***
30 июня 2023 г., 16:32
Все мы гении. Но если вы будете судить рыбу по её способности взбираться на дерево, она проживёт всю жизнь, считая себя дурой. Альберт Эйнштейн
— Совершенно необязательно искать злую волшебницу и отдавать ей свой прекрасный голос в обмен на пару человеческих ног! Она смеялась. Смех её, равно как и упомянутый голос, действительно прекрасен. Да всё в ней, пожалуй. Кроме, наверное, излишне бурной фантазии. Однажды, например, ей взбрело в голову признаться, что она — русалка. — Самая настоящая, как в сказках Андерсена, — удивлялась осведомлённости наземных авторов в подводной жизни, указывала на несостыковки. Даже в этом верна себе: неточностей, неверного, прямо противоположного её утверждениям несоизмеримо больше, если ей верить, но даже критика из её уст звучала как похвала. Живая, подвижная. Немного похожа на блескучую весёлую рыбку, что плескались в чистейших прибрежных морских водах. Кожа прохладная. Оттенок кожи прохладный. Волосы, бывало, эдак рукой взметнёт — их взлёт широким мазком напоминает хвост аквариумного вуалехвоста. Немного навыкате, быть может, глаза — по-рыбьи большие, круглые. От формы и размеров всегда будто удивлённый взгляд. Рот довольно большой и, если присмотреться, дать волю фантазии, наверное, похож на рыбий. Немного устало вниз уголки пухлых губ. А нос, напротив, небольшой, аккуратный. Да, безусловно, есть некоторое сходство с основными обитателями декоративных аквариумов. При должном полёте фантазии… Бывало, во дворе, при ярком солнце, всплеснёт рукой, повернёт голову — радужные переливы по коже. Там, где никаких переливов быть не может. На ней обычная футболка, без рисунка и не белая. Старенькие джинсы, слегка великоватые. Ни пояса, ни украшений, ни косметики. Чему переливаться? Поначалу её фантазии нравились. Позже вызывали глухое раздражение. Она улыбалась, отодвигала почти отсутствующую ушную раковину (вот ещё в её внешности — маленькие, исчезающе крошечные ушки), показывала еле заметные шрамы. Всего три за каждым ухом, небольшими аккуратными полудугами одинаково правильной формы: — Это жабры. Они только в воде открываются. Есть ещё под рёбрами — вот тут и здесь. Видишь? — Прекращай выдумывать. Она как малое дитя, честное слово! Не приспособлена к жизни, не самостоятельна, ни на что рациональное в принципе не способна. Когда-то именно это в ней привлекло. Внешность, бесконечное витание в облаках, отстранённый взгляд немного инопланетных глаз и запах. Чёрт дёрнул тогда пригласить её на медленный танец. Нечистая какая-то сила, не иначе! Всегда тщательно разграничивалось личное с общественным, а тут вдруг что-то нашло. Да понятно что: корпоратив в честь дня рождения фирмы плюс лично заключённая сделка, выгодная настолько, что можно не работать до конца года. Чествовали как героя — бесконечные тосты, поздравления, восхваления рабочих качеств, понятно, сопровождающиеся глотком из бокала с шампанским или чего крепче. Как следствие, пусть лёгкий, но перебор по спиртному. Девушка сидела в конце зала ресторана, у аквариума. Одна. Наблюдала за рыбами, иногда дотрагивалась до стекла удивительно тонкими, длинными пальцами. Может, постукивала ногтями, как делают дети, чтобы привлечь внимание обитателей аквариума — трудно сказать. Из-за музыки не было слышно, зато очевидным было отличие от прилагаемых детьми усилий: на прикосновения девушки к стенке аквариума рыбы отзывались. Подплывали и словно разглядывали девушку в ответ. Приоткрывали рты. А она, вот ведь глупое занятие глупого создания, приоткрывала рот, имитируя движения рыб. Тогда бы и насторожиться, но алкоголь и победная эйфория. Девушка заворожила. Её движения были плавными, словно она тоже была в аквариуме: поворот