соединенные закатом

Убаюкивающий шум. Тишину разбивают лишь волны, с монотонной периодичностью касаясь голых ступней. Продрогшее тело, покрытое мурашками и липким чувством собственной беспомощности, окутывает стремительной усталостью. Сами волны прибивают, впечатывают в тело осознание безвыходности. Не из этой ситуации, не из этого человека.  Чувства, обреченные на тишину, мертвый покой и стража, который ни за что не выпустит их наружу. Зубы стискиваются до боли в челюсти, пронзающей голову сквозными иглами. Ни крови, ни воплей, только лишь измученные черты лица и осунувшаяся мимика, серее самых густых маслянистых красок, передающих лишь тоску, боль и обреченность.  Мазками на холстах оставляют следы блеклой краски, а Чонгуку хочется разорвать натянутую ткань и выкинуть деревянную раму, чтобы никогда не видеть картину, которую он рисует собственными руками. Теми, которые никогда не касались человека, лишь от мыслей о котором сердце выкручивает тумблер на максимум и выполняет работу за нескольких человек одновременно. Образы в голове всплывают яркими картинками, показывая Чонгуку, что человек, о которого он уже четыре года подряд стачивает глаза, вымазывает все сознание его фигурой, движениями, словами, что звучат не в адрес Чонгука, так и останется лишь образом и результатом умелого воображения. Все остается внутри и никогда не будет спроецировано на холст жизни, потому что Чон Чонгук не художник вовсе, его чувства — не краски, далеко нет, а человек, чьими портретами ему хочется украсить все стены в доме, никогда в жизни не обратит на него внимания. Потому что жизнь — это не картина, измазанная маслом, а Чонгук все еще не держит кисточки в руках, только лишь воображение, одиночество и тишина — спутники его вечеров.  Каждый день в это время, продиктованное ему где-то на подсознательном уровне обстоятельствами или законами жизни с того момента, как он принял правила игры с одним участником, Чонгук отпускает себя. Мокрый воздух лижет лицо, смешивая соленые морские капли с не менее сырыми на щеках, что стекают в одну реку, стремительным бурным потоком рвущуюся вниз по щеке. Иногда правой, а иногда левой, значения не имеет. Она всегда горячая, холодящая сердце и отрезвляющая рассудок. Солнце садится, а вместе с ним в Чонгуке всплеском вырываются эмоции.  Солнце селится у него внутри, обдавая жаром каждый орган, сжигая до уродливых угольков, подрывающихся вверх по пищеводу. Чаще всего они оседают в горле, обугливая его изнутри. В такие моменты руки становятся лучшими глушителями рвущейся из недр боли.  Слезы катятся по щекам, сумерки проглатывают одинокую фигуру на неизменном месте, вдали от всех почему-то решивших, что провожать закат у моря — это романтично.  Чонгук бы рассказал, сколько боли эти закаты заставили проглотить и как жарко с ними внутри переживать ночь за ночью и проглатывать угли, не давая крикам вырваться наружу. Никому нельзя знать, что испытывает человек, рисующий образы у себя в голове. Образы того, кто никогда не будет смотреть, слушать, а тем более касаться. Образы того, кто ненавидит всем сердцем его, Чонгука, чье сердце так пылко любит эту ненависть в ответ.  Чонгук бы рассказал, сколько раз он видел здесь пары со сцепленными в замок руками, шелестящим смехом наперебой друг другу, заглушающим шум волн. У Чонгука нет такого аккомпанемента из уст, которых до онемения и затуманенного рассудка хочется хотя бы коснуться подушечками пальцев.  Никто не позволит, потому что даже слово в ответ не дают проронить.  Потому что они больше, чем незнакомцы, и куда меньше, чем друзья.  