Сельская романтика

      Громогласный крик петуха ознаменовал начало нового дня. Взлетели к солнцу воробьи, испуганные неожиданным звуком, залаяла соседская собака, ей в ответ — остальные, и под эту какафонию Надюша открыла глаза, пробуждаясь от недолгого сна. Повернув голову, она, чтобы сосредоточиться, засмотрелась на прибитый гвоздями к стене ковер, блуждая в лабиринтах этого волшебного калейдоскопа. Внезапно голос старого петуха содрогнулся, скрипуче тормозя, как полуразваленная телега, и замолчал, но посторонний шум все равно не дал занять тишине свой почетный пост: затрубили свои гортанные звуки другие петухи, пташки опустились на подоконник, цепляясь за него остренькими коготками, будто цокая по металлической перекладине, засвистел ветер, проникая во всевозможные щели дома, а на кухне устало забурчал «полутрезвенник», с бухты барахты заявившийся вчера ночью — или уже утром? — домой, обратно домой, обратно к своей женушке. Скрипнули пружины повидавшего жизнь дивана — Вовчик, видимо, попытался встать, но безуспешно: разве что перевернулся на бок, укрывшись от слепящего солнца чьей-то то ли рубашкой, которую пьянчуга, наверное, спер у одного из своих злосчастных залетных дружков.       Надюша поднялась с кровати, подгоняемая жестким матрасом с повылетавшими то тут, то там пружинами, поправила свою задранную вверх бело-голубую мешковатую сорочку с ромашками, выглянула в окно, поправляя белые узорчатые занавески, и, отложив на ковер подушки с пододеяльником, ласково расправила простыню, проведя полной ладонью по углам. Затем подняла пододеяльник — лето выдалось жаркое — встряхнула им, так же разгладила все образовавшиеся складки, в последнюю очередь взяла подушки, как следует взбила их, будто замешивая тесто, и, вытянув по-дизайнерски вверх кончики каждой из наволочек, вогрузила их на кровать.       В воздухе витала тряпичная пыль — Надюша открыла форточку. Деревянная рама скрипнула, покачнулась, стекло слегка заскрежетало, но это было в порядке вещей.       Дверь спальни была заперта.       Надюша прошла в ванную комнату. На натянутых у потолка веревок висели на прищепках ее панталоны и чулки, его трусы и всегда черные носки. На краешке ванны сиротливо находились две зубные щетки в ярко-оранжевом пластиковом стаканчике, рядом с ними — на чертверть выдавленная зубная паста, а туалетное мыло, примостившись на губке для посуды, лежало на другом краешке чугунной ванны у стены, слегка размокнув от влаги. Одежда для улицы и для огорода была развешена на пластмассовых крючках неподалеку.       Все это время Вовчик, ежась на диване на кухне, то и дело кряхтел, поворачиваясь с боку на бок, и бормотал себе под нос что-то невразумительное. Он мог бы и повернуться лицом к спинке, задом к столу, но худощавое тело начинающего алкаша упиралось позвоночником в деревянные ножки стола, а, повернувшись наоборот, он осознавал каждый раз, как рыбка, у которой память от силы секунд пять, что в его глаза беспощадно светило солнце, и каждый раз, ворочаясь, он не мог определиться, какое из двух зол хуже. Его ноги, будто бы намертво запечатанные в те же самые черные носки, свисали с диванчика, под голову, за неимением подушки, — ее конфисковала предприимчивая Надюша — была подложена вечно затекающая рука. Футболки не было, и он всем своим оголенным торсом демонстрировал альфа-самца с его всегда небритыми подмышками, волосатой грудью, на которой были набиты заросшие купола церкви. Его тело источало грандиозное количество феромонов, причем они, наоборот, почему-то только отталкивали потенциальных собеседниц.       