головы, взмах руки. Путь век вниз, медленно, неспешно — прикрылись глаза. Так же — назад. Моргнула. Вопрос, как девушка оказалась на закрытом мероприятии, в снятом фирмой на вечер ресторане, да ещё в столь странном виде, не обеспокоил возникновением. В тот вечер вообще не тревожили сомнения, даже в связи с собственным нетипичным поведением. Например, личные знакомства на глазах коллег, среди которых и начальство, и подчинённые, до того вечера личным кодексом чести считались неприемлемыми. Исключительно вне рабочего времени и пространства, никакого элемента случайности. В дружеских компаниях, при условии наличия двух-трёх общих знакомых. Общение в знакомой компании, выяснение точек соприкосновения. При наличии последних и взаимной симпатии — запланированные свидания. В общем, что нашло в тот вечер, при виде незнакомой девушки, так и не удалось понять. Добро бы сказать, что не бывало корпоративов с выпивкой в кругу коллег или партнёров по работе. Бывало, но всегда железная выдержка и самоконтроль. Возможно, дело было в девушке у аквариума. Она показалась нереальной, какой-то… иноземной. Неземной. Плавные ли движения тому виной, чрезвычайная отзывчивость рыб в аквариуме ресторана? Может, будто изнутри немного подсвеченная кожа? Невероятно белая и в ресторанной полутьме казалось… Наверное, платье девушки было с прозрачными рукавами с нашитыми блестящими пайетками или как они там называются? В любом случае, столик с девушкой за ним, у самого аквариума, оказался ближе всех остальных. Прежде чем успела мелькнуть мысль коллегах, рука протянулась в приглашающем жесте и собственный голос уверенно прозвучал: — Вы позволите? Пришлось ждать чуть не вечность, пока девушка перевела взгляд с аквариума на протянутую руку, с руки — выше по фигуре, до лица. Взгляды встретились. Глаза девушки слишком широко расставлены. Рот уже тогда показался почти пóшло крупным. И рот, и губы. Мелькнула мысль об уколах красоты — была у них на работе пара-тройка жертв… о, поклонниц пластической хирургии и инвазивной косметологии. Никогда. Она даже не красилась. Всё своё, всё натуральное. Не красилась, не пользовалась парфюмерией. Даже шампуни и гели для душа без отдушек, желательно детские. Но в том ресторане о привычках незнакомки ещё ничего не было известно. Запах не забыть. Запах девушки в объятиях, в медленном танце, кружил голову и завораживал. Она пахла морем: прибрежным прибоем, далёким бризом, немного водорослями и даже, как бы странно и страшно не звучало, рыбой. Но не противно, а наоборот. Возможно, ближе всего запах свежайшей корюшки, которой чуть не поклоняются жители Северной столицы. Лёгкой морской свежестью, каким-то нежным овощем — чёрт её знает. Тогда, в ресторане, она положила голову на плечо, буквально на мгновение — запах проник в ноздри, разбудил невесть откуда взявшееся воображение. Танцевала она отменно. Спокойно приняла ведомую роль, чутко следовала за каждым движением. За первым танцем — второй. Третий. Её не хотелось выпускать из рук. — Как тебя зовут? — Линда. Она позволяла себя не отпускать. Согласилась вместе сбежать из ставшего душным ресторана, от любопытных взглядов коллег. Полночи, взявшись за руки, бродили по набережной. Сначала по людной брусчатой мостовой, потом сбежали на пустынный пляж. Прохладный песок. В деловом костюме, в модельных туфлях по песку идти было неудобно. Внезапная находка сбросила лёгкие босоножки, подхватила свободной рукой. В вечернем платье с блёстками, в пол и в босоножках на голую ногу. Ни сумки, ни украшений. Об отсутствии косметики стало известно при первом поцелуе. Прохладные мягкие губы, всё та же доверчивая податливость. В ответных объятиях босоножки стукнулись о пиджак, оставили пыльно-песчаный след на тёмной ткани. Всё с незнакомкой было немного впервые. Нехарактерно прыгать в койку с первой встречной после первой встречи, однако и свидания под луной были не в привычном стиле. До Линды кандидатуры для свиданий рассматривались не менее придирчиво, чем контракты на поставку. За малым не нанимались юристы и детективы. Переход к действиям только после тщательного знакомства. С каждой, кто был ранее, взаимовыгодные отношения. Свидания, мало отличающиеся от деловых встреч. А тут…***