Чонгук бы рассказал, как сильно замерзают ноги, охлаждая тело градус за градусом. Изощренная пытка, придуманная им самим. Тело отчаянно просится покинуть холодный берег, а сердце так и тянется в объятия того, кто никогда обнять и не подумает.  На лице того, чье сердце наверняка заменяет каменная глыба, осколок древней породы, никому не принадлежащий, у которого никогда не бывает ответной заинтересованности, эмоций, именуемых положительным ключом развития событий. Ни разу за все четыре года, что Чон Чонгук любит Ким Тэхёна, второй не ослабил хватку на шее невидимым жгутом. А у Чонгука легкие выжигает закат, стараясь выпалить все дотла в теле, давно нуждающемся в перерождении. Оно слабое, беззащитное и тянущееся к тому, кто точно его не примет. Ни под дулом пистолета, ни под прямой угрозой истребления человечества.  Когда Солнце окончательно проглатывает горизонт, у Чонгука в груди жар расползается и угли начинают светиться ярко-оранжевым, вплоть до красных проблесков чистого безумия. В этот самый момент каждый день Чонгук осознает, насколько сильно ему не повезло. Как многое можно было изменить, не попасть в ловушку липких нитей, что неосознанно рассыпал Ким Тэхён так давно и так безрассудно. Если бы знал, ни за что не пошел бы в актовый зал. Чонгук больше туда ни ногой. Никогда телом, всегда сердцем. Потому что там остался человек, которому оно принадлежит.  Ненужный орган в холодных руках с длинными пальцами, между которых Тэхён иногда держит сигарету. Всегда короткие затяжки, еще короче — взгляды в сторону Чонгука, измерение длительности их разговоров еще не придумали. Чонгуку всегда невыносимо мало голоса Тэхёна, но вопреки этому невыносимо много слов, что каждый раз все больнее впиваются в кожу острыми лезвиями, которые не хочется вынимать. Они из его рта, там производство кипит.  Во рту — острые металлические пластинки, полосующие тело человека, готового многое отдать, лишь бы эти лезвия стали тупыми металлическими полосками, непригодными для использования. В руках — сердце Чонгука, незамеченное, брошенное, неинтересующее. Внутри — тонны смоляной ненависти. Все кипит заводом день и ночь, отдавая свой неизменно лучший продукт Чонгуку в индивидуальном порядке самим владельцем.  Чистая ненависть — чувство Ким Тэхёна, его марка, качественный продукт. Преданная любовь — чувство Чон Чонгука, о котором не услышит никто, кроме моря.  — Ненавижу его почти также сильно, как люблю. Второе выигрывает у первого, как и всегда. Ничего нового, мое шумное море, я все еще в нем с головой, а в тебя боюсь окунуться даже по лодыжки. Не дурак ли?  Волна пеной разбивается прямо перед носками Чонгука. Белые пузырьки лопаются на пальцах ног, а Чонгук чувствует, как в горле начинает выжигать знакомым огнем. Солнце все еще жжет внутренности. Нужно лишь подождать немного. Затолкать поглубже его улыбку, спрятать от бурного воображения. Чтобы не так сильно выпаливало легкие, сердце и ребра. Слишком ярко, горячо и так сильно любимо.  Море, в котором Чонгук готов тонуть изо дня в день.  Просто переждать, как всегда. Море проглотит, пустит по цепи водоворотов и выплюнет, как и всегда, на холодный берег.  Переждать шторм гораздо легче, чем катаклизм в сердце, именуемый самым великим чувством из всех существующих.  Любить больно, шумно, а еще солено. Слезы только такие на вкус, а Чонгук их слизывает с увлажнившихся губ, чтобы сжать до боли, отрезвляющей разум, что снова начнет крутить одну и ту же пластинку, как только Солнце будет проглочено горизонтом и затолкано ему внутрь, чтобы сжечь. Его традиция, не нарушавшаяся вот уже четыре года подряд.

