряжен. Его невероятно злила своя собственная слабость, он чувствовал себя ничтожеством, ничкемным и просто ненавидел себя за то, что у него ушло столько времени и сил на то, чтобы прикончить этого зеленого юнца-охотника, а он все-таки Третья Молодая Луна! Какой позор! Если Он об этом узнает, то наверняка Аказа лишится всякого уважения. Его до трясучки собственных рук злили свои эмоции отвращения, которые он испытывал к себе, и одновременно с этом понимал, что это просто бессмысленно, сейчас то он просто невероятно голоден! Зачем он злится на то, что контролировать почти не может? Поток людей, таких бесполезных, что даже и убивать их не жалко и говорить с ними не о чем, он, к сожалению, не может усилить или материализовать перед собой хотя бы одну такую особь. Ну, хоть бы появился какой-нибудь лесоруб, что от его смерти никому ни холодно ни жарко не будет… Аказа живет так всю жизнь. Он выбрал такой образ жизни, но не сказать, что его это все полностью устраивает. На самом деле, он из двух зол выбрал меньшее. От этого его хотя бы не воротит. Его способ добыть пропитание — честная охота, в отличие от его коллеги по званию, что постоянно сидит на своей наглой заднице ровно, и еда сама к нему приходит, причем, судя по тому, что этот навязчивый тип мало того, что до сих пор каким-то образом, к сожалению, жив, так еще и выше него по званию, он хорошо устроился. Мягко говоря. И сбоя его метод никогда не даст, до тех пор, пока сам Доума не умрет, как бы иронично это не звучало. Но ничего. Если это и произойдет, то обязательно от руки Аказы. И он точно не побрезгует тем, чтобы его съесть, заполучив себе более совершенное тело и способности, которые бы помогли одолеть Первую Высшую Луну. Он ведь ему обещал. Слов своих Аказа на ветер не бросает, таково уж устройство его сознания. Хоть и его образ жизни иногда имеет помехи, как например, сейчас, отказываться от него он точно уж не собирается, следуя за комфортом, как минимум просто чтобы не быть похожим на того, кто входит в тот небольшой список вещей в мире, которые он ненавидит, а как максимум — ему просто не позволят это сделать свои принципы и интересы. Демон, чье тело украшают ровные темно-синие полоски все также беспокойно продолжал свои рваные движения, с каждым прыжком усиливая его высоту, силу и скорость. И вот, свершилось, наконец-то в его чуткий нос ударил запах людей. Судя по звукам, что издалека издает снег — человек один, но рано радоваться, ведь нужно посмотреть кто это идет! Зрачки Аказы дернулись, рот быстро наполнился слюной, которую он сразу же нервно сглотнул, наконец-то он поест за столь долгое время! Демон стал перемещаться еще быстрее, пока из-за кустов он не наткнулся на макушку мужчины, что нес дрова за спиной, и даже не обернулся на того, кто в ближайшие секунды лишил его жизни, отрубив голову с необычайной скоростью. Из открытой раны хлынула горячая кровь, и создала красный ковер на белом снегу, также частично заляпав хаори демона. Он сразу же приземлился и понесся к упавшему безжизненному телу, вцепился острыми зубами в теплую плоть, которая потихоньку уже начинала остывать, но это было совсем не важно. Как только кусок плоти был прожеван и проглочен, он ощутил небольшой прилив сил и почувствовал долгожданную ясность разума. Руки с каждым новым куском переставали трястись и расслаблялись, а мысли переставали уносить его в определенный бессознательный бред, который только раззадоривал его уставшее, голодное, злое, импульсивное сознание. Как ни странно, он вновь почувствовал себя живым, даже особо и не находясь на пороге смерти, и, в принципе, совсем не ожидая, что такое произойдет в ближайшее время. Как бы Третья Высшая Луна не наслаждался процессом утоления голода, все же по максимуму старался сохранять бдительность, хоть моментами он немного забывался по началу, но почти сразу же возвращал себя в жестокую реальность. Тут он неожиданно услышал шорох и прекратил жевать, заметно напрягшись. Он не стал поворачивать голову в сторону еле слышимого звука, лишь немного поднял ее и замер, ожидая каких-либо действий со стороны того, кто там прятался. Он не чуял никакого запаха, а после не слышал никакого шума, лишь так и замер — сидя, касаясь одним коленом заснеженного сугроба, с рукой человека, которую он держал в ладонях, смотря прямо перед собой и не моргая. У него возникло чувство, что тот, кто там сидел, скорее просто хотел, чтобы Аказа знал о его присутствии, а не потому, что он такой неумеха и так плохо умеет играть в прятки. Проницательности демону не занимать — спустя долгих, тягучих десять секунд после шороха, почему-то показавшиеся Аказе вечностью, ведь его прервали на середине трапезы, с одной из веток деревьев, что его окружали с молниеносной скоростью спрыгнул тот, о ком он вспоминал пару минут назад. И Аказа уже начал проклинать себя за то, что сделал это, а того, за то, что тот просто есть, и зачем-то вечно лезет к младшему по рангу демону, постоянно не забывая это упомянуть. Светлые объемные штаны легонько шуршали при сопротивлении воздуху во время прыжка. Незваный гость, приземлившись, встал, и попутно поправляя свои светлые растрепавшиеся отросшие волосы, обратился к демону: — Дорогой Аказа, — сладко пропел он своим как всегда жизнерадостным и доброжелательным голосом, который был у всех на слуху. Эта отвратительная интонация принадлежит только одному существу на этой планете. И почему-то, несмотря на огромные размеры земного шара, им посчастливилось оказаться сейчас вместе именно в этой точке. Какая интересная ирония судьбы. — как я рад тебя видеть! — Он эмоциональным жестом прижал свои бледные руки к груди, попутно приближаясь. — А ты что тут делаешь? — Его как будто абсолютно не смущало злое выражение лица его оппонента, выражающее лишь отвращение и ненависть, в совокупности с многозначным игнорированием своего вопроса. — Трапезничаешь? — Радостно спросил Доума так, словно только что заметил. — Ох, могу я к тебе присоединиться? — Не дожидаясь ответа, он, обнажив клыки в радостной улыбке, присел на корточки напротив Аказы и взял другую руку, будто бы в ближайшие минуты собирался ее укусить. Но на самом деле он ее взял, оперся локтями о колени, наклонил голову вбок, смотря наивными глазами на того, кто был напротив, продолжил свою одностороннюю речь. — Слу-ушай, дорогой Аказа, а как насчет того, чтобы прийти ко мне в гости? Если ты в следующий раз захочешь есть, зачем так утруждать себя? Мы могли бы вместе отдохнуть, пообщаться и поесть! Здорово же! — Аказа хоть и откусил еще один кусок с того момента, как Доума спрыгнул с дерева, но он его все еще жевал, потому что под его бессмысленную болтовню он почему то совсем не лез в рот. Он сделал усилие над собой и нехотя проглотил, заставив кадык медленно тяжело подняться и опуститься. Наелся демон не до конца, но он знает одно — он больше не хочет тут находиться. Все еще не отпуская недоеденную руку, он резко встал, развернулся, и только собрал все силы в ногах для молниеносного прыжка, как он почувствовал, что его за запястье мертвой хваткой схватила чья-то холодная крепкая рука. Его глаза на долю секунды раскрылись в изумлении, а мышцы лица дрогнули. «Черт. Замешкался.» — корил себя Аказа, когда понял, что эта его попытка побега прервалась. Он, сразу приняв каменное выражение лица, обернулся на руку, что стала его преградой к спокойному времяпровождению наедине с рукой его добычи. Бледная рука с длинными изящными пальцами и сиреневого цвета ногтями принадлежала все тому же, к сожалению, существу. Ну вот зачем он пришел? Вечно все портит. Знает же, что он его ненавидит, так чего продолжает лезть к нему, провоцировать? — Отпусти. Мою. Руку. — Сквозь зубы процедил Аказа, потому что его раздражала столь возмутительная настойчивость Доумы. К нему вернулось то состояние злости, гнева и необъяснимое желание самокопания, которое было у него до того, как он нашел еду. Только все стало налаживаться, но пришло то, что заставляет Аказу чувствовать непонятно что! С глаз долой пусть уйдет. Надоел. — Что? Дорогой Ака-аза, — Доума сделал обиженную мордочку и легонько потянул на себя руку своего оппонента. — ну куда ты уходишь, мы же не поговорили даже! — Уйди. — Коротко и доходчиво процедил демон. Но только не для Второй Высшей Луны. — Мы же лучшие друзья, Аказа! — Он приблизился к «своему другу» со спины и положил свою голову ему на плечо и попутно приобняв его. Они даже взглядом встретиться не успели, как последовал немыслимой силы удар, который снес верхнюю половину черепа, совершенно не оставив ничего от блондинистой макушки. Доума отшатнулся. Тот этого определенно ожидал, ждал и был к этому готов. Они же друзья, надо иногда позволять своему другу, что слабее тебя, самоутвердиться, да и в любом случае, это телесный контакт, поэтому так он определенно способствует их сближению. Как жаль, что Аказа это совершенно не ценит. Подобным образом они часто так здороваются в Крепости Бесконечности, но только до прибытия Кокушибо, потому что тот это совсем не одобряет и Аказе за это явно достанется, а Доума же не хочет, чтобы его другу было плохо, так? Ну прям сплошная забота. — Отвали. — Он снова холодным хриповатым от усталости тоном приказал Второй Высшей просто наконец-то оставить его в покое, он что, так много просит? Доума, пару секунд истекая кровью, вновь за этот же промежуток времени отрастил недостающую часть себя. — Ну Аказа-а! — Снова расстроенным тоном протянул демон, словно ребенок, который просил вернуть ему его любимую игрушку. Но они стоял на ничтожном расстоянии, которое все-таки позволяет Третьей Высшей наконец-то улизнуть. Как только демон оказался на расстоянии от удара, Аказа снова сделал прыжок в противоположную от Доумы сторону. За его спиной уже тише, но отчетливо, стало слышно: — Давай поговорим? — Аказа готов был поклясться, что эту его интонацию он слышит впервые. Словно от постоянно капризного ребенка, до невозможности жестокого и расчетливого, что носит маску дружелюбия, игривости и харизмы, не осталось и следа. Его голос звучал спокойно, даже как-то нежно и, черт его побери, адекватно. Это было самое последнее на свете, чего ожидал от своей жизни одна из молодых Лун. Услышав такой его голос, его сердце буквально замерло от шока, а на лице вновь появилось выражение удивления, который тот просто никак не мог скрыть. Воздух уже шумел в ушах, спустя несколько секунд он был уже на приличном расстоянии от него, но что такое? Почему эта фраза до сиз пор отдается у него в голове? Даже воздух, что он рассекает, даже пульсирующая в висках кровь не в состоянии заглушить этот поток повторяющейся фразы: «Давай