У неё была одна странность. Не одна, конечно: она состояла из странностей, однако эта особенно выделялась. Никогда при людях она не прикасалась к воде. Не купалась ни в бассейне, ни в море, ни в реке. Даже душ или ванну принимала за плотно, наглухо закрытой дверью. — Я могу тебе доказать. — Да что ты как маленькая?! Как же мне осточертели твои бесконечные сказочки, твои идиотские фантазии! Занялась бы чем-то действительно полезным. Действительно полезным было бы заткнуться тогда и молча слушать её сказки. Голос, похожий на шелест прибрежных волн моря. Она умела рассказывать. Уходили повседневные проблемы, забывались заботы, не беспокоили дела. Голос шелестом прибоя и всегда прохладная, слегка влажная кожа. — Ты в любой момент можешь пойти со мной. Я подарю тебе море. Все моря и океаны. — Ты — дочь морского царя? — с усмешкой, невольно втягиваясь в диалог. В прагматичной манере вопросы про экономику и политические течения. Актуальный с точки зрения обеспечения жизнедеятельности вопрос, как дышать под водой человеку. — Это не должно тебя беспокоить. Я умею дышать за двоих. И у нас нет царя. Вся вода на планете принадлежит каждому. В ней достаточно места. Там не надо заниматься тем, что не нравится. Можно просто наслаждаться жизнью. Дурацкие сказки заставляли выходить из себя. Кричать, кажется. Ругать, обзывать, унижать. Всегда односторонне. Она не принимала в ссорах участия. Молчала. Слушала нравоучения. Моргала медленно в своей рыбьей манере. Прощала взрывы негодования. Успокаивала. Снова рассказывала. Даже нет, не рассказывала. Мягко, напевно. То ли баллады, то ли песни. Без ведущей мелодии, разветвлённые, как коралловые заросли на атоллах. Невыносимо красивые, но, как и всё, что она умела-таки делать, совершенно бестолковые. Ни монетизировать её пение… Да у неё даже не получалось петь в караоке! Она вообще не могла петь на людях — ни свои фантастические истории, ни банальные попсовые песенки. Немела в компании. Невозможно было уговорить или как-то заставить — моргала медленно и улыбалась.***
Она не умела ничего. Ни на что не способна, никуда не годна. Ни готовить, ни убраться в доме, ни найти сколь-нибудь приличную работу. С ней бесполезно было разговаривать о закупках и поставках — она не понимала ни слова. Да её обманывали на каждом шагу! Обсчитывали, обвешивали — она приходила домой и жаловалась. Вернее, даже жаловаться она не умела: немного робко подсмеивалась над собой, узнав, что опять попалась на крючок. Всё, что у неё получалось — безудержные фантазии, великолепные в изумительной странности танцы и волшебные песни. Лучше всего она умела ждать и прощать, но кто обращает внимание на такие умения? Её не стало в жизни внезапно. Таким же внезапным было её появление. Однажды вечером в доме не оказалось привычного запаха. За открытой дверью не слышно было приветственного пения. Никто не порхнул пенной нежностью навстречу. В доме пусто, неуютно. Сухо. Поначалу даже обуяла радость — свалилось ярмо с шеи. Можно возвратиться к прежней жизни. Осознание потери накатывало медленно, приливными волнами. Всё чаще терзал вопрос, почему так тоскливо даже шумными дружескими вечерами. На набережной, в самом конце причала долгим взглядом в тёмные