Без особого интереса Надюша проследовала на кухню, презрительным взглядом окинув своего глупенького мужа. С помощью спички она с легкостью зажгла газовую плиту, поставила на нее закоптившуюся сковородку и, из холодильника подцепив пачку маргарина, щедрым куском наградила свою старенькую верную подружку-сковородочку, чаще всех кухонных принадлежностей служившую ей помощницей. Из холодильника она также выудила пару яиц, хозяйских, домашнего производства, — об этом свидетельствовала налипшая грязь, изредка солома и засохшие фекалии курочек, — обмыла их под проточной водой, разбила в сковороду, накрыла ее крышкой. Из кухонного шкафчика достала батон, взяла пластиковую доску, тоже повидавшую жизнь — такую, что теперь от нее пахло не то шпротами, не то малосольными огурцами, — а также затупившийся нож, отрезала несколько толстых ломтей хлеба и выгрузила на стол, попутно подхватив из холодильника пакет майонеза.       Весь этот шум, грохот и звяканье столовых приборов составляли импровизированный будильник Вовчика, который все-таки заставил его встать, но не без потерь — вставая, он неуклюже стукнулся макушкой о стол, так, что звякнули не то его мозги, не то вазочка с сахарными сухарями. Сожмурившись, он отчаянно пытался понять, где оказался, но, взглянув на недовольное лицо супруги, он понял: лучше оставаться в незнании, чем в знании да еще и с мордашкой, щедро отлупленной тапком.       Надюша, поставив на середину стола, качающегося, как все ее нервные клетки, сковородочку с только что приготовленной яичницей и подложив под нее доску для нарезки продуктов, плюхнулась напротив Вовчика на скрипучую табуретку и, воинственно держа в правой руке вилку, уставилась на своего мужа. — Оклемался, пес? — безэмоционально спросила она у паренька, слабо походившего на того привлекательного мужчину, вселяющего чувство надежности и уверенности в следующем дне, за которого она когда-то выходила замуж. Тот промолчал, и Надюша, в свою очередь не желавшая больше тратить свое и без того недолгое свободное время на человекоподобного овоща, придвинула сковородку и начала трапезу, закусывая сие блюдо батоном с намазанным майонезом.       В ее голове строился кирпичик к кирпичу план дальнейших действий: надрать заду продавщице Людочке за то, что та опять продала этому балбесу какой-то паленый дешевый алкоголь; послать Вовчика как можно скорее на огород к его собратьям по уму-разуму; накормить самой кур, открыть им затвор, и вывести козу неподалеку на лужайку. Было бы счастливо-весело отправиться на воскресный базар, пушто городские дамочки, освободившись от будничной макулатуры, повылетали из своих гнездышек с авоськами, пластиковыми пакетами из универсамов, чтобы в спешке набрать продуктов на целую неделю вперед. Но сможет ли Надя взвалить на свои плечи этот огромный набор ответственности? Пожалуй, да. Ведь же еще нужно приготовить обед, прибраться на кухне, беспорядок которой все время мозолил Надюше глаза, а вот на отдых совсем времени не будет — ну, ничего, вот настанет зима… Тогда и заживём.       День прошел в суматохе. Выражение ее лица было таким же невозмутимо-сосредоченным, впрочем, как и всегда, но по итогу выполненной работы могло бы показаться, мол, что она орудовала не только парой умелых рук, но и даже подключила ноги, — ведь как же, потрудитесь сказать, она успевает выполнить такой огромный объем задач за столь короткое время? Часовая стрелка чуть-чуть не доходила до отметки «три». Солнце светило вдоволь — разгулялось к обеду. Часть базарных палаток, открывшись с самого утра, уже сворачивалось, готовившись освободить место до следующих выходных, — по видимому, это были дачники, живущие в отдаленных деревнях. Но около прилавка Надюши, предприимчиво расположившегося в самом сердце базарной улицы, кипела жизнь: «Огурцы, пожалуйста!» — кричала женщина в смешной розовой шляпке — явно