поговорим?». И волей не волей, она навевает на мысли, что он наверняка хотел сказать что-то важное, ну либо вынудить из него сказать то, что сам Доума находит важным. Вот это действительно интересный вопрос. Очередная глупая шутка? Но его голос впервые звучал не наигранно, неужели он хотел обсудить с ним что-то? Или надеется, что Аказа будет обсуждать с ним что-то, что его тревожит? Будет обсуждать свои чувства? Ну что за бред. Конечно, нет. Пусть этот Доума надумывает себе, что угодно, но к нему не лезет. Надоел до чертиков. Терзает Аказу даже на расстоянии, когда самого его рядом нет! Аказа, конечно, из тех демонов, что любят поговорить с людьми и своими жертвами, чтобы узнать их поближе, также иногда он делится своими мыслями и рассуждениями с демонами, которые были ниже его рангом, но в дозволенном Мудзаном диапазоне, и пожалуй, Доума — единственный, с кем он точно говорить не собирается. Ни выслушивать его бессмысленные чувства, ни, тем более, рассказывать о своих. Он скорее съест женщину. Что, собственно, тоже никогда не произойдет. Несмотря на то, что Аказа скорее желал добраться до небольшой хижины, где он иногда восстанавливает силы, побежал в противоположную от нее сторону, чтобы Доума не догадался, в какой стороне находится его постоянное укрытие. А то будет еще наведываться сюда каждый день и тогда, пожалуй, Аказе придется менять лес. Демон заставил себя оббежать достаточно большой круг по лесу, несмотря на то, что ноги его уже совсем окоченели, ведь, хоть хаори у своей прошлой жертвы он забрал, чтобы не так мерзнуть, обувь он брать не стал, так как привык ощущать почву, в данном случае снег, своей кожей стоп. Это своего рода, тоже орган чувств. Но в это время года он каждый день подвергается большим испытаниям. Аказа не был мазохистом, в отличие от сами знаете кого, но он иначе не может, ведь это сродни тому, чтобы рукодельнику или повару надеть варежки из кирпичей на руки. Наконец-то он видел очертания знакомой крыши, предчувствуя спокойствие на ближайшие несколько часов. Стопы демона все-таки приняли фиолетовый оттенок от сильного обморожения, поэтому, желая ускорить регенерацию, он сел в позу лотоса, зажав их в местах сгиба бедренной и икроножной мышц, своеобразно грея. Он сел на деревянный пол, который от многочисленного воздействия погодных условий, начал подгнивать и поэтому скрипел даже там, где не было ни намека на движение или вообще присутствие нынешнего хозяина лачужки. Это была деревянная хижина, в которой была только одна комната. Из мебели тут остался лишь стол, старый футон, и покосившийся небольшой напольный шкафчик со всякой всячиной наверно, либо пустой, Аказа даже не смотрел, что там. По комнате были разбросаны сломанные доски и кусочки стекла от выбитого окна, а по углам скромно притаились жухлые листья, которые летом сюда случайно залетели, а воздух внутри был довольно свежим и пропах деревом и летним лесом, оставаясь таким круглый год. Аказа сидел на уже немного пыльном, но все еще мягком футоне, который все-таки способен быть теплее, чем деревянный пол, облокотившись спиной о стену. Он глубоко вздохнул, наблюдая, как за окошком ветер начинает усиливаться и все-таки поднимается вьюга, и как ни крути, хоть это и темный лес, становится немного светлее, но, если вдруг ему надо будет срочно убежать, достаточная тень иметься здесь будет, это он давно предусмотрел. Другое окно, в которое проходил холодный ветер, начало шевелиться — нежно-голубого цвета маленькая шторка, слегка окропленная чьей-то кровью начала сильно трепыхаться от дуновения ветра. Снежинки тоже стали кружиться, падать, подниматься, и выполнять всяческие маневры, будто они были пилотами самых быстрых ультразвуковых маневренных самолетах, выполняли бешенные фигуры, и Аказа смотрел на них уставшими полуприкрытыми глазами, с немного открытым ртом, буквально полностью расслабляя лицо, не двигая глазами. Просто смотрел. Смотрел, как кружатся снежинки. Казалось, таким образом кружились его мысли, но их одновременно с этим словно и не было совсем — сил мыслить не осталось. Он мог только безмятежно смотреть, как вьются снежинки, чтобы ждать следующей ночи. Рука, которую он не доел, по приходу была брошена на стол, но та, не выдержав сильного броска, скатилась прямиком на пол и смирно лежала там. Демон даже не хотел ее доедать. Хотелось целый день вот так вот безмятежно смотреть на беспорядочно танцующие снежинки. Свои мысли он не хотел пока формировать, потому что их содержание ему совсем не нравилось, он мог их только чувствовать, и эту возможность он для себя тоже собственноручно отрубил, невольно проваливаясь в чуткий, но такой притягательный сон в том же положении, в котором сидел. Он специально когда-то передвинул футон в место, куда не попадают солнечные лучи, поэтому он там мог даже спокойно спать, не боясь быть сожженым. *** В ночное время суток небо становится совсем темным, и ничто не мешает зоркому глазу демона заметить прекрасные звезды, которые усыпали это почти черное, непроглядное полотно. Аказа снова сидел на своем любимом холме, выход на который был с другого конца леса. С него было потрясающе видно весь город, который зажегся яркими огнями, будто бы говорящими о том, что даже ночью, когда люди спят, город остается в движении. Третья Высшая Луна часто любит сюда приходить, чтобы давать отдыхать своим мозгу и телу. Часто тут он еще и рассуждает, ведь звезды и огни города, словно то ли стимулируют работу его мозга, то ли сами принимают участие в обсуждении. Он глубоко вдохнул свежий воздух, который показался ему даже свежее, целебнее и живее, чем тот, которым дышат все люди, ведь он сейчас находится на высоте птичьего полета. Снег уже не шел, поэтому вокруг видимость была стопроцентная, что не могло хотя бы чуть-чуть, но не доставить умиротворение демону, сидящему на том самом холме, согнув ноги в коленях, положив правую на уже успевший уплотниться снег, а другой, подпирая руку, которая вытянулась параллельно заснеженной земле. Лицо его было спокойным, как и все его тело, но чего, собственно, не скажешь о его сознании. Пора наконец-то решить этот вопрос хотя бы самому с собой. Хотя бы понять, что черт возьми, происходит? Итак. Пожалуй, то, что волнует его последние несколько десятков лет — это странный, непонятный и боли навязчивый, жестокий ублюдок Доума. Как-то так вышло, что он так до сих пор понять не может, как Доума может переворачивать его сознание и выворачивать его внутренности одним лишь своим существованием? Пожалуй, если сам виновник ситуации об этом узнает, это точно ему польстит и будет он везде ходить с этой самодовольной мордой, которую ему так и захочется набить. Но, если задать вопрос, собственно, а за что? Сразу же найдется ряд ответов. Во-первых, за то, что тот постоянно его достает. Аказа неоднократно говорил Мудзану, что, став Второй Высшей Луной, Доума стал донимать Аказу, ну прям прилип липучкой, выводя его из себя. Видимо, ему очень нравится выводить его из себя. Ему будто действительно доставляет некое удовольствие вывод на эмоции демона такого характера как Аказа. С другой стороны, почему он пристал именно к Аказе, ведь, казалось бы, есть те, с кем у них больше общего, например, Гёкко, который даже свою вазу ему зачем-то подарил, а если знать, как он ими дорожит, то это довольно серьезное заявление на, как минимум, товарищество. Так почему же он продолжает попытки заговорить с вечно холодным на вид, и серьезно относящегося ко всему Аказой? Ответ, скорее всего, тоже найдется — Аказа крайне импульсивен, и он не сможет его просто игнорировать, Доума хочет внимания, хочет эмоциональной реакции на действия своей персоны, из этого вытекает то, что скорее всего Доума чувствует себя одиноко. Как же так? Он же постоянно окружен вниманием, чего ему еще надо? А он гонится за вниманием Аказы, который его вечно отвергает. Ну просто смешно. Просто ужасно жалкое поведение, это насколько надо быть отчаянным придурком? Ну, все все равно знают, что Доума именно такой, поэтому никого этим фактом не удивишь. Хотя, он хотел времяпровождения не только с Аказой, чего это тот так вдруг зациклился на этом вопросе?.. Ну, какая разница, Третьей Высшей глубоко плевать, кому скучно, кому весело, все-таки, у них всех есть серьезная миссия. Собственно, вторая причина, это то, что Аказа ну просто ненавидит Доуму. Прям органически не переваривает. Как только он слышит его голос, видит его волосы, глаза или руки, чувствует его запах, он чувствует, как в его животе начинает закручиваться сильная, тяжелая, чугунная пружина, которая сильно карябает его изнутри и заставляет живот болеть так, что хочется согнуться пополам. Возможно, пружина обернута еще и колючей проволокой. Когда он приближается к Аказе, то тот чувствует, как в его желудке начинает концентрироваться и скапливаться холодная кислота, которая как будто разъедает его изнутри. А если это белобрысое создание начнет его трогать своими холодными длинными пальцами, которые он точно никогда в своей жизни ни с чем не перепутает, так сердце вообще пропускает удар. Скорее всего от крови, которая начинает пульсировать и быстрее циркулировать от возмущения. Аказа — нелюдимый. Ему не нравится нахождение в шумном обществе, поэтому он не привык к душевному общению или тем более к частым прикосновениям близких людей. Он чувствует возмущение от того, как его тело отзывается на эти самые прикосновения от единственного в его жизни, кто и по сей день пытается его потрогать. Он чувствует злость на свои эмоции и чувства, за то, что они вообще есть. Он вообще не должен ничего испытывать, ведь эмоции и чувства — это всегда слабость. А к слабым онпитает отвращение. Если ты ничего не испытываешь, то никто никогда не сможет найти место, куда можно надавить, чтобы окончательно тебя сломать. И это общепризнанный факт. Почему-то Аказе никак не удается отбросить все человеческое до конца. И это его раздражает до трясучки. Он иногда от злости может ударить дерево так, что то согнется, а потом, пару раз качнувшись, возвращается в изначальное положение, или же вообще сломается и улетит — это зависит от толщины дерева и силы удара. Рука его, конечно, крошится и дробится, но срастается обратно. Отличный эффект — секундная боль действует отрезвляюще и заставляет просто к черту выкинуть все ненужные мысли из головы и хладнокровно пойти на охоту. Доума действовал на него, словно яд, отравлявший и без того нелегкое существование демона. Аказе не нравится, когда доума рядом, потому что тогда приходится столкнуться со своими чувствами лицом к лицу, а их то быть не должно! Поэтому, он от них просто бежит. Бежит