воды спокойного моря. Это что же, получается, теперь верит в дурацкую детскую сказку о русалке? Похоже… Губы шептали имя: — Линда… Сколько раз за ночь повторялось имя? Стыдно и больно от беспомощности и бесполезности собственного зова. Она не откликнется. Бессмысленно вглядываться в волны, надеяться хоть мельком увидеть… — Бесполезно. Она бы не ушла, если бы не было измен. Она прощала всё. Крики, ругань, безразличие. Бесконечные командировки и поездки в отпуск без неё. Ждала и прощала — вот что она умела лучше всех. По возвращении домой после первой измены, кажется, она впервые не встретила. — Русалка не превращается в морскую пену, ну что за нелепость! Как можно стать пеной из-за несчастной любви? — она смеялась, и смех её был возмутительно волшебен. Дурачилась, нежилась. Волосы раскиданы по подушке в восхитительном беспорядке. Как бы она ни раздражала временами, всё же она была прекрасна. — Обманутые, мы превращаемся в сирен, сладкоголосых и опасных хищниц. Хочешь, я расскажу тебе о них? Смеялась. Она часто смеялась. Её пение, её смех, разговоры, голос разновременно, в зависимости от настроения, были похожи на шёпот ласковых волн спокойного ночного моря, на журчание ручейка в роще, на шум водопада в отдалении. Все ассоциации, что она вызывала, были связаны с водой. Журчала, струилась, переливалась, сверкающе бликовала. Сливалась, вливалась, растворяла. Кружила в водовороте, затягивала в омут. — Ваши сказочники, летописцы и историки — впрочем, все они суть одно и то же — всё понапутали. Ну какая сиренам необходимость менять рацион с привычных даров моря на жёстких и невкусных моряков? — Ты так говоришь, как будто пробовала моряков. — Ой, а не надо было? — Опять твои дурацкие шуточки? Только и осталось приходить на дальний край городского причала, прямо в дорогом брючном деловом костюме садиться на бетон. Свешивать ноги, скрючиваться в три погибели. Вглядываясь в воду: — Линда… Каждый чёртов вечер после работы сидеть, сгорбившись, до первых рассветных лучей. Кряхтя, разгибать спину, распрямляться, с трудом вытягивать на причал затёкшие ноги. Идти к машине, ехать в пустой дом. Механически принять душ, переодеться, ехать на работу. Вместо заключённых соглашений, месячных и квартальных планов, статистики продаж весь стол завален литературой о русалках. От детских красочных сказок до псевдонаучного бреда. Первое время после осознания потери проведено в лихорадочных поисках хоть мизерной зацепки. Как вызвать на берег, как поймать. Чем приманивать. Самая бесполезная трата времени за всю распланированную жизнь. Больше нет попыток найти крупицы достоверной информации в нагромождениях вымысла. В тишине кабинета, тупо уставившись в одну точку. Воспоминания. Теперь-то верит в каждое слово наивных детских сказок. Поздно. — Странное название: русалки. Почему русалка? — А как бы ты назвала? — Я? Никак. У нас уже есть название. В тот день, когда не встретила в первый раз, были злость на себя и усталость. Возвращение из провальной командировки. Переговоры с предполагаемым партнёром провалились с треском. Неправильно рассчитанная стратегия, расставлены не те приоритеты. Не помогло кувыркание в постели с замглавы фирмы-предполагаемого партнёра. Да, и такими методами достигались цели. Если можно использовать мозг, почему под запретом остальные части тела? Видимо, любовница на одну ночь придерживалась аналогичных взглядов: если можно отыметь мозг… далее — по тексту. Откуда Линда узнала? Кто ей донёс? Когда успели? Да и кому это надо? Она не общалась ни с кем с работы, общих друзей у них не было. Не плакала, не устраивала сцен. Спокойно полулежала на тахте и слушала оправдания. Кивала и даже слегка улыбалась. Рука на подголовнике-подлокотнике. Кисть