городская; «Две свеклы, кулек укропа, капуста…» — с задумчивым взглядом перечисляла бабушка, собиравшаяся, наверно, приготовить борщ, в то время как Надюша, одновременно отдавая предыдущий заказ левой рукой, правой уже собирала в пакет следующую покупку бабули; «Малину, вот эту, да, нет-нет, все», — опаздывающая дамочка, искоса поглядывая на прилавок с конфетами, металась в своем выборе. — «Пакетик, пожалуйста», — опомнившись, воскликнула забывчивая покупательница, подняв указательный палец; «Груши-яблоки, полкило, сладкие», — будто бы заранее отрепетировав, произнес худощавый мужчина, которого жена, быть может, послала в женское базарное царство вместо себя. Весы и большой старый калькулятор работали на пределе своих возможностей. Карман синего в клеточку фартука у Нади слегка оттопырился, набитый мелочью и купюрами по пятьдесят и по сто.       Было душно и жарко, но иногда на базар залетал случайный ветерок, по-детски наивно колыша края зонтиков, заботливо расставленных продавцами, чтобы укрываться в тени и привлекать этим самым удобством все большее количество покупателей. На лбу Надюши высыпали еле заметные капельки пота, но она была настолько поглощена в свой бизнес, что не замечала этого пустяка.       Время шло, и все меньше народу заходило на базар. Пришло время и Надюше сворачивать свой прилавок, поэтому она, аккуратно сложив нераспроданные овощи, фрукты и ягоды по ведрам и ящикам, накрыв их тканью, уже грузила в прицеп к дяде Саше — он подвозил и ее, и несколько других человек на базар, за что справедливо получал плату: иногда перепадал мешок картошки, иногда — несколько банок засоленных грибов — но банки обязательно нужно было возвращать! — может быть, перепадал изюм, компот; коровник платил дядь Саше молоком и простоквашей, бывало, творогом; пасечника он редко подвозил, но и от того он иногда получал совсем чуть-чуть меда; а бывало, что доставалось вообще сало — разное все было. Конечно, за все эти блага дядь Саше приходилось много работать: он ездил по всему району, по деревням, доставляя и торгуя всеми возможными продуктами, иногда ездил старикам за таблетками в город, иногда таксовал, хотя все всегда пользовались вечно дребезжащим, полуразваленным автобусом. Он был предприимчив и сговорчив, распоряжался деньгами — ведь он покупал много бензина — но выручки получал мало — все в деревне получали мало. — Все, дядь Саш! — дала команду Надюша, погрузив последний мешок с картошкой. — Люба, ты все? — ласково гаркнул — он всегда гаркал — дядь Саша. — Минутку! — послышался женский голос.       В десяти метрах от Буханки с нагруженным прицепом, от толпы, состоявшей в большинстве своем из деревенских женщин-продавщиц, показалась фигура той самой Любочки — крепко сложенной низкорослой женщины средних лет. Она несла в руках последнюю клетку с цыплятами — те визжали, не понимая, от чего земля под ногами трясется, а пейзаж перед глазами мелькает так быстро, как никогда прежде. — Все, — выдохнула Любочка. Она тяжело, но аккуратно залезла в машину, плюхнувшись на ближайшее свободное сиденье у входа, обняла клетку с визжащими цыплятами, сняла промокшую от пота косынку, положив на вздутое колено, и, улыбнувшись от осознания, что день наконец-то кончился, произнесла: — Покатили! — Залезайте все, — докурив дешевую сигарету, гаркнул дядь Саша.       В буханку выстроилась небольшая очередь из тех, кто дышал на улице свежим воздухом, отдыхая, — пара-тройка женщин и один пацаненок, гоняющих пыльно-серых воробьев. Надюша была последней — она же последняя загрузила свой мешок с картошкой в прицеп.       