от Доумы, бежит от частички себя. Из-за этого чувствует еще большую злость, так как убегание — это последнее дело, и абсолютно точно — удел слабых. А он поступает именно так, как и делают так горячо ненавистные ему слабаки. Вот так и получается, что все это отвращение и презрение, что он чувствует к себе, своим чувствам, перекидывается на Доуму, который, сам того не зная, стал гребаным зачинщиком всего этого мерзкого кардебалета, который лишь осложняет и утяжеляет существование демона, имеющего на коже своеобразный узор из темных полос. И еще, Аказа, не будь дураком, конечно, понимает, что совсем не знает Доуму, потому что у него на все случаи жизни одна маска, которая его никогда не подводит. Как он может вообще что-то чувствовать к существу, характер которого не знает? Ему нравится только его внешность? Боже как это инфантильно, недальновидно, и так… Совершенно глупо! Пф-ф. Его тошнит от вида его волос. Скорее всего потому, что он никогда не сможет их потрогать. Да ему и не надо. Эти холодные глаза смотрят в душу, но в них не видно ничего. Хоть ему, конечно, хотелось бы увидеть, как, наверное, красиво переливается на солнце радуга в его глазах, но тогда он наконец-то испепелится и проблемы не будет! Хотя… Это определенно палка о двух концах. Не исключено, что Аказа… все-таки… будет по нему… тос…ко…вать… Его просто раздражает его маска. Он такая плотная, что за ней совершенно не видно его истинного лица. А оно наверняка не такое мерзкое, как-то, что демонстрирует обществу сам обладатель блондинистых волос, хотя Аказа до конца в этом уверен, конечно же, не был, но почему-то, хоть он себе этого до конца и не признавал, в его душе далеко-далеко была затолкана частичка надежды на то, что Доума не такой, каким хочет казаться. Аказе не нравится его самодовольность, его воротит от огромного чувства собственной важности Доумы. О том, чтобы говорить о своих чувствах, абсолютно любых, с этим существом, и речи быть не может, ведь он сам никогда не расскажет о своих, и его — только высмеит, будет до конца жизни об этом говорить каждой собаке. Он непременно поймет все так, что Аказа все это время «играл на публику, но на самом деле желал его внимания», поэтому он начнет приставать еще активнее и никто не знает, что он может выкинуть дальше. Это все читается по его маске, но она может как и измениться, так и вовсе спасть в определенный момент, и никто не мог этого предсказать. Возможно даже сам основатель культа Вечного Рая. Обладателю амарантовых волос и темно синих склер с узором трещин проблемы не нужны. Хотя их и так навалом. «Давай поговорим?» — вновь раздалось у Аказы в голове, и он вдруг прекратил свои мыслительные процессы, поднял голову на звезды, и увидел летящую к земле падающую звезду. Он ненадолго застыл в изумлении, выдохнув весь воздух что был у него в легких, и из его рта медленно пошел пар из-за холодного воздуха вокруг. Эта комета как неожиданно появилась, так и неожиданно пропала, напоследок подмигнув тому, кто ее успел увидеть. И тут, в когда-то давно навсегда застывшем сердце демона, что состоял в Дюжине Бесовских Лун, зажегся теплый огонек надежды. Надежды на что, он так и особо не понял, но наверное — на светлое будущее. Он подумал, что нужно решить все раз и навсегда. В ближайшее время он либо окажется на дне, либо на высоте. Но отчасти, какой же это все-таки бред. Аказа закрыл глаза и легонько помотал головой. Снова сделал глубокий вдох и выдох, холодный воздух наполнил легкие демона свежестью и прохладой. Осознание проблемы — пятьдесят процентов ее решения, поэтому… Наверное, надо хотя бы попробовать быть терпимее к Доуме, он хотел в кои-то веки серьезно с ним поговорить! Интересно, он, оказывается, даже так может. Даже с Мудзаном он так никогда не говорил, а с Аказой, словно на секунду позволил себе, что ли, быть настоящим? Интересно. Какие же людские сердца, души и сознания сложные. Но в этом определенно есть свой шарм существования. Демон легонько улыбнулся уголком губ на долю секунды и спрыгнул с насиженного места, собираясь возвращаться обратно в свое, наверняка, уже временное пристанище. «Дело принимает интересный оборот. Может, стоит дать ему шанс? — Его просто слишком сильно впечатлила возможность того, что Доума, может нормально себя вести. У него же явно была какая-то серьезная причина сбросить свою маску, ибо он не никогда делал этого, тем более, просто так. И в Аказе потихоньку начало играть естественное чувство любопытства. Он любил поближе узнавать людей, которые его так или иначе окружали, просто чтобы понять их. Ему это было интересно. Доума, конечно же, все еще его раздражает, но его мотивы были совершенно непонятны и предположить их совершенно не выходило. Вернее, выходило, но вариантов оказывалось слишком колоссальное количество, ибо это, без преувеличения, действительно может быть что угодно. Ему хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на начинку этого притягательного, липкого, приторного, карамельно-кремового торта. Совсем не обязательно пробовать, просто хотя бы увидеть, насколько стоящее перед ним существо. — И насколько далеко это сможет зайти? Хотел бы я знать…» — Замечает про себя Аказа уже без каких-либо эмоций, снова безмятежно рассекая воздух. Частично, он удовлетворен плодами своих размышлений. Хорошо хоть вечер был тихим и спокойным и ему дали пообщаться с самим собой, не сотрясая воздух пустой болтовней. *** Возвращаясь в свое укрытие, он приближался к теперь уже его небольшому домику, и, видя знакомые его очертания, он почувствовал странный запах, который заставил его стать более собранным, и ему показалось, словно его хижину оккупировали люди. Что ж, приближаясь ко входу он был готов к легкой добыче, но, открыв дверь с такой скоростью, что дверь не успела скрипнуть, он увидел то, к чему готов точно не был. Он, конечно, ожидал, что добыча будет легкой, но чтобы настолько, что прямо перед входом лежал труп какого-то парня… Это что? И, собственно, чьих рук дело? Аказа, совершенно не понимая происходящего оглядел бедного парня, что без пульса и дыхания, как почувствовал демон, просто лежал и пачкал своей кровью уже без того загаженный и начавший гнить деревянный пол. Его нахмуренный взгляд цеплялся за каждый сантиметр, словно надеялся, что внимательность ему ответит на все вопросы. И он снова не прогадал: на левом худом бледном запястье мертвого человека был в несколько раз обернут и достаточно элегантно завязан в аккуратный бантик светлый длинный волос, который он заметил не с первого раза. Черт, Аказу чуть не стошнило. Он сразу все понял как по щелчку пальцев. Но, словно до конца продолжая не верить собственным догадкам, он оторвал его руку и подошел к окошку, немного открыв шторку, чтобы самые первые лучи солнца помогли ему не сойти с ума с этим демоном. Его носогубная мышца на долю миллиметра дернулась в жесте отвращения и злости, зачем он это сделал? Он не просил. Его подачки ему не нужны. Эту руку с ласково завязанным бантиком он оставил на полу ловить солнечный свет, а сам пошел доедать вчерашнюю. Все-таки, запах крови сильно раззадорил его аппетит, но употреблять в пищу то, что с барского плеча непрошенные гости непрошено предоставили ему, еще более непрошено вламываясь в его дом, он абсолютно не горел желанием. Он снова сел на футон в расслабленное подобие позы лотоса и неторопливо стал трапезничать, не сводя глаз с объекта своего эксперимента. Светлый, совсем незаметный волос, похожий на солнце, будто бы смотрел на него в ответ. Он был уверен, что это Доума просто пожалел бедного несчастного голодного Аказу, который вынужден босиком охотиться в зимнем лесу, и поэтому, любезно предоставил одного из последователей своего культа, хотя бы не женского пола, что даже удивительно. Если бы это была девушка, то это было бы больше похоже на Доуму, но здесь это выглядело так, будто бы старший заботился о младшем, потому что у него жизнь тяжелее. Но его жалости он не просил. Как и помощи в добыче пропитания. И тем более, слежку за собой устанавливать тоже. Просто возмутительно. Но при этом сам Доума ни разу не появился после своего странного предложения поговорить. На него это совсем не похоже. Наверняка он знал, знал, что застанет этим врасплох Аказу, и что тому все-таки будет интересно, и наверняка тот сейчас сидит с самодовольной рожей в своих покоях, подперев голову рукой и ожидая, что его добыча явится сама. Что ж, он этого не дождется. Специально к нему, в эпицентр землетрясения он идти не будет. Как и не будет следовать его плану. Который, собственно, он сам себе в голове придумал и старался делать все наперекор своим же домыслам. На самом деле, никто его нигде не ждал. Хоть сам Доума и не появлялся перед Аказой как черт из табакерки, что на него совершенно было не похоже, но и следы своего присутствия он совершенно не скрывал, словно даже наоборот, стараясь выставить все напоказ, мол, это он тут был, и без вариантов. Аказа к такому новому способу привлечения его внимания относился с меньшей неприязнью, чем к постоянному появлению этого светловолосого придурка, который так и норовил его потрогать. Хотя бы он не слышит его бесполезную болтовню, которая засоряет мозг Аказы, иногда отдаваясь в голове гулом и прокручиваясь снова. Собственно, Аказа, увидев первый блик солнца, что упал немного правее оторванной кисти с частью предплечья, оторвался от еды и устремил свой взгляд на данную картину, выжидая. Солнечный блик в форме искаженного окошка медленно, тягуче перемещался левее, и вот, наконец-то осветил первый сантиметр волоса. Тот, на долю секунды осветившись солнечным бликом и озарившись красивым светом, ожидаемо, вспыхнул, и только маленькие кусочки пепла, растворяющиеся в воздухе, говорили прямым текстом о том, кто же убил этого молодого человека. Ну, оно и было понятно. Демон, доев, снова принялся за обрывки мыслей, которые тут же отбросил, поскольку смысла в этом было мало. Сейчас он просто восстанавливал силы… *** Аказа снова, в очередной раз сидел на полюбившемся ему холме, откуда открывается такой красивый вид, и только что, удачно поохотившись, он умиротворенно переводил взгляд то на ночные огни города, то на усыпанное звездами небо. Тут было так тихо и спокойно, и тут он чувствовал защищенность своих мыслей и своего тела, до тех пор, пока сзади не послышались ленивые шаги, которые даже не старались скрыть свое присутствие. Аказа по запаху и ауре сразу понял, кто здесь. Но зачем он здесь? Амарантововолосый даже не стал утруждать себя тем, чтобы обернуться и оглядеть новоприбывшего демона. Сейчас он был слишком спокоен и равнодушен ко всему. Да и пусть Доума