свободно свешивалась. Пальцы шевелились, словно она в лодке и опустила руку в воду. Будто струйки, блестящие в лунном свете, между пальцами. Как видение тончайшие плавники-перепонки там же, нежнейшей вуалью. Или просто ткань рукава? Оправдание за своё поведение перед женщиной впервые в жизни. Ну и денёк выдался! Сначала у начальства на ковре отчёт о провале переговоров, позже — дома. Начальнику не скажешь, что, похоже, дело не в профессионализме или его отсутствии. Личное. Линде, как надоедливому ребёнку, с усталым раздражением объяснялось, что встретились с бывшей, что-то между ними вспыхнуло. Длительная командировка, изматывающие переговоры. Бывшая восхитительна: деловая, решительная. Говорят на одном языке. Так получилось. В конце концов, они свободные люди и ничем друг другу не обязаны. За единственную ошибку достаточно наказаний. В самолёте проведён анализ: бывшая отыгралась за не очень красивое расставание. Отымела во всех смыслах на отлично. Действительно хороша, ничего не скажешь. — Пустое. Давай спать. Если б тогда знать! Если бы суметь понять! Много позже, осознав потерю, не пришлось бы застыть у прилавка с живой рыбой в супермаркете. Точно так же в тех сумерках шевелились пальцы. Глаза не моргали, а рот то и дело приоткрывался. Она заглатывала воздух рыбой, выброшенной на берег. Она задыхалась от боли и не умела пожаловаться. В ней в тот поздний вечер что-то умирало. Она умирала. Она больше не улыбалась. Перестала рассказывать красивые сказки. Перестала звать на дно мирового океана. Нет, не отказывала, если слышала просьбу. Однако из песен-рассказов исчезла воздушная лёгкость. Растворилась напевность. Они стали грустными, мрачноватыми, похожими на статистические сводки: — Нас считают плодом воображения во всём Сопряжении. Чья-то фантазия, воплотившаяся в реальность, потому что слишком прекрасна, чтобы оставаться всего лишь вымыслом. У нас есть только магия и красота. Мы всего и умеем — плавать, танцевать и петь. Выходим на сушу из любопытства. Нам здесь ничего не нужно. Мы здесь ни к чему непригодны. Бесполезная бессмысленная сказка. Ихтеохомини — беспечный никчёмный народ. С работы — домой. Принять душ, всё чаще пропущенный ужин. Лечь в одинокую постель, смотреть в темноту в ожидании сна. За занавесками в тёмном проёме окна сверкают первые звёзды. Одна из створок всегда приоткрыта. Тончайшие занавески струятся бесшумным водопадом. От потолка в пол. Едва ли не единственное, что осталось. Напоминанием. Воспоминанием. До появления Линды на всех окнах в доме стояли функциональные жалюзи. Между стёкол, чтобы минимизировать количество пыли. — Смотри, какую красоту нам прислали Ткачи! Очень ценный подарок. Их ткани никогда не намокают, на них не садится пыль. Они веками остаются в первозданном виде. Позволь, я повешу? Пожалуйста! Она в тот день вернулась несколько позже. Сильнее пахла морем, влажные волосы. В новом платье, тоже влажном. Оживлённая, радостная. Платье облегало, будто водой обволакивало. И свёрток в руках был влажным. А ткани в свёртке, напротив, влажными не были. Выпущенные из бумаги, будто прибавили в объёме. Сверкали на кухонном столе кучей драгоценных камней. Вешали вместе. Вместе смеялись над неловкостью Линды — то и дело оступалась, чуть не падала со стремянки. Доверчиво смеялась, пойманная уверенными руками. Не уворачивалась от поцелуев. Была текуче мягкой, податливой. Первый месяц жизни вместе. Было ещё умение удивляться её волшебности. Ничего от неё не требовать, просто видеть рядом. Такой же, как в первый день встречи. Зачем вдруг появилось желание перекраивать по своему образу и подобию? Словно в ответ на невысказанный вопрос занавески взметнуться дуновением грусти. Опадут. Узоры