••

Пустой университет, еще пару часов назад наполненный звуками переговоров, споров, решений проблем и сплетнями, слетающими с губ студентов легкими толчками. Дальний подоконник возле кабинета физики и астрономии — любимое место, где мало ходят студенты, редко посещают учителя, которые не привлечены к этим двум точным наукам. Чонгуку подходит идеально. Он не одиночка, у него есть несколько друзей со своими шутками, общими планами и поддержкой. Он просто любит думать. Рисовать в голове картинки того, как в один день актовый зал пустит единственного зрителя, который будет наблюдать за единственным музыкантом на сцене.  Пальцы по клавишам мягкими движениями, плавными гребнями волн, шумом прибоя опускаются на лакированную поверхность небольших посредников между человеком и тем прекрасным, что заставляет затаить всякий раз дыхание. Ким Тэхён, а перед ним черный, как смола, рояль. Его волосы сливаются с фоном и деревом, выкрашенным в тон. Всего один раз, а воспоминания настолько яркие, что чувство, будто Чонгук видел это вчера, а не четыре года назад.  Ноты расползаются по воздуху, облаченному в тишину и мягкие лучи закатного солнца, что едва пробиваются сквозь плотно опущенные жалюзи. Ни души вокруг, лишь одна единственная. Недоступная, чужая и закрытая. Ким Тэхён сидит неподвижно, и лишь руки виртуозно взмахивают над клавишами, расползаясь длинными фалангами, как волны по горячему песку на побережье, по клавишам. Пеной оседают, создавая свой неповторимый звук, что бризом впечатывается в барабанную перепонку Чонгука.  Он стоит такой же немой статуей и не может оторвать взгляд от рук Тэхёна, так сильно увлеченного игрой. Созданием шума, который станет позже для Чонгука похоронным маршем его изнывающего сердца. Каждый раз вспоминая, как Тэхён смотрел перед собой, будто видя в воздухе нужные нотные тетради, страницу за страницей которых переворачивает поток солнечных лучей. Это был последний закат, который Чонгук встретил с целым сердцем, без соленых потопов внутри, а лишь со штилем, ласкающим каждый отсек. В тот самый день Ким Тэхён осел прямо в груди мягким гребнем широкой волны, не разрушительной, не смертельной, не колкой, как все его слова после в адрес Чонгука. Он смотрел вперед, а Чонгук — только на него, располагая Тэхёна в груди, прямо в сердце.  Всего один короткий звучный выдох, поставивший точку в так и не начатой истории, не созданном воспоминании, оборвавший любой поток событий, который так и не произошел. Миндалевидные глаза приобрели форму лезвий и первый раз полоснули Чонгука.  — Чего уставился? — чтобы не смотрел больше никогда в упор. Об этом ему скажут месяцами позже, а пока что Чонгук опускает взгляд и сжимает кулаки. Не в защитном жесте, просто отчего-то грудь сжали огненным дротом, оставляя после себя кровоточащие раны. Всего два слова, определившие роль Чонгука в жизни Тэхёна. Враг. Чонгук им был просто очарован. Тем, что Тэхён создавал так плавно и непринужденно, а потом оборвал так резко, что звук растворился в воздухе шаровой молнией. Пустил разряд прямо по телу Чонгука, наделяя его способностью.  Проглатывать закаты, чтобы каждый раз разжигать костры внутри и гасить их жар ладонью. Оно должно остаться там, потому что пожары, которые горят у Чонгука внутри, лишь сигналы. Проблема в том, что эти сигналы никому не нужны, их видеть не хотят. Тот единственный, для кого они так ярко выпускают языки пламени, облизывая вечерний воздух, не смотрит никогда. Больше ни разу в упор, что и сам запретил. — Выйди, — даже вопреки антарктическим холодам в голосе, Чонгук не спешит покинуть актовый зал. Потерял функцию двигаться, отдав все привилегии слуху и зрению. За эти короткие минуты, что он наблюдал за игрой Ким Тэхёна на рояле, он смог понять, насколько красив человек перед ним.  — Ты оглох? Или от природы такой, — а вот тут он скажет то, что никогда правдой не было, потому что по-другому называется, — тупой.  Открытый, Ким Тэхён. Добрый. И влюбившийся с первого взгляда, с первой ноты, родившейся из-под твоих пальцев.  Или все-таки дурак, наверное. Потому что за эти несколько минут успел стать ненавистным для того, для кого хотелось бы быть любимым вопреки всему.  — Ты ничего не видел, не слышал и вообще сюда не приходил. Уяснил?  Сил хватает лишь на заторможенный кивок и безусловный рефлекс. Чонгук проглатывает первый свой закат в день, когда почувствовал, как морские волны ласкали его слух, а потом и сердце. В этот день Чонгуку впервые больно от углей, оседающих на стенках горла.  — Проваливай. Сглотнуть. Развернуться. Уйти. Скрыться. Зажать рот рукой. Замолчать. Успокоить разбушевавшиеся волны внутри.  Признать, что сглупил. Нельзя было так просто впускать Солнце внутрь себя. У него поверхность нагревается до миллионов градусов по Цельсию, испепеляя все за считанные мгновения. И только сердце Чонгука, как исключение в каком-то несмешном эксперименте, не сгорает, а только воспламеняется, обдавая жаром и запредельными температурами все тело.  Каждый закат — маленькая смерть. Чонгук готов проглотить каждое закатное Солнце, если в конце сможет разделить теплые лучи с человеком, влюбиться в которого ему так не повезло. Как же жаль, что это невозможно. Ненавидеть того, кого так сильно любишь.