хоть сейчас сядет рядом с ним, и начнет что-то рассказывать. Аказа, сидя в прострации все равно не будет его слушать, ведь уходить с этого места он не хочет от слова совсем. Что-то его сюда притягивает, что-то, что, наверное, связано с его прошлым, он так ничего и не может вспомнить. Вместо этого, он просто сидит и молча любуется открывшимся ему видом. — Дорогой Аказа, и ты здесь? — Каким-то потухшим голосом, без той игривости, настойчивости и бесячей наигранности поздоровался с уже сидящим там демоном Доума. В его голосе сейчас была небольшая хрипотца, словно он только что проснулся. Почему-то, неожиданно для самого Аказы, этот спокойный и адекватный тон голоса новоприбывшего вырвал его из попытки уйти в себя, достал из той прострации и вновь вернул четкость и трезвость мышления. Он понял, что, если бы Доума, что-то рассказывал таким своим голосом, то, возможно, скорее всего, Аказа бы его даже слушал. Ну, он смог себе признаться в том, что слишком приятным он находил этот его тембр настолько же, насколько и чертовски непривычным, что даже заставляет поежиться и ждать от Доумы неизвестных действий, но он не напрягся, потому что в принципе, это обычное дело. Но сейчас что-то было не так. Доума, не ожидая ответа, и не говоря больше ничего, просто медленно подошел поближе к краю холма и Аказе, и, остановившись на расстоянии метра от второго, словно пушинка опустился на снег, сев в позу лотоса, оперевшись руками на снег сзади себя. Он запрокинул голову на небо и слабо улыбнулся тому, как же все-таки прекрасна эта ночь и каким завораживающим оказался этот пейзаж. Тихий и смирный Доума, как ни странно, привлекал намного больше внимания Аказы, чем тот, которого можно было назвать открытым и приставучим. Аказа с недоумением, которое он смог успешно скрыть, посмотрел на Доуму, который в свете луны и звезд будто бы казался еще красивее: блондинистые волосы, словно стали светиться, а без того радужные глаза заиграли новыми красками и бликами. Их обладатель быстро почувствовал на себе чей-то взгляд, и без поворота головы переместил радужку со зрачком в сторону Аказы, от чего он еле заметно дернулся, почувствовав себя «пойманным» на чем бы то ни было, хотя он ничего и не делал, а улыбка Доумы вдруг стала шире, обнажая клыки, которые тоже, только показавшись на свет, ярко блеснули. Или ярким блик показался только Аказе, потому что он вдруг стал изучать лицо Второй Высшей, стараясь зачем-то запомнить каждую морщинку, каждое несовершенство или родинку, которых у него было мало, запомнить эти идеальные углы нижней челюсти, этот кадык, который медленно дернулся, означая, что его обладатель сглотнул избыток слюны. Потрясающе. Что? Ну, когда они еще вот так близко, спокойно и молча посидят, неприкрыто таращась друг на друга? Аказе это надоело, и он первым решил прервать их зрительный контакт, опершись локтями на бедра и подавшись корпусом вперед, ближе к краю возвышенности. Но Доума, уже повернув голову в сторону своего оппонента, продолжал на него смотреть. Ну опять испортил весь момент своей дурью, ей богу. С презрением, Аказа снова повернулся в сторону светловолосого, и о нет — он снова видит это помешанное, маниакальное выражение лица, словно то спокойствие с него как рукой сняло, и он снова тот самый идиот, которого все знают, с безумными глазами и попыткой сделать дружелюбную улыбку. Доума не выдерживает, и, резко прыснув, заливается тихим, звонким, но таким искренним смехом, что и эту выходку ему хочется простить. Доуме все-таки действительно нравится дергать струнки нервов своего лучшего друга, как считал он сам, ну, это черта его характера и, видимо, отчасти, таков он на самом деле. Но сейчас он снова сделал безмятежное выражение лица и вновь посмотрел на небо. — Красота… — На выдохе, переходя на шепот, восхищенно и привычно сладко для его интонации протянул старший. — Да… — Он глубоко вдохнул и тоже тихо коротко ответил на выдохе, с которым была сказана предыдущая фраза. Ну, правда, здесь было невероятно красиво. Небо было не только темным, там появлялись еще и блики разных цветов, где-то были разводы разных оттенков и светлые пятна, и все это было просто завораживающе. Почему-то эта ночь казалась особенной. Словно, что-то в ближайшее время поменяется с этого момента, предчувствие этого поселилось в груди Аказы, но что именно — понять он не мог, мог лишь только догадываться. И это не вызывало у него ни радости, ни отвращения, ни страха. Будь что будет. Посмотрим, будет ли это хуже или лучше того, что имеет Аказа сейчас. — А ты… — Начал Аказа, и в какой-то момент передумал спрашивать, когда на него сразу же уставились странного цвета радужки с нескрываемым интересом, но он уже начал и слова сами сорвались с языка безэмоциональным тоном. — Зачем вообще сюда пришел? — На лице Доумы появилась странная короткая улыбка, как будто даже добрая, а глаза странно еле заметно просияли. — Ну как зачем? — Он легко дернул плечом вверх. — Мимо прогуливался по лесу, дышал свежим воздухом, — неторопливо начал тот, наблюдая за Аказой, настрой которого сразу стал скептическим, как только он заговорил по лес. Он скрестил руки на груди и нахмурил брови. — Почувствовал твое присутствие где-то рядом, и думаю, дай-ка проведаю его, вдруг ему скучно, а вдвоем определенно веселее! А то вокруг как-то слишком спокойно — от тебя не исходила жажда крови, а ей самой здесь и не пахло, значит ты не дерешься, поэтому… Я и здесь! Ты что, не рад? — Чем дальше заходил его рассказ, тем сильнее снова прослеживалась та самая бешеная эмоциональность Доумы ближе к концу истории. — Но, если ты хочешь побыть один, то я могу уйти… — вдруг снова тихо, спокойно и серьезно сказал Доума, чем сильно озадачил младшего, ведь таких до этого притягательных предложений, он ему никогда не делал. Что это с ним такое? Глаза Доумы снова лишились той безумной искорки, что была в них секунду назад, и он перестал улыбаться. Вдруг Аказе почему-то не захотелось, чтобы он уходил… Наоборот, захотелось полюбопытствовать, что же стало причиной такой резкой смены поведения демона, который никогда не изменял своей манере разговаривать, даже в общении с Мудзаном, так какого черта? Аказа подавил свое желание сказать об этом демону. Хотя, наверное, даже не подавляя его, он бы не стал этого делать по понятным причинам — Доума ему все-таки до сих пор никто. Так, с чего бы ему его останавливать? Хочет — пусть уходит, хочет — остается. Плевать. — Как хочешь. — Безучастно буркнул Аказа, даже не смотря на своего собеседника. Доума тут же просиял, и Аказа с ненавистью ожидал того, что тот кинется обниматься и скажет что-то типо: «Я всегда знал, что мы лучшие друзья, и на самом деле ты хочешь со мной побыть!». Но этого, как ни странно, не последовало. Вместо этого, он наклонил голову и вновь, с присущей ему интонацией, явно обрадованно ответил: — Хорошо! — На лице Аказы не дрогнула ни одна мышца. — Слу-ушай, дорогой Аказа, — Внешне, Третья Высшая Луна ничем не выдавала, что он сейчас вновь зарядит светловолосому в лицо за эту отвратительную интонацию, а тот это словно почувствовал и уже снова разговаривал серьезнее и спокойнее, что даже делало в глазах Аказы Доуму более достойным демоном. Это правда влияло на его восприятие. — А как ты развлекаешься? — Он сделал небольшую паузу. — Тебе не бывает скучно? Аказа ответил ему не сразу, казалось, словно обдумывая вопрос и дальнейший ответ на него, но он просто хотел подольше помолчать. — Бывает. — Коротко ответил он, далее собираясь обобщать. — Я же тоже живой. Невозможно всегда находиться в движении. Ну, скучно мне бывает редко, потому что у меня есть более важные дела чем это. — Блондин, казалось, хоть и не выдавал это, как, собственно, и всегда, впитывал каждое слово своего такого немногословного друга. — Например, охота, тренировки, восстановление сил, а если я сам не занимаюсь чем-нибудь, то обычно рассуждаю. — Сюда тоже приходишь рассуждать? — Угу. — И о чем ты думал в последнее время? — Не важно. — Что что, а вот в голову к себе залезть он не позволит. Он и так сидит рядом, что ему еще надо? Любопытство свое Аказа тоже держит при себе, потому что он адекватный, ведь если он сам никому не позволяет касаться своих мыслей, то почему должен лезть к другим? — Ну ладно. Поговорим об этом позже. А сейчас… Рассвет близится. — Он поднялся и стряхнул с себя снег. — Пора уходить, до встречи, дорогой Ака-аза-а! — Он помахал ему рукой и резко, размашистыми прыжками направился в ту сторону, откуда пришел, а через секунды его и след простыл. Какой бессмысленный и короткий диалог. Но почему-то он создал какое-то небольшое шевеление в середине его грудной клетки. Эта ночь словно стала первым кирпичиком фундамента к улучшению их совсем плачевных отношений. Аказа тоже решил, что ему пора покидать это место, и, напоследок, оглянув небо, которое начало потихоньку светлеть, а звезды на глазах стали пропадать, тоже направился восвояси. *** С тех пор Аказа, словно кем-то ведомый, каждую ночь приходил на то место. Чего же он ждал? Амарантововолосый очень хотел найти ответ на вопрос, что же не так с этим демоном, что за сдвиги в голове, что же заставляет его успокоиться? Ну, на будущее, чтобы знать, как его усмирить, если снова начнет донимать. Напрямую, он его об этом естественно, не спросит, хочет дойти до этого сам. Он не хотел признаваться себе, что приходил туда для того, чтобы снова увидеть и услышать того Доуму, которым тот явился для него в ту злополучную ночь. И еще он почему-то не хотел выходить из его головы. Хоть собственные мысли и чувства Аказа прекрасно контролировать умел, но для него это по каким-то причинам стало чуть сложнее, поэтому приходилось удерживать на них много концентрации. Это его ужасно раздражало. Но он продолжал приходить туда. Доума, в свою очередь стал появляться там намного раньше, чем в первую ночь, чтобы успеть побольше провести времени с младшим. И они каждую ночь, до самого рассвета, заводили разговоры, которые сначала тоже были бессмысленными и поверхностными, но позже, они стали потихоньку углубляться. В основном, говорил Доума, потому что у него всегда накапливалась куча каких-нибудь историй или мыслей, которые он желал высказать. Аказа все еще был осторожен в своих словах, знал, когда и что он может сказать, особо не открываясь старшему. Он просто его слушал. Он совершенно был не против такого распределения ролей, потому что сам не привык много говорить на любую тему, особенно о себе и особенно со старшим. Но совсем в тряпочку, он, конечно же, не молчал, тоже что-то иногда добавлял или даже рассказывал. И самое главное, ответа на свой вопрос он