на них похожи на пенные гребни при шторме. В лунном свете слегка мерцают. В переливах на ветру слышится шелест волн. Несмотря на предыдущую бессонную ночь заснуть не получится. Придётся сесть, потереть лицо с тоскливым вздохом. Накинут плед на плечи, отдёрнуты занавески. Прямо через широкое окно шагнёт на террасу. При покупке дома учитывался и превосходный вид из окна спальни на океан, отмеченный риэлтором. Хотя, по большому счёту, вид из окон был безразличен — в спальне предполагалось спать. Линда вид из этого окна обожала. Они передвинули кровать, чтобы лучше было видно. Она всё равно срывалась, подолгу стояла у самого окна. Обнажённое тело обливал лунный свет, обвивали занавески, усиливали магический эффект. — Слышишь? Поют. — Твои родственники в океане? Она не обращала внимания на сарказм. Кивала, улыбалась. Песня лилась без мелодий, без слов. Губы не двигались. Лунную дорожку в океане после перестановки было видно с кровати. Лунный и звёздный свет отражался в глазах, неожиданно золотистых. Путался в занавесках и в волосах. Чудилось странное: вместо ног — сверкающий рыбий хвост, волосы словно в воде. Сразу под грудью, когда набирает воздуха, тонкие рёбра будто наружу. Под ними — нежные бахромки. Если руки участвовали в песне — между пальцами, вдоль от запястья к плечу нежнейшими крыльями или плавниками полупрозрачные образования. — Ночь — почти вода. Очень трудно избежать преображения. Странное объяснение. Чудесные метаморфозы. Вся — чудо и волшебство. Это и раздражало больше всего. Не бывает ни чудес, ни волшебства, ни русалок. Цифры, графики, статистика, удачно заключённые контракты — вот чудеса современного мира. Связи, деньги и власть — три кита деловой магии. Долго не выдерживает. Смотрит вдаль, на океан. Кажется, слышит похожую песню. Врывается в спальню, путается в занавесках, срывает плед, быстро одевается. Ни спать, ни есть, ни работать больше не хочется. Не привлекают женщины с общими интересами. Вернуть бы ту единственную, что пела в лунном свете волшебные песни. Опять приедет на набережную. Небрежно бросит машину, почти побежит к пирсу. — Линда… Нет прощения. Никогда не услышит в ответ своё имя. Сладкоголосым сиренам неведома любовь. Они не приходят на зов. — Бесполезно. Она бы не ушла, если бы не было измен. В тот роковой день её удалось догнать лишь у океана. На этом самом пирсе, на самом его краю. Утомили бесконечные сказки, дурацкие песни и фантазии. Детские истерики. Хотелось чего-то приземлённого, привычного. Была уверенность: даже если Линда узнает, никуда не денется. Куда ей деваться, бездумно-беспечной? Терять её почему-то не хотелось. Любовь ли? Некогда мыслить такими категориями. Всегда была чужда сентиментальность. — Ну да! Да! Да! Да что в этом такого, в конце-то концов? Прекращай трагедию, поехали домой. — Вы и вправду слепы и глухи, люди без магии. Странные. Вы не готовы принять чудо, даже если оно само падает к вам в руки. Мне с тобой больше не интересно. Получай свою свободу. Можешь и дальше заниматься своими делами. Голос другой. Ни следа нежности. Глаза другие. В них не осталось удивительного сочетания прохлады и тепла — безграничие безразличия мирового океана. Глубже оттенок серебра развевающихся на ветру волос. На коже рук от середины предплечий не блёстки и не пайетки — чешуя. Плавники и тончайшие перепонки между пальцами. Платье по позвоночнику дыбится, трескается — тоже плавник, крупнее и жёстче. Она вдыхает полной грудью — платье опадает к ногам… к хвосту? Она нырнула в воду, ударила хвостом. Сразу ушла в глубину. В русалок больше не требовалось верить — было знание, подтверждённое собственными глазами. — Линда! С тех пор каждую ночь проводит на пирсе. В одиночестве или в