Послышался звук чего-то стремительно приближающегося: неловкое тарахтение двигателя, дребезжание железяк и последующий скрип тормозов прорезали вечернюю тишину — все замолкли, даже цыплята. Полудохлый мопед припарковался неподалеку, а на нем, будто всадник на белом коне, восседал Вовчик, в правой руке держа пластиковый пакет с неизвестным содержимым. Он простодушно улыбался во все свои оставшиеся двадцать пять крепких зубов — остальные выбил сосед. Замешкавшись, от неловкости он поправил съехавший набекрень козырек своей синей кепки с подделанным логотипом «Адидас», кашлянул, перекинул ногу через мопед, сошел с него и, аккуратно припарковав, проследовал к даме своего сердца, чуть сгорбившись по привычке.       Надя усмехнулась, оценив Вовчика взглядом с головы до пят. — Ты чёй-то прикатил? — в недоумении прошептала Надюша своему кавалеру на ухо. — Презент, — еще шире улыбнувшись, с гордостью ответил Вовчик. От него пахнуло настойкой боярышника и чем-то приторно сладким. — Чаво? — отстраняясь, произнесла Надюша. Она чуть усмехнулась, не в силах сдержать удивления, и, вытащив из сумки надушенный одеколоном «Красная Москва» платочек, поднесла к носу и с упоением вдохнула аромат в попытке перебить источавший от Вовчика запах. — Подарок, — пояснил тот и добавил: — Тебе, — а следом: — Моя дорогая.       Надюша опасливо вздернула бровь в еще большем удивлении, оглянулась на своих подруг и односельчан, — за ней пристальным взглядом наблюдали все, кроме дядь Саши — он превозносил себя выше сплетен, — и, еще раз поглядев на своего мужа, задумалась. Ее взгляд упал на свои потертые сандалии, розовый носок был запачкан базарной пылью. Руки волнительно сжимали черную сумочку, потея. Она прикусила верхнюю губу, намазанную красной помадой, уже стершейся за целый рабочий день, эмоции пропали с лица и уголки губ, прежде напряженные, медленно опустились вниз. — Правда? — тихо прошептала Надюша.       Вовчик отвернулся от жены, но она не заметила этого, углубившись в свои мысли, перемешанные с воспоминаниями о сюжетах бесконечных любовных сериалах с «Первого канала», романов, прочитанных еще в школе, сплетен молодых подруг, еще находившихся в романтической фазе отношений… — а было ли это у нее? Было ли Надюши все то, о чем она мечтала еще с детства?       Вовчик, отвернувшись вполоборота, зашуршал пластиковым пакетом. Выудив от туда все конфеты «Ромашка», он вспомнил про букет цветов, который заботливо был собран им по дороге домой на поле вдоль проселочной дороги — в той лесополосе росли грибы, ромашки, одуванчики, возвышались березы, встречались дикушки: яблоня да несколько кустов, шиповник был… Он заторопился к мопеду, открыл бардачок, забитый чуть-чуть облетевшими от езды по ухабам ромашками, и, в правой руке держа букет из этих простых, но милых цветов, наивных и детских, а в левой — сладкие конфеты, всегда любимые Надюшей, завернутые в пестрые праздничные фантики, блестящие и привлекающие внимание, он протянул сей презент своей женушке, любимой женушке, что всегда была с ним, спасала от всего: от соседа, от дождя, от мамы, — женушке, которая дала крышу над головой, пустив в свой дом, которая выдавала ему ежемесячно деньги на карманные расходы, которая была так добра к нему все это время… Ах, Надюша!       Она, не ожидавшая от мужа хотя бы крупицу его внимания, слабо улыбнулась, протянула свои пухлые ручки навстречу подарку, взяла букет ромашек, прижала его к груди… Опустив голову, она рассматривала замыленным от выступающих слез взглядом эти слегка пожухлые, но все равно прекрасные цветы, белые и невинные, — и тут она вспомнила их свадьбу: позвали все село, съехались с округи родственники, бесконечное количество родных, двоюродных, троюродных и сводных братосестер, мама, папа, его мама, дядя, тетя, крестницы, подруги, подруги подруг, его товарищи — все были там! — гуляли до утра, а он продолжил гулять всю следующую неделю, накрыли в доме фуршет, включили радио, пожарили шашлык, а — о боже! — торт! — он был воплощением искусства. Все было прекрасно — она никогда не забудет, как это было… — Спасибо, — Надюша впервые за эти минуты посмотрела в глаза своему мужу.       