почему-то так и не нашел, словно светловолосый его прячет, прикладывает все усилия, чтобы младший ни за что его не нашел, иногда и ведя себя как обычно, далеко не откладывая маску и не отбрасывая ее насовсем. Хоть он и спустя примерно три недели таких разговоров, так и не нашел ответ, зато он понемногу стал понимать, что за сущность есть Доума, он мог примерно понять, чего от него ждать, что ему нравится, что ему не нравится, и какие у него образ мышления и взгляды на этот мир. Конечно, они часто о чем-то спорили, ссорились и с чем-то были друг с другом не согласны, но именно это и делало эту беседу такой свободной и живой. И, иногда, Аказа, с небольшим страхом отмечает для себя то, что Доума не такой уж и странный, мерзкий, приставучий, жестокий и противный тип. Хотя, может он таким был только с Аказой? Ну и пусть. Что? В общем, Аказа и Доума точно смогли сблизиться, и уже позже, когда Доума называл Аказу лучшим другом, он совсем не бесился, наоборот, он был не против, что обрел неплохие отношения со своим коллегой по званию. Ну и что, что когда-нибудь им все-таки придется сразиться за звание Второй Высшей Молодой Луны, а младшему — убить старшего, но в последнее время он уже старался об этом не думать, потому что, хоть он и хотел одолеть Кокушибо, примерно через две с половиной недели, отметил, что просто не хочет расставаться с этими ночами. Он не сможет. Вернее, сможет, конечно, он достаточно сильный духом и телом, но всю оставшуюся жизнь будет желать вернуть это, эти ночи ему покажутся сном, в который он будет вечно желать погрузиться. Аказа чувствовал себя неестесственно для демона относительно этого всего времяпровождения с Доумой. Аказа, как будто стал ему больше доверять, стал чувствовать, что Доума надежный, его не предаст в случае чего. Но это его стало сильно настораживать, он размышлял над этим своим убеждением, и боялся своей чрезмерной уверенности в Доуме, зря он так ему доверяет, но почему-то всем своим поведением Вторая Высшая вызывает в себе уверенность. По сути, если случится ситуация, когда Аказа попадет в беду, и единственным, кто сможет его выручить будет Доума, а тот этого по каким-то причинам не сделает, потому что спокойно может кинуть Аказу, ведь они друг другу ничего не обещали, и даже если и договорятся о чем нибудь, то Доума спокойно может это нарушить, ведь они друг другу никто, Аказа, даже будучи уже в аду, мертвым или заточенным, будет винить Доуму в его безразличии к нему, затаит в своем сердце обиду, которая в любом случае настигнет обидчика справедливой карой, хоть по сути и винить ему Доуму не за что, и Аказа так и поступит, но горечь, что засядет глубоко внутри него, будет говорить об обратном. Проще говоря, хоть Аказе и хотелось быть уверенным в своем новоиспеченном «друге», он боялся его предательства, потому что они до сих пор друг другу никто. Просто никто. Да, они общаются. Но Аказа тоже общается со своими жертвами перед тем, как их съесть. Поэтому, вся эта неоднозначность не нравилась Третьей Высшей, и, лучше уж ни с кем не общаться, чем греть на своей груди комок гадюк, и при этом, тешить себя призрачной надеждой. Хоть эти ночи и были приятными, но что-то ему в этих изменениях совсем не нравилось, и эта глупая противоречивость заставляла Аказу испытывать ярость и неудовлетворение, но само все это отдавалось дрожащим осиновым листиком где то глубоко в середине его груди. Но все-таки, он не мог понять происхождения этих чувств. Сегодня им снова предстояла очередная встреча, и как ни странно, Аказа, сидя в своем укрытии вместе с трупом парня, который он так и не съел, как-то ждал этой встречи. *** Снова, предварительно пообедав по отдельности, демоны негласно встретились на том же самом месте, определенно ожидая, нет, рассчитывая там друг друга увидеть. И сегодня, оба заметили, что в городе огней как-то больше, чем обычно и сам он выглядит более оживленным: можно было увидеть толпы людей, которые шевелились между домами, заполняя улицы. Даже сидящим здесь демонам отсюда были слышны радостные крики, песни и смех взрослых и детей. Воздух словно пропах петардами, конфетами и праздником, что не укрылось от чуткого обоняния демонов. — Сегодня у них какой-то праздник что-ли? — Как-то грустновато заметил Аказа. — Видимо да. — С присущей ему неестественной живостью в голосе, покачиваясь из стороны в сторону предположил он. Доума, все-таки заметил, что Аказа погрустнел, и не хотел, чтобы тот чувствовал себя подавленно, поэтому решил поинтересоваться: — А тебя что-то тревожит? — Хоть он и спросил это своим серьезным голосом, что был так притягателен и располагал Аказу и сам демон это заметил, не сказать, что он прям надеялся услышать полноценный развернутый ответ, только лишь где-то в глубине души… — Знаешь, — Доума остановился, и сразу удивленно, но внимательно посмотрел в сторону младшего. Удивление его почти сразу пропало, осталась только заинтересованность. Аказа между каждым предложением делал небольшие паузы и у него был очень задумчивый вид. — наши дни демонов похожи один на другой… Одни и те же тренировки, одна и та же еда… Нам и не с чего радоваться… Да и можем ли мы вообще чувствовать радость? А вон, смотри, как они радуются… Плюсом… — Он подумал, упоминать ему это или нет. — Это место давно мне казалось каким-то образом связанным с прошлым, просто я никак не мог понять как именно. — Доума серьезно кивнул, легонько подавшись корпусом в сторону рассказчика. — А вот сейчас… Что-то особенно не так. Я хочу уйти отсюда. — Доума, услышав его, встал и оглянулся по сторонам. — Хорошо, пойдем. — Он легким кивком вбок указал сторону, в которую они собирались идти. Аказа поднялся, и, безэмоционально глянул на демона, который смог прочитать лишь маленькие и только ему видные огоньки благодарности за понимание и при этом отсутствовавшие допросы. Доума его куда-то повел, и он последовал за ним, совершенно не настораживаясь, ведь знает этот лес как свои пять пальцев. — А ты чувствуешь себя счастливым? — Вдруг резко спросил Доуму обладатель коротких амарантовых волос, поравнявшись с ним, и прогулочным шагом идя слева от демона. — Ох… — Доума точно не ожидал такого серьезного вопроса, и на секунду растерявшись, посмотрел на Аказу, медовые радужки которого смотрели пытливо выжидающе. — А могут ли демоны вообще быть счастливыми? — Неловко засмеялся демон. — На эту тему я тоже думал. — Он посмотрел на снег, который хрустит под его босыми ногами. Темно синие пальцы на фоне белоснежного снега кажутся еще темнее. Все-таки они уже немного подмерзли. Ну ладно. — И к какому же выводу ты пришел? — Так же расслабленно поинтересовался демон. — Вряд ли. У каждого из нас была печальная судьба. Просто большую часть мы со временем забываем, но те обиды и те страшные вещи, что с нами происходили точно оставили свой след. По-другому мы бы просто не стали демонами. — Согласен. Но знаешь… — Доума мечтательно посмотрел вперед и улыбнулся, выдержав паузу, чем привлек вопросительный взгляд своего собеседника. — Где-то месяц назад я бы сказал, что нет, я не чувствую себя счастливым. Но в последнее время у меня по какой-то причине дела стали идти лучше. — Он улыбнулся еще чуть шире. — В культ стало приходить больше женщин? — Скептически поднял бровь Аказа, на что Доума рассмеялся. — Да ладно тебе. — Его голос стал тише и глубже. — Кажется, еще чуть-чуть, и думаю, что я смогу стать по-настоящему счастливым. — Он мягко улыбнулся и отвел глаза в левый нижний угол. — Интересно, отчего? — Хоть вопрос был задан саркастичным тоном, Аказа не стал скрывать свой интерес. — Я думаю, ты увидишь все сам. Как своему лучшему другу я обязательно тебе обо всем расскажу первым! — Игриво отозвался Доума. Хоть он и не понимал, что же может сделать счастливым этого безбашенного демона, но его излишняя эмоциональность и в какой-то степени наигранность уже не вызывала такого резкого отвращения как раньше. Теперь он воспринимал это как часть самого Доумы. Но его собственный голос без специальных интонационных модификаций все-таки намного лучше. — А можно… Достаточно откровенный вопрос? — Аказа уже не мог терпеть. — М? — Доума резко к нему повернулся опять с маниакальным выражением и безумными глазами, но с той же добродушной улыбкой. — Конечно, дорогой Аказа! Что мы, чужие что-ли? — Ну смотри. Вот ты обычно ведешь себя так, как сейчас, все время, и только пару недель назад ты будто стал спокойнее, что-ли. В тебе появилось что-то спокойное и нетипичное для тебя… Это странно, ты так раньше себя не вел. Вот как тогда, когда ты сразу же пришел на то место первый раз. — Он махнул рукой назад, обозначая тот самый высокий холм, на котором они и проводили так много времени вместе в последнее время. — Все в порядке? Может, что-то случилось? Ты просто раньше так естественно и адекватно никогда и никому ничего не говорил… — Как будто под конец он стал немного теряться. Ему показалось, что он говорил несколько раз одно и то же по сути и значению. Ну ладно, он уже это все сказал. — А что, — Блондин расплылся в широкой улыбке, что стали видны молочного цвета клыки и часть десен над ними, а в слегка прищуренных глазах стала бушевать привычно безбашенная, но какая-то, словно нового происхождения искра. — тебе это так понравилось? — С привычной сладостью протянул Доума. — Просто для такого бешеного демона как ты, это довольно редкое зрелище. — Отчеканил Аказа, отвернувшись от демона и устремив взгляд перед собой. После того, как он услышал привычного Доуму, всю неловкость как рукой сняло, и снова ему захотелось стать холодным и саркастичным. Доума лишь рассмеялся, его это нисколько не задело. Вдруг они услышали грохот, треск, выстрелы или удары обо что-то позади себя. Аказа сразу же развернулся и поднял голову на небо. Он застыл в изумлении, не в силах ничего сказать, только лишь одними губами прошептал: — Неужели… — Он метался взглядом по небу, по кронам деревьев, будто бы прося их показать, что же там, на небе происходит, ну же! И тут его глаза зацепились за маленькую голубую искорку, что летела по дугообразной траектории долю секунды и вновь скрылась за кронами деревьев. Аказа сразу же подорвался и со всей скорости понесся обратно, на тот самый холм, чтобы как следует все разглядеть, ибо неужели глаза его обманывают? Он хочет это лицезреть, он хочет убедиться в том, что… Добравшись до пункта назначения, Аказа остановился и обрадовался тому, что звуки не утихли. Он снова завороженно поднял глаза и перед ним предстало просто захватывающее дух зрелище: в ночной тьме эхом прокатился гром, и сотни разноцветных звёзд разлетались в разные стороны, образуя подобие снежинки, они