компании старого рыбака. Когда-то, в особенно сильном приступе отчаяния, рыбаку было рассказано. Старик не стал крутить пальцем у виска, не обвинял в сумасшествии. — Были измены. И диагноз, и приговор. В глазах рыбака — отражение отчаяния потери. Бутылка в просоленных океаном руках разделена на двоих из одного горла до рассвета. — Вон тот баркас продаётся. Только это бесполезно — сирены не прощают. Никогда. Пена на гребнях волн — всё, что тебе осталось. Вот и объяснилась неточность в сказке Андерсена. Рыбак рассказал историю молодого учёного, подающего надежды океанолога. Свою ихтиохомини он встретил на берегу океана. Был амбициозен, хорош собой, пользовался успехом у женщин, в сказки не верил с глубокого детства. Потерял таким же образом. Рвал на себе волосы, звал, искал. Забросил работу, оставил все научные изыскания. Продал всё, что у него было, купил рыбацкий баркас. От былого научного скепсиса остались зыбкие воспоминания. Он готов был поверить в любое чудо. Поздно. Свою потерю он так и не встретил, однако в далёкой стране, самой огромной на этой планете, у отдалённого островка рядом с городом на побережье, познакомился с очень похожей. Она плескалась в прибрежных водах в истинном виде, безмятежная и счастливая. Её избранник оказался умнее подающего надежды учёного. Девушка вышла на сушу и, в ожидании мужа, поведала об особенностях своего народа.***
Старый рыбак ушёл под утро, забрав последнюю надежду. Океан дышал утренней свежестью, переливался красками. Нёс на гребнях волн пену, прекрасную, как песни без слов, что пела Линда. Блики восходящего солнца по неспокойной воде, как переливы чешуек на нежной коже. Отражение золотистого в серебре напоминало глаза и волосы. Забыть невозможно. Внутри разрастется тоска по потерянному. В тот же день роскошный дом на побережье выставлен на продажу, а на столе начальника — заявление об увольнении. Куплен старый рыбацкий баркас, найден старик-рыбак: — Дадите пару уроков, как управлять этой штукой? Можно было бы купить комфортабельный катер. Яхту, возможно. Пустая трата времени и денег. Рыбак на просьбу грустно улыбнулся и кивнул. Пошёл дальше: — Хочешь, могу составить тебе компанию. В одиночку в океане несладко, уж поверь старику. Да и вдруг тебе посчастливится больше. Ихтиохомини или русалки, как принято называть их в Испорченном мире. Так же принято в них не верить, считать их вымыслом, плодом воображения изголодавшихся по женщинам моряков в дальних плаваниях. Ростом с человека, видом даже в океане напоминают — на суше и вовсе неотличимы. Амфибии, то есть двоякодышащие. Есть и лёгкие, и жабры. В зависимости от среды обитания подключается необходимый способ дыхания. Старик показывал свои старые записи, напоминающие методичку по новому виду. Описание внешности, внутреннего строения — сплошь анатомия и физиология, без намёка на магию. — Таких, обманутых человеком, они называют сиренами. Сирены холодны и безучастны, не знают никаких чувств, включая жалость. Не прощают ошибок. — Только женщины? — Почему же? Думаешь, мужчинам не изменяют? Разговоры о личном чаще всего велись при свете луны. Немногословные. Каждый думал о своём сокровенном. Лодка монотонно покачивалась на волнах. Иногда казалось, вдали слышится бессловесное пение. Тогда они заводили баркас и шли на звук, воображаемый или реальный. Океан изменчив и коварен. Очень нечасто настроен дружелюбно к маленьким рыбацким баркасам, особенно к столь безрассудным, уходящим далеко от берега в любую погоду в поисках ихтиохомини. Обломки старого рыбацкого баркаса прибило к берегу маленького острова у города на побережье рано утром. На одном серебристой краской выведено «Линда». Тел потерпевших крушение рыбаков так никто и не нашёл.