Вовчик промолчал, нервно сглотнув. Так они простояли полминуты, нежно глядя друг на друга вовсю распахнутыми глазами, не смея перевести взгляда. — Уезжаем, Надь, — гаркнул дядь Саша, усаживаясь за руль. — Да? — по глупости переспросив очевидную вещь, Надюша растерянно захлопала глазками и замотала головой, не зная, что сказать и куда идти. — Поехали со мной, — лаского улыбнувшись, предложил Вовчик.       Она обомлела. — Правда? — во второй раз все так же удивленно прошептала Надюша.       Спустя пять минут, уже договорившись с дядь Сашей о том, чтобы тот благополучно доставил ее товар до ее дома, она подбежала к мопеду, шлепая сандалиями, подпрыгнула и взлетела, как птичка, в воздух, чуть-чуть по-девичьи задрав подол юбки, затем все так же быстро присела на дополнительное маленькое сиденьице и, обхватив Вовчика обеими руками, крепко стиснула его торс в искренних объятиях. Тот, обернувшись, улыбнулся и даже попытался чмокнуть Надюшу в ее потный лобик, но она вовремя увернулась и прильнула к мужу с уже другой стороны, отвернувшись от надоедливых взглядов сплетниц.       Не сказав ничего на прощание, они тут же укатили, поднимая пыль подле себя. Несколько пристальных взглядов, сощурившись им вслед, зорко наблюдали их мопед до самого последнего колеса, вскоре скрывшегося за забором. Остались лишь взвешенные в воздухе облака пыли. Женщины фыркнули, улыбнулись, зашептались. Дядь Саша завел Буханку и, подождав минуты полторы-две, чтобы не ехать вслед за влюбленными, тронулся, откатил назад, разворачиваясь, повернул со скрипом колеса, дал газу и поехал прочь с базара, оставив городскую площадь пустой и одинокой, оставив воробьев и голубей доедать крошки, а ворон — разносить остатки по всему городу.       Прохладный ветер развевал Надюшины волосы — она расплела свою косу, — и они — Надюша и Вовчик — неслись по шоссе, словно комета, вдоль грузовиков и тракторов, вдоль легковых машин. — Куда мы едем? — что есть силы закричала Надюша на ухо Вовчику. Он не удостоил ее ответом, поэтому она, терпеливо положив голому ему на плечо, принялась с интересом оглядывать знакомые просторы: деревья, кусты, траву; очертания полуразрушенных деревень, встречавшихся по пути, школу, построенную для сельских детишек и небо, голубое, чистое, ясное.       Он привез ее в поле. Дорожный фонарь, почти единственный в своей округе, слабо мерцал неподалеку. Была еще не ночь, но луна показалась на сером небе. Нежный ветерок ласково колыхал пшеницу так, что она слегка похрустывала, наклоняясь, стрекотали кузнечики, пахло теплой землей и выжженной солнцем травой. Неспеша мопед заехал на проселочную дорогу.       Так они проехали пару метров вперед. Шоссе теперь не напоминало о себе, оставшись где-то позади. Горизонт был однообразен и чист, наивен и спокоен. Не было ни птиц, ни комаров, что так надоедают по вечерам, а в поле да и подавно, и у Надюши сложилось впечатление, что сама природа благоволит им провести вечер наедине. — Мадам? — произнес Вовчик со своей улыбкой, моментально обезоружившей Надюшу. — Прошу.       Он расстелил плед, примяв под ним пшеницу, и они, как будто на сеновале, завалились на него. Улыбаясь и таращась друг на друга, Вовчик и Надюша, казалось, были единым целым. Неловко он протянул ей свою руку. Ладонь была сухая, на пальцах виднелись трещины от неустанной деревенской работы под палящим солнцем, и Надюша, опустив на нее свой взгляд, тут же взяла ее и, поцеловав, прижала к своей пышной груди. — Голубушек ты мой, — прошептала она, поднимая взгляд обратно на мужа.       