за секунду рождались и также скоропостижно умирали, сменяясь другим цветом. Сотни разноцветных светящихся частичек так органично, но, в то же время необычно смотрятся в причудливом вальсе со звездами. Салют выглядел так, словно разноцветный фонтан вырос прямо до небес и с каждой секундой становился все краше и краше. Это длилось всего несколько мгновений, но для Аказы, что не видел его около двух сотен лет, эти секунды казылись часами, он видел все эти распадавшиеся огни как будто бы в замедленной съемке, и наблюдал за происходящим с замиранием сердца и приоткрытым от удивления ртом, выдыхая густой пар, бессильно опустив руки вдоль тела. Когда фейрверк закончился, наполняя воздух тишиной, от которой стала раскалываться голова, Аказа, не в силах больше стоять, упал коленями на снег, все еще глядя, на уже пустое небо, где были только звезды. — Я обещал ей показать фейерверк… — Сдавленно и тихо шепотом произнес Аказа, к которому вернулись обрывки прошлого, ставшие для него ударом под дых. Гул тишины смешался с взрывами, что рассекали воздух секунды назад и от всего этого голова просто раскалывалась. Подавленность захлестнула демона с головой. — Но уже ничего не вернуть… — Еще тише прошептал он, и если бы мог, то обязательно бы заплакал, но лицо по-прежнему было сухим, и эта сухость жгла кожу и слизистые намного сильнее, чем потенциальные слезы. Он беспомощно посмотрел на снег, крупицы которого были белоснежными, как звезды, которые сливались с яркими огоньками салюта. В реальность его вернула рука Доумы, что неожиданно легла ему на плечо и нежно, без нажима в подбадривающем жесте медленно проскользила по плечевой кости, опускаясь к предплечью. Аказа резко на него обернулся, смотрел на него не отрываясь, дико и загнанно, не понимая, что и зачем он делает. После поглаживания по руке младшего пробежали мурашки. Доума видел, что Аказе больно, видел, что он страдает, ему было его жалко, наверняка, будучи человеком он натерпелся так много ужасов. Вторая Высшая Луна посмотрел на Третью с явным состраданием, грустью и желанием помочь, не оставлять Аказу, и поджав губы, он стал приближаться, быстро присев на колено рядом. Аказа, в растерянности, реакцию Доумы расценил как жалость и сильно разозлился, не собираясь позволять старшему себя жалеть и вообще допускать такую мысль, такую возможность, чтобы на него так посмотреть или что-то такое сказать, потому что он не терпит жалости к себе! Жалости достойны только слабаки! Доума быстро, но плавно обнял Аказу, что тот и сказать ничего не успел, только растерялся еще больше. Старший стал поглаживать его по спине и обнимать крепче, даже ничего не говорил, просто молча был рядом, нежно гладил Аказу по голове и спине, успокаивая, и, как будто это даже сработало, потому что в ближайшие секунды взрыва гнева от амарантововолосого не последовало. Аказа всем своим телом чувствовал старшего: как его грудная клетка поднимается и опускается при глубоком тяжелом вздохе, как взволнованно колотится его, наверняка ледяное, сердце, чувствовал как сокращаются его мышцы, в очередной раз гладя его по спине, он чувствовал его запах, который все-таки потихоньку заставлял его отвлечься от своих переживаний, что давили на него неподъемным грузом. Почему-то по бокам от носа и над скулами от стал ощущать сильную тяжесть, а глаза его резко начало жечь, и видимость стала падать с каждой секундой, пространство становилось размытым, до тех пор, пока он не моргнул, и горячие соленые капли не скатились вниз по его щекам, доходя до подбородка, который был прижат к плечу руками, которые его продолжали успокаивать. Аказа, словно котенок, еще больше растерявшийся, потому что не рассчитывал сегодня, и вообще, в ближайшее тысячелетие плакать и быть кем-то, особенно Доумой, утешаемым, неловко и несмело положил ему свои руки на спину, убеждаясь в том, что его сейчас не оттолкнут, и уткнулся ему в плечо, вдыхая запах одежды, волос и оставляя там свои слезы. Он только дышал сбивчиво и изредка тихо всхлипывал, Доума чувствовал мокрое пятно на своем плече, но его это абсолютно не отягощало и не смущало, он только лишь крепче прижимал его к себе, прижимался своей щекой к его макушке, заботливо сидя со спокойным лицом, смотря в сторону, будто думая о чем-то отвлеченном, но поджатые губы выдавали, что мысли его были о том комочке, что он сейчас сжимает в своих объятиях. По подсчетам Доумы, до рассвета оставалось еще минимум несколько часов, поэтому, можно было сидеть так хоть все оставшееся время, он против абсолютно не был. Аказа был единственным, кто правда вызывал у него какие-либо эмоции или чувства. Мысли Аказы о том, что Доума — жестокий, бесчувственный, рассчетливый и холодный ублюдой были полной правдой, но лишь отчасти. Хоть Доума и правда был таким, был жесток ко многим и особой эмпатией не отличался, поэтому тот факт, что кто-то чувствует боль, будь то душевная или физическая, он может только знать и осознавать своим мозгом, но не переносить эти ощущения на себя, из-за чего он часто ведет себя равнодушно, но Аказа — единственный, кто заставляет его чувствовать что-то новое и теплое, помимо злости, обиды, равнодушия и удовольствия. Он разжигает внутри него какой-то теплый огонек, который тушить совсем не хочется, именно поэтому, Доуме так интересен Аказа. Ему нравилось привлекать его внимание своим вызывающим поведением. Но вел он себя так не только для Аказы, он со всеми всегда был таким. Это была его обычная маска, в которую, безусловно, входила и часть самого Доумы, но что именно из демонстрируемого было — он сам? Никто не мог ответить на этот вопрос, да и всем было все равно. Но не так давно он понял, что ему мало. Ему мало внимания, которое уделяет ему Аказа: удары и просьбы отстать особо сильно не прельщают, он хотел общения, хотел взаимодействовать с ним в другом контексте, в более дружественном, теплом и чувственном. Поэтому, возможно, Аказе не нравится, когда к нему лезут, поэтому, надо попробовать вести себя с ним спокойнее. Вот так и получается, что с Аказой Доума действительно может быть собой, может иногда отдыхать от своего образа, Аказа сам не против того, чтобы узнать его поближе, и это просто настоящая победа. Собственно, под собственным счастьем, он имел ввиду самые близкие отношения, которые вообще могут возникать между двумя существами — романтические, и обязательно с объектом своего обожания. И пока что, все именно к этому и идет, и Доума, этому невероятно рад. Вместе с Аказой, он, пожалуй, готов жить вечно… *** После того, как Аказа наконец-то успокоился, он до конца осознал, что они с Доумой просто долгое время сидели в обнимку и его окутало по-настоящему сильное замещательство. Он оторвался от теплого тела, торсом ощутив холодный воздух, и посмотрел на умиротворенное лицо Доумы. Тот заметил, что тот, уже, скорее всего, пришел в норму, но все равно решил удостовериться: — Ты в порядке? — Хриповатый голос достиг ушей Аказы, и он, моргнув еще раз, заглянул в эти спокойные, казалось, полные заботы, глаза, что были чертовски близко, и ему стало не по себе, может это ему так кажется? Ибо это все какой-то откровенный бред, это казалось ему каким-то совсем неправильным, непривычным и совсем не естесственным, ненормальным… Это точно тот Доума? И он, тоже, собственно, захотел в этом удостовериться — со всей силы влепить светловолосому пощечину. Он резко отодвинулся еще на пару сантиметров от него и сделал замах. Он собрал оставшиеся силы в руке и вот, кисть уже с ультразвуковой скоростью рассекает воздух, но она была остановлена за запястье той же самой рукой с длинными пальцами и ногтями, что гладила его какое-то время назад, успокаивая. — Ты че? — С осуждением и шоком, что он не показывал на лице посмотрел на Доуму демон, только что пытавшийся совершить на него покушение. — Это ты придумал новый способ благодарности? — Устало и скептично ответил он, все еще сжимая чужую руку, но опуская ее вниз, другой рукой снова прижимая к себе отодвинувшееся создание. — Все нормально, успокойся. — Только он обратно прижал его, как сразу был с силой оттолкнут, и Аказа отпрыгнул на метр, встав. Он посмотрел на Доуму, который, казалось, ничему не удивился. — Ты ни о чем не знаешь. Понятно? — Сурово, коротко, и даже разозлившись, отчеканил Аказа, перед тем как с чудовищной скоростью удалился, не дожидаясь ответа оппонента. Ему надоел весь этот чудовищный цирк, со слишком злыми шутками, которые подкидывает ему его и без того нелегкая судьба. До того, как совсем потерять демона из виду, Доума заглянул в эти глаза с темными склерами и медовой радужкой, что были сильно нахмурены и по какой-то причине недовольны. Он подумал было, что Аказа слишком сильно разозлился на непрошенную тактильность, ведь все-таки демон был нелюдимым, и для него это все непривычно и неприятно, но, у светловолосого также промелькнула мысль, что младший мог просто смутиться от такой, опять же, непривычной и непрошенной близости, и, опираясь на темперамент Второй Высшей Луны, можно смело сказать, что этот вариант ему понравился намного больше. Но также Доума, не будь дураком, конечно, допустил возможность того, что проблема младшего куда глубже… *** И вот, снова Доума приходит на то место, где демоны каждую ночь встречаются и заводят интересные беседы, проводя время вместе. Казалось, никто из них не хотел, чтобы это заканчивалось, оба хотели бы сюда приходить даже после собственной смерти, лишь бы еще раз увидеть глаза того, с кем говоришь, смотря на звезды, и слышать его голос. Вторая Высшая Луна вышел из-за заснеженных голых кустов и деревьев спокойным шагом, попутно похрустывая снегом от собственного веса, и завидев знакомые очертания демона, стоящего на краю и снова смотрящего на звезды, по своему обыкновению направился к нему. Короткие волосы трепыхал несильный холодный ветер. Доума был заворожен младшим, тем, что он так сконцентрированно смотрел в небо и был чрезвычайно задумчив. Старший решил поприветствовать Третью Высшую очередным тактильным контактом, и приблизился к нему со спины. Аказа почувствовал, как чужие руки протискиваются под его локтевыми сгибами, и мягко обвивают его за талию, попутно кладя что-то тяжелое ему на плечо. Переведя свой взгляд, он понял, что это была голова старшего, который тихо поздоровался с ним почти в самое ухо своим глубоким подхриповатым голосом, но с ноткой привычной ему манерности: — Привет, дорогой Аказа. — Доума своими руками почувствовал мелкую, короткую и еле заметную дрожь, которая пробила Аказу от его действий. Вместо возмущений тот лишь тяжело выдохнул, повернул голову в противоположное направление от головы