Я люблю тебя, Ляйсан

Нехарактерная тишина и пустота наполнили коридоры "Главкино", Антон спешно уходил, хотя не хотел этого делать. Дома его не ждали, точнее никто не ждал, а всё из-за того дурацкого случая и загонов и ревности. В приглушенном свете горела полоска света из-под двери гримерки Воли. Он, конечно, человек занятой и трудоголик, но не настолько, чтобы оставаться ночевать здесь до следующей съемки. Тем более дома его ждут – жена, дети – идеальная семья. Едва ли тишина и гнетущее опустение заставили Шастуна тихо постучаться в дверь и заглянуть. Длинное и бессовестно худощавое тело, что невозможно было бы не заметить, глубоко утопло в диване. Антон не сразу опешил, когда тишину разорвало горячное и бессознательное: «Ляйсан, я люблю тебя». Лицо бело, как мел, его знобило до дрожи ресниц, пшеничные волосы в хаосе торчали. Неотвратимо взгляд пал на оголившуюся поясницу, разбитую и налившуюся всеми оттенками пурпура и синевы, бесконечные крест на крест ссадины и длинные полосы тянулись вверх. Антон никогда не видел Павла… Пашу таким. Шастун, едва дыша, присел на корточки перед диваном, слушая надсадные и задушенные выдохи. Ни разу бы не поверил, что сейчас как в бредовом сне рассматривает спину ведущего, обнажившегося больше чем догола, до слабости, что никогда никому не показывает. Его рука осторожно ложится на плечо после очередного надсадного хрипа, того лихорадит кошмарами. Паша вздрагивает всем телом тянет в себя плечо, отозвавшимся болью. Там тоже нет живого места… Паша на секунду смотрит расфокусированным взглядом в упор, не видя Антона, он где-то застрял на границе кошмаров, бывших явью, и явью, ставшей сном. - Лясь, прекрати… Я люблю тебя, - он давится кашлем, а его рука, на которой повис корпус, дрожит. - Паш, это я, - Антон поджимает губы и осторожно, крадучись его рука ныряет под всклоченную челку, примыкая к раскаленному лбу. Паша не слышит его, до дна утоп в смоляную глубину чужих ему чертей, что по любви приютил в голове. Он глухо падает в небытие вновь. Через промчавшееся безвременье его осторожно разбудит тепло руки на плече. Они вздрогнут вместе, один с задавленным стоном, второй от гонимой прочь паники. - Паш, тебе надо выпить жаропонижающее, - совсем тихо и едва твёрдо говорит Антон, присевший на край дивана с кружкой, над которой витиевато клубится пар. Паша, кряхтя и треща, как хворостина, привстает, чтобы упасть спиной на подлокотник дивана. Он расфокусировано собирает паззл из сидящего рядом Антона, лимонного запаха жаропонижающего, полумрака в гримерке и обеспокоенному донельзя взгляду, что, уже догадавшись обо всём сокровенном, сдерживает при себе роившиеся вопросы и тревоги. Антон догадался, как дважды два четыре: почему он здесь, а не дома, где казалось бы должен был бы обнимать красавицу жену и укладывать спать детей, как знает, что на его теле нет живого места, отчего на вороте рубашке, как опавшие хлопья штукатурки лежит тоналка и от чего же так отчаянно срывается никогда не услышанное ей стоп-слово «Ляйсан, я люблю тебя». Антон не понимает совсем отчего же так всё хреново, и в этом непонимании не одинок… - Спасибо, - в голове Паше с трёском и скрипом через вязкую мглу не складывается: почему Антон здесь и с таким трепетом сбивает жар, почему он кусает себя за щеку, когда взгляд запутался в дымке синяков, побивающихся через взмокшую рубашку. - Зачем ты это терпишь? – не выдерживает Антон, когда забирает кружку. Он не психотерапевт, не психолог, чтобы знать, как в такой ситуации вести. Как и не знает делает ли это тот добровольно, когда прогибается ежедневно под той, что явно слишком крепко начиталась "50 оттенков серого", но явно не захотела уступать. Больная женщина, горе в семье. Действительно, зачем он это терпит? Может быть от того, что их семья чертов идеал супружеской верности и любви? Может быть от того, что их развод разрушит эту прекрасную иллюзию? Иллюзию, в которую верят все, кроме него самого, он бы и рад уверовать в это и быть счастливым, как и должно было быть, но не может. Может быть от того, что Роберт и София возненавидят отца, который бросил их мать? Может быть от того, что кроме детей, от него отвернутся все? Он лишится всего и сразу к чему шёл так упорно всю жизнь. - Так надо, - глухо закашливается Паша, он разбит внутри, на сцене он играет того, кем всегда стремился быть. Успешного и самодостаточного примерного семьянина. Так его воспитали и таким его хочет видеть Ляйсан, перекроившего того «гламурного подонка», что в далеком двух тысячи седьмом бросал вызов на телевидении одной шуткой, о ком ходили легенды и его тусовках, полных алкогольного смрада и дури. Антон не хочет давить на едва пришедшего в себя Пашу. Просто Пашу, человека, который может болеть, страдать от истощения и которому не чуждо все человеческое, несмотря на его славу, успех, колкие шутки и все прочее, что делает его Павлом Волей, живущего в зомбоящике. Паша крупно вздрагивает, когда его со всей осторожностью заключают в объятия, будто в противном случае рассыплется в осколки. Костлявая рука дрогнув, ложится на теплую спину, скрепляя объятия, несмотря на потуги в спине. - Паш, твои дети примут тебя любым, – очень тихо у самого уха говорит Антон, - не надо убиваться, чтобы казаться счастливой семьей. - Антош… - выдыхает Паша ему в затылок, - ты сам-то своего отца принял? - Они меня не принимали, их никогда не устраивали мои увлечения, друзья, то, что я играл в КВН. Они хотели, чтобы я был как все и работал менеджером среднего звена – Антон никому никогда не рассказывает о своей семье, не выставляя на всеобщее обозренье свою и их личную жизнь, какими бы они не были, он все равно их любит. Их объятие долгое, ирреальное, в своей нескладности складное и перерастающее в дрёму. В странной геометрии и по несуществующим законам физики они упластовались на маленьком диванчике гримерки Паши. На столе по соседству с косметикой стояла остывшая кружка, куча ватных дисков, на которых крупными мазками пестрели все оттенки бордо, и ворох бумажек от пластырей с котиками.