Они еще раз невольно улыбнулись друг другу.       Вовчик, громко выдохнув от переполняющего его волнения, лег на спину, закрыв свои глаза и накрыв лицо обеими руками. Пшеница под его весом затрещала, ломая свои тонкие стебли, сложилась пополам, еще пополам, примялась, хрустнула и затихла. Его сердце колотилось как бешеное, так, как не было прежде, когда он гасил вместе с товарищами самогон, когда удирал от милиции на своем мопеде по проселочным дорогам, по кочкам и канавам, муравейникам, лужам и грязи, когда убегал от разъяренного соседа, спасая свою никчемную жизнь. Он казался себе полным ничтожеством, — ничтожеством, приносящим окружающим только несчастье и горе, — а тут, что было для него дико, он радовал свою жену — она светилась от счастья, как маленькая звездочка на этом бескрайнем ночном небе.       Последовав примеру мужа, Надюша тоже легла на плед. Так они пробыли несколько минут в полной тишине, глядя на звездное небо. — Бушь? — неожиданно резко Вовчик предложил ей конфету «Ромашка», про которую все уже позабыли.       Она утвердительно кивнула. Надюша взяла конфету, аккуратно развернула, положила под губу и начала неспеша рассасывать ее, растягивая сие удовольствие. Тишина, нарушаемая только полевыми звуками, легкое дуновение ветерка и бесконечная карта звездного неба, расстилающаяся перед глазами в своей натуральный величине, так, что не видно ни конца, ни края, и все: от правого до левого уголка глаза, и наоборот — впитывало красоту угольно-черного небосвода, усеянного созвездиями, планетами, огоньками ракет и научно-исследовательских станций, пролетающих над Землей и лавирующих в этой большой невесомой луже. Космос завораживал и засасывал в себя, не оставляя желания больше находиться на этой бренной земле, забирал все то, что ты хотел, заставляя думать только о нем, и забирал даже душу, манил, но был так далеко, что можно было заплакать от наивности сего желания и детской беспомощности, можно было протянуть к нему руку, попытаться обхватить одно из созвездий, что есть силы сжать свою ладонь и, затаив дыхание, осознать, что ты поймал воздух — ничего — и что ты не в силах дотронуться до этой неизвестности, находящейся в сотнях, тысячах, миллионов километров от тебя.       Вовчик засопел, словно мальчишка, отправившийся на покой в послеобеденное время в детсаду. Он дышал ни то ртом, ни то носом, и потому не храпел, как мишка оттопырив верхнюю губу вверх и скрестив свои лапки у груди.       Надюша посмотрела на сие невинное создание, вздохнула, улыбнулась, удивляясь наивности вечера, еще раз взглянула на звезды и, слегка повернув голову в сторону своего спящего мужа, аккуратно потянулась к нему и тихо чмокнула его в запавшую щеку. Все еще она держала в руке фантик от конфеты «Ромашка». Поднявшись с пледа и усевшись, она вытянула перед собой обе ладошки и, аккуратно расправив цветастую бумажку, вновь посмотрела на нее и вновь улыбнулась. А что еще могла сделать Надюша? Только улыбнуться, как и всегда, — ее немногочисленный спектр эмоций был всегда ясен и почти никогда не сменялся другими, более сложными и витиеватыми эмоциями. Все-таки она любила своего мужа, и хотя она не знала, почему, зачем и как такое недоразумение случилось, она вполне здраво ограничивалась одним лишь знанием того, что он — ее муж, она — его жена, а значит, они любят друг друга, и по-другому быть попросту не может, ведь так, правда? — а что, бывает по-другому?       Так и закончился их день: поле, усеянное пшеницей, небо, усеянное звездами, ее сердце, усеянное безграничной любовью и милые конфеты «Ромашка», лежащие в бардачке полуживого мопеда.