старшего, что нарушил его покой, и тихо, но твердо произнес: — Заканчивай этот цирк, Доума. — Аказа сжал руки в кулаки и сразу их расслабил. — Нам пора все это прекратить. — Амарантововолосому даже самому показалось, что он сказал это как-то слишком обреченно, словно вовсе и не хотел ничего из только что сказанного. — А? — По-детски удивился Доума, немного растерявшись от сказанного. — Что именно? — Его руки стали потихоньку обмякать, благодаря чему Аказа без труда выбрался из хватки бледных кистей, и развернулся к демону лицом. — Нам пора перестать встречаться. — С каменным лицом процедил Аказа. — А мы что, встречались? — Улыбнулся обладатель разноцветных глаз. — Нет, идиот, не в этом смысле. — Его стала раздражать излишняя инфантильность старшего по званию демона даже в такой серьезной, казалось бы, ситуации, но, собственно, чего он от него ожидал? — Я — Секундная пауза, словно он собирался с мыслями, и думал, говорить ли ему это. — не хочу тебя больше видеть. — Тут лицо светловолосого расслабилось, словно и улыбки на нем как не бывало, только лишь серьезный взгляд под слегка нахмуренными бровями, внимательно смотрел на розововолосого, будто пытаясь понять, шутит он, или же и в правду видеть его больше не желает. Но это было бессмысленно, потому что он и вспомнить не смог бы, когда Аказа в последний раз шутил. — А почему? Что-то не так? — Он расстроенно немного наклонил голову вбок. — Не важно. Ты меня услышал. — Аказа посмотрел на светловолосого так, словно это было в последний раз. — Доума, будучи не самым эмпатичным по своей природе демоном, даже смог прочувствовать хотя бы частичку того отчаяния, что захватила Аказу, когда он заглянул в его глаза. Аказа изо всех сил пытался не выдавать то, что чувствует, но все-таки он слишком долго смотрел на Доуму, пытаясь запомнить каждое очертание его фигуры, блеск его глаз и запомнить тон голоса, чтобы потом проигрывать это у себя в голове, для… А для чего? Чего? Что это за бред? Но лучше было быть расстроенным и одиноким до конца жизни, чем испытывать то, что он испытывал рядом с Доумой, думая о нем, какого-то черта все-таки думая о нем и воспроизводя в своей голове его голос, зачем? Он старался о нем не думать, старался чаще думать о чем-нибудь отвлеченном, но эта наглая морда все равно возникала в его подсознании. Эти его чувства были просто неестественного происхождения, и абсолютно он не понимал, почему именно этот лицемерный, жестокий, ядовитый, но снаружи такой добродушный Доума? Они просто выбили дверь с ноги, обожгли его горячим дыханием, облили кислотой и воткнули нож в спину. Он не хотел ничего из этого, поэтому просто решил себя от него изолировать. В этом была доля здравого смысла — при отсутствии взаимных чувств, собственные чувства постепенно будут увядать. У него есть более важные дела, чем тратить время своей драгоценной бесконечной жизни на всякие непотребства в виде светловолосого создания, от которого он так старательно хочет отвернуться. Стоит ли слушать свой внутренний голос? Стоит ли поддаться чувствам? Но есть ли смысл, да и как поддаться? Признаться что-ли? Ни за что в этой жизни Аказа не падет так низко, чтобы сказать Доуме, что тот ему, черт его побери, за что-то нравится. Тот обязательно расплывется в своей самодовольной улыбке, посмеется, расскажет об этом всем демонам Высших и Низших Лун, а потом еще и наверняка изнасиловать попытается, и теперь уже точно никогда не отстанет. Поэтому, сделать это означает для Аказы переступить через себя и плюнуть в лицо собственному самоуважению, лишившись спокойной жизни. Отвратительно. Но находиться с ним рядом он больше не может. Это равносильно тому, что его привяжут наипрочнейшими веревками напротив человека, истекающего кровью, когда он так голоден. Это просто невыносимо. Но, Аказа упустил малюсенькую деталь. Он даже не допустил мысль о том, что чувства его могут быть взаимны. Ну и правильно, вероятность этого же чертовски мала, поэтому, в последнюю секунду озарившись этой мыслью, он спрятал ее обратно подальше в бездну, чтобы не беспокоила, ведь смысла и толку в ней было просто ноль. Снег под ногами хрустнул от подготовки к прыжку, но тот снова был молниеносно остановлен за запястье той же самой мертвой хваткой. Демона это разозлило. Он и так был зол потому что чувствовал себя таким жалким и крошечным, не способным совладать с чувствами, потому что просто не понимал, оно надо ему или нет, ему даже в какой-то степени было страшно. Он не хотел ни к кому привязываться больше никогда, хотел быть неуязвимым. Но раз это случилось… Он решал эту проблему всеми доступными способами. Аказа, в который раз почувствовав на себе ту же самую надоедливую холодную руку, со злости вывернул ее так, чтобы можно было схватить предплечье Доумы, с хрустом вывернуть, и с каким-то даже странным наслаждением и хлюпающими звуками, оторвать и выкинуть, вновь приготовясь к прыжку, но уже быстрее, и… Он снова был прижат одной уже другой рукой из-за спины, и, вторая конечность, быстренько отрастившись, сразу же присоединилась. — Да что с тобой не так! Отпусти! — Прорычал демон. — Аказа, а теперь внимательно меня послушай. — Он наклонился к самому уху и внятно процедил туда каждое слово любимым тоном того, кого сейчас он удерживает, чтобы до его обладателя точно дошел их смысл. И Аказа, волей не волей, потихоньку стал успокаиваться. Холодный воздух, забираясь в легкие по пути до них стал морозить трахею и носоглотку, из-за чего глотать хотелось чаще и получалось это более нервно. Светлые длинные волосы стали спадать вперед и щекотать плечи амарантововолосого. Доума глубоко вдохнул и почти шепотом на одном выдохе произнес в самое ухо. — Ты мне нравишься. — Он сдержанно улыбнулся одним уголком губ, будто бы, радуясь, что наконец-то сделал это и почувствовал какое ни какое, но облегчение. Теперь дело за самим Аказой, что заставляло напрячься больше, чем до этого. Доума, в отличие от Аказы, был готов ко всему. Был готов к тому, что Аказа его разнесет в мясо, одарит взглядом, полным отвращения, поцелует… Самое главное, чтобы он был с ним честен. — Мы наконец-то стали сближаться с тобой. И мне очень нравились наши посиделки. Жаль, что ты уходил, как наставал рассвет… Хотя, нет не жаль, иначе ты бы умер, а я бы этого точно не хотел. — Мягко рассмеялся Доума. — Каждый день я ждал нашей встречи. Почему-то на душе мне было необъяснимо комфортно и приятно, когда я был рядом с тобой. Ты заставил меня чувствовать то, чего у меня никогда не было. Надо отдать тебе должное за это. — Демон в его руках уже давно не пытался вырваться, поэтому, Доума, надеясь на его благоразумность, или хотя бы, вежливость, чтобы дослушать того до конца, позволил себе расслабить хватку. — Ты мне нравишься, Аказа. Я пойму и приму любую твою реакцию. — Он наклонил голову вбок и лучезарно улыбнулся. Аказа, казалось, вообще выпал из этого мира после первых двух его предложений. Доума выглянул из-за него, чтобы посмотреть на его лицо, поскольку он не двигается и ничего не говорит… Хорошо, что дышит вообще. Но Аказе показалось, что он просто перестал дышать на все эти секунды, пока Доума говорил эти слова, и эти секунды казались Третьей Высшей просто часами. Что он только что сказал? То, что он ему нравится? Чего? В каком смысле «нравится»? Это шутка. Не может быть правдой. Все это время Аказа сохранял непроницаемое выражение лица, и не шевилил ни единой его мышцей. Вообще, смысл сказанных ему слов дошел до него вообще не сразу, а как будто только под конец всего этого душевного текста и буквально стал выворачивать бедного Аказу наизнанку. Он что, говорил это искренне? Да не может быть, чтобы Доума и искренний… Стоп. — Шутка? — Снова не дрогнув ни мышцей, ни голосом, не сдержался Аказа. Поверить и вправду сложно. Ему же признались, да? А вдруг он просто себе нафантазировал, и вызвал визуальные, тактильные и слуховые галлюцинации своей сильной внутренней привязанностью к светловолосому? Все возможно… — Нет. — Повтори еще раз. — Словно не веря своим ушам, заставляет сказать это еще раз. — Ты. Мне. Нравишься. — Под конец уже улыбаясь, четко, разделяя каждое слово, произнес Доума, чтобы его Аказа точно его услышал и переварил это. Все-таки, наверное, ему не каждый день в любви признаются, поэтому, шок вполне естественен… Аказа повернулся на сто восемьдесят градусов, находясь во все еще мягко его опоясывающих руках демона, и оказался прямиком лицом к лицу с тем кто говорил только что эти слова. Он смотрел в эти радужные глаза, которые, казалось, серьезными никогда не бывают, даже сейчас, он и представить себе не мог, чтобы тот говорил такие вещи. Окей. Доуме нравится Аказа. А ему-то что теперь с этим делать? Сказать, что тот ему тоже нравится? Или игнорировать? Или просто позволять ему находиться рядом, и тот поймет, что у них, возможно, что-то получится?.. Боже, какой абсурд… Неужели это и вправду с ним происходит? Обладатель коротких розовых волос все еще смотрел тупым взглядом на это бледное лицо с разноцветными глазами, и думал, что ему делать и говорить в этой ситуации… Доума, смотря на него улыбался, и казалось, что ответа от него он ждет вечность, но он все еще терпеливо стоял, уже прикусив нижнюю губу то ли в нетерпении, то ли в небольшом волнении. Аказа уже устал переживать. «Будь, что будет» — подумал он и все также стоя с безэмоциональным лицом, смотря вникуда, будто сквозь Доуму, он медленно и бессильно положил руки на его лопатки, приблизившись к его торсу. Доума опешил, но не скрывая радости принялся сильнее стискивать Аказу, но тот, даже не выдержав и пары секунд, резко отпрянул, с выражением неприязни на лице. — Мне все-таки не нравятся тактильности, в отличие от тебя, поэтому я… выражусь привычнее для себя. Ты… тоже… — Он опустил взгляд в левый нижний угол. — Правда? — Все также игриво, но с ноткой сарказма, вопросительно поднял бровь старший, слегка наклонив голову вбок. Он действительно хотел это услышать. — Не заставляй меня повторять дважды. — А ты заставлял. И я повторял. — Безукоризненно скосил на него свои разноцветные глаза Доума, обнажив клыки в привычной улыбке. Эту ночь они точно запомнят на всю свою жизнь. Тогда лунный свет словно был намного ярче, чем обычно, озаряя абсолютно все: кипящий жизнью город, заснеженный лес, и двух демонов, которые наконец-то нашли свое счастье. *** В этот раз Доума пришел прямиком в хижину к Аказе, как только последние лучи солнца зашли за горизонт. Ему настолько не терпелось снова увидеться с его Аказой. — Дорогой Ака-аза-а, — Сладко протянул обладатель светлых волос, входя в помещение, скрипя досками с каждым шагом, мало по малу приближаясь к хозяину этого места. — а тебя прям совсем нельзя трогать, или есть какие-то границы? - Прямо с порога ошарашивает старший. — Тебя это никогда не интересовало, ты всегда делал, что хотел. — Саркастично усмехнулся Аказа. — Ну как же, — Улыбка парня стала еще шире. — я же хочу тебя трогать, но чтобы и тебе приятно было. — Аказа слегка поморщился на этих словах. В его голове промелькнула мысль, а не совершил ли он ошибку, принимая его чувства и отвечая взаимностью? Он хмыкнул. — Говорю же, не люблю. — Он скрестил руки на груди. — Может, тебя можно к ним как-то приучить? — Относительно разумно предположил старший, садясь рядом с Аказой, на место его отдыха. — Чего? — Возмутился Аказа. — Я что, животное? Приучать он собрался. — Ну я не в этом смысле. Типа, чтобы привык. О, — Он щелкнул пальцами. — Может тебе просто привыкать к моему обществу потихоньку, там, не знаю, волосы потрогать и еще что-нибудь по мелочи, а потом и сам полезешь за обнимашками! — Доума почти захлопал в ладоши, когда пришел к этому умозаключению. — Не дождешься. — Будто по привычке ответил розововолосый. Он, конечно, за обнимашками к старшему сейчас бы точно не полез, но у него не было стопроцентной уверенности в том, что не захочет этого сделать позже. В какой-то степени тот был прав. Наверное, так и происходит сближение людей, в этом, возможно, был смысл. — Давай, начнем прямиком с сейчас! — И Доума, сидевший рядом с Аказой, будто кот, лег на бедро своего соседа. Младший опешил от такого быстрого развития их отношений и инстинктивно дернулся, подняв руки. — Ты что делаешь?! — Аказа был сильно удивлен и вот ну совсем капельку смущен. Но хорошо, что тот этого не видел, потому что лег к нему затылком, сам Аказа мог видеть только его ухо, занесенное несколькими светлыми прядями. — А не видно? — Он и не подумал уйти, или вообще как-то шевелиться. Разве что, устраиваясь поудобнее, что он и сделал, положив под щеку ладонь, но тыльной стороной. Аказа раздраженно выдохнул. Все-таки, медленно и недоверчиво он постепенно расслабился и одну руку положил на светловолосую макушку с узорами, похожими на пятно крови, обрамленное черными подтеками, все-таки, он давно вроде как хотел потрогать эти длинные, наверно мягкие, волосы, так почему бы не?.. Под ладонью с темно-синими пальцами довольно фыркнули. Аказа, с непривычки, решил поводить по голове туда-сюда на небольшом расстоянии, и когда привык, то решил запустить пятерню в эту густую светлую копну. Ближе к корням было теплее, хотя сами волосы были прохладными, и он слегка потянул корни наверх, а после снова зарылся, и зачесал волосы, обрамляющие лицо от виска и затылку, видимо, касаясь кожи головы, потому что снизу послышался томный вздох. Аказа замялся на секунду, но, видимо, так и должно быть, поэтому, он продолжил сие действие. Он глазами проследил от начала роста волос до самых их кончиков, которые доходили до поясницы их обладателя. Он взял копну посередине, и провел вдоль нее. Какие же они мягкие, все-таки несмотря на то, что он демон… А он же все все время в своих хоромах сидит, чего и путаться и пачкаться-то? Конечно. — А тебе не трудно с такими длинными волосами ходить? Я бы наверняка их запутывал. И сам бы запутывался. — Все еще пятерней расчесывая волосы, которые были так доверительно ему предоставлены, решил поинтересоваться младший. — Нормально, вполне. У меня спокойный образ жизни. Даже скучный. Поэтому они хорошо выглядят. А к длине я уже давно привык. — Понятно… — Он зацепился взглядом за ухо, которое ему открылось после того, как были зачесаны волосы. Ему захотелось потрогать его и там, поэтому он взял его за мочку, она оказывается такая мягкая. Аказа ее слегка сжал, при этом двигая пальцами, как бы массируя, и стал подниматься выше, к хрящику, погладил его за ухом, и услышал приглушенный тихий сладостный стон. Он ластился к руке, словно кот, которого не гладили долгое время. Аказу передернуло. — Зачем ты это делаешь? — Растеряно спросил младший. — Что именно? — Как всегда невинно спросил Доума. — Издаешь эти звуки. — Ну что поделать, если это и правда приятно. Хочешь, также тебе сделаю? — И не дождавшись ответа, он начал подниматься. Вернувшись в сидячее положение, он повернулся лицом к немного затормозившемуся Аказе, потянул к нему руки, а тот инстинктивно зажмурился. Доума, приблизившись к младшему, взял обеими руками оба уха, примерно в симметричных местах и стал их более опытно, чем Аказа, массировать, надавливая, поглаживая и проводя пальцами словно именно там, где и надо. Аказа от этих движений и неожиданности открыл глаза и стал давиться воздухом, случайно опершись рукой о бедро Доумы. Оказывается, ему тоже такое понравилось, по верхней части тела пробежал целый табун мурашек, а затылок начало приятно покалывать, от уже нагревшихся ушей до плеч прошел легкий приятный спазм. Доума выглядел очень довольным, доводя младшего до такого состояния, но он, словно желая добить, получить большего, приблизился лицом к левому уху и размашисто его лизнул, чем вызвал мелкую дрожь и удивленный сдавленный короткий скулеж того, кто ему решил довериться. Светловолосый мягко подул ему в ушко, прикусил мочку, а затем губами стал целовать весь его край сверху вниз, постепенно переходя на шею. Аказа от этих ощущений просто не знал, куда себя деть. Ему было очень непривычно: ощущения приятные, даже слишком, но одновременно щекотные, поэтому он наклонил голову и поджал плечо в сторону ласк Доумы, но тот, чтобы младший ему не мешал, запустил руку в короткие розовые волосы, мягки взял за них и отклонил в нужную ему сторону, чтобы открыть побольше пространства для действий. У Аказы от этого всего почему-то внизу живота стала закручиваться какая-то пружина, а сверху на нее словно медленно, тягуче льется сладкая патока, заставляя что-то внутри немного болезненно перекручиваться, от этого ощущения захватывало дух. Доума продолжал наступление, расцеловывая шею, обводя углы нижней челюсти, переходя на кожу под ней, потому что сам Аказа, будучи не в силах сопротивляться ранее неизведанным ощущениям, запрокидывает голову назад в немом стоне и невольно кладет руки на плечи своему мучителю. Доума вдруг рукой возвращает голове привычное положение, заставляя посмотреть в глаза. Долго и томно смотрит, будто прося разрешения продолжить, но оно для него звучит в молчаливом и волнительном ожидании неизвестного. Доума, все также глядя в глаза любимому, взял его за подбородок, облизнулся и приблизился своими губами к чужим. Пока без движений, просто, чтобы его партнер привык. Немного погодя, он начинает медленно двигать губами, не выдерживает и просто чмокает его в нос и отстраняется. — Ты такой милый, Аказа. — И тут его уже как с цепи сняли, он вцепился в Аказу уже с более страстным поцелуем, запустив язык в его приоткрытый рот. Аказа ощутил горячее, мягкое и влажное прикосновение чего-то живого, что шевелится у него во рту и исследует зубы, небо и хочет сплетаться с его языком. Он им неумело попробовал пошевелил в попытке отвечать. Младший закрыл глаза и сдавленно простонал в поцелуй, когда почувствовал, как его торс оглаживает та же прохладная рука, которая сейчас ощущалась очень горячей. От таких простых ласк розововолосому буквально хотелось извиваться, подчиняться, подниматься, опускаться, он не знал, куда себя деть. Тут Доума, до этого сидевший в позе лотоса и просто тянувшийся к младшему, поднялся, встал на колени, и одно из них поставил между бедер Аказы, еще сильнее их разведя и плотно прижавшись к его естесству, от чего сам Аказа сначала удивленно от неожиданности вдохнул воздух, а потом тихонько проскулил. Он не понимал, почему ему хотелось поддаться всем этим ласкам, и двигать бедрами, создавая трение. Сердце бешено выбивало ритм, дыхание стало намного чаще, а слюна выделялась так сильно, что он не успевал ее сглатывать. Он прикусил нижнюю губу, все-таки поддавшись желанию повести бедрами вперед, прогнулся в пояснице и ощутил руку Доумы, что провела от края штанов до лопаток вдоль позвоночника. Доума уже совсем разошелся, будто, и не собирался себя как-то контролировать, его руки блуждали по всему разгоряченному телу младшего, он укусил его за губу, размашисто оглаживая бедра, вызывая у Аказы мелкую дрожь, сопровождаемую короткими мурашками, и желание сильнее развести свои ноги, чтобы получить больше прикосновений. И тут, когда его одновременно с этим затянули в очередной поцелуй, его резко охватила тревожность. Он бросил свой взгляд вниз и, бегло оглядев Доуму, понял, что не готов к тому, к чему все идет, это неправильно, все происходит слишком быстро. Он стал сильно растерянно толкать Доуму ладонями в грудь, чтобы скорее остановить. Тот оторвался от желанных губ и к нему словно пришло понимание происходящего. Вторая Высшая Луна оглядел тяжело дышащего Аказу, к щекам которого прилила кровь, и как бы ему не нравился этот вид, эти ощущения, он стал чувствовать себя в какой-то степени виноватым. Он понял, что серьезно был готов это сделать, не спросив у младшего, а готов ли он? Аказа смотрел на него испуганными глазами, стараясь выровнять дыхание. — Я-я… — Дыхание еще было тяжелым. Доума поджал губы. — Все в порядке. Прости, Аказа. Это, наверное, должно было произойти куда позже. — Он виновато посмотрел на любимого, грудная клетка которого еще до сих пор тяжело вздымалась, на щеках был легкий румянец, а в глазах желание большего, но, оба уже точно понимали, что тот еще не готов. Доума нежно приблизился к нему и мягко, по-дружески обнял, погладив по голове. — Такого больше не повторится. — Он улыбнулся своей улыбкой, которой действительно хочется верить. — Все хорошо. Мы… Ах... Когда-нибудь это сделаем...— Как-то он звучал сам на себя непохожим от нахлынувшего желания. — Не торопись. — Он улыбнулся и снова положил руку ему на голову. Ему очень нравилось его трогать. — Как насчет того, чтобы поохотиться вместе? — Да. Я давно не ел. — Он улыбнулся одними уголками губ и тепло посмотрел на Доуму. И все время, что осталось у них от ночи, они пошли добывать пропитание Аказе, Доума не стал есть, потому что он был сытым. Они решили и дальше проводить свой совместный досуг, попутно много разговаривая, но также и разделяя молчаливые минуты, поскольку им было просто друг с другом комфортно. В дальнейшем они стали видеться уже не каждую ночь как раньше, потому что обоим друг от друга хотелось немного отдохнуть и это было обоюдно согласованно, но так их любовь только крепла. Они постепенно обретают взаимопонимание и, можно сказать, начинают жить с чистого листа, наконец-то перестав чувствовать себя одинокими глубоко в душе. Конец.