••

Одна и та же дорога домой, заслушанный до дыр плейлист, на повторе заглушающий слишком громкие мысли каждый раз, когда Чонгук остается один на один с собой. Глаза рассматривают асфальт, а в голове начинает серым шумом расползаться звук от трека, который, кажется, восемнадцатый по счету в этом плейлисте. В небе ни единого намека на хорошую погоду, лишь грозовые тучи, старающиеся удержать в себе поток холодного ливня, что вот-вот обрушится на Чонгука и еще пару людей, идущих по этому переулку. Самая дальняя дорога домой, почти вокруг трех районов и совсем не по пути, но наушники привыкли проигрывать четкий список треков, запланированных на каждый день, чтобы загнать Чонгука еще глубже в себя.  Это уже традиция, почти такая же, как и пустая береговая линия с единственным человеком, смотрящим вдаль. На Солнце, закатывающееся за горизонт, падающее прямо на дно желудка Чонгука, чтобы выжечь своей температурой.   — Смотреть на дорогу не пробовал? — Тэхён.  Его голос — Солнце, плескающееся в красках предзакатного неба. Способное согреть и выпалить за миг. Только он может решить какой из двух вариантов предоставить человеку напротив. Чонгуку всегда достается второй. Без исключений, права на ошибку, сносок и любых других «но». Каждый раз испепелит дотла, а Чонгук на следующий день снова поддастся безусловному рефлексу — проглотит.  У него потому что выработан еще один рефлекс — безусловный, неоспоримый, постоянный — любить Ким Тэхёна, — в его ДНК, по нервным клеткам клеймом, на каждой хромосоме четким текстом.  Любить. Ким Тэхёна. Человека, который ненавидит за сам факт существования Чонгука, потому что больше не за что.  Высшая степень наказания. Самое огромное упущение, совершенное в ходе проведения эксперимента.  Вид штормовых волн, ранее неизведанных, неподвластных объяснению ни одним живым существом.  Его стихия. Его буйство. Его первая любовь.  — Может тебе к доктору сходить, провериться? Ты реально какой-то странный, — толчок в плечо, и Чонгука волной откатывает. Холодной, глубокой и отрезвляющей. Внутри эта волна пытается погасить Солнце.  Но никогда такого не произойдет. Никогда волна негатива не смоет те жаркие лучи внутри Чонгука, поселившиеся там четыре года назад. Лучи, рожденные его улыбкой, взглядом вперед, считывающим ноты из несуществующих строк, и пальцами, оседающими шумом пены на клавишах рояля. В тот день Ким Тэхён обрел образ жаркого шара, который Чонгук глотает каждый день на закате, а слова, защитной реакцией вырывающиеся из его рта, стали волнами. Жаль, что разрушительными, а не мерно скользящими по теплому песку берега.  — Теперь так влюбленных называют? Странными…  Чонгуку, наверное, никогда не понять, за что его ненавидят, за что каждый раз награждают презрением, желчью и колкими словами в ответ на молчание. Ему никогда не разубедить свое сердце в том, что его не полюбят.  Ни через день, ни через месяц, ни через год. И следующий закат он снова будет проводить в одиночестве, зажимая покрепче рот ладонью, чтобы не выпустить угли в виде истошных воплей о несправедливости и невзаимной любви.   

••

В один из холодных летних дней Чонгук не замечает, как замерзают его руки, кожа раз за разом покрывается огромными мурашками, неприятно стягивающими кожу. Он долго топчется на месте, бросая взгляды на настенные часы. Через сорок восемь минут закат. Ему до пляжа медленным шагом четыре песни из заслушанного до дыр плейлиста — почти двадцать минут. Он успевает, но отчего-то хочет еще помедлить. Никогда ранее не испытывал острой нужды подождать. А еще тянет не на привычное место, а на обратную сторону пляжа, где нет выхода к морю, а лишь два высоких холма с обрывистым краем.  Землю отточили небольшие волны, иногда переходящие в слабое буйство стихии. Штормы — редкое явление для их города, а если и бывают, то баллы у них достигают отметки не выше пяти. Стабильно устойчивые холмы справляются с давлением. Чонгук не справляется со своими ногами, что так и подгибаются с каждым новым шагом все больше и больше. Ему пора идти, а тело той же стороной магнита отталкивает от холмов, притягивая ближе к полюбившемуся месту.  Короткая трава с россыпью мелких белых полевых цветов, шум моря, оседающие на лице маленькие капли соленой воды, а еще ветер, путающий прямые пряди волос. Он натягивает рукава худи на пальцы, пытаясь согреть тело перед незаменимой частью дня — его завершением, пылающей трапезой бурлящей любви. Его Солнце должно отдыхать в привычном месте. Где-то на стыке третьего и шестого ребра, охраняемое грудной клеткой и шумом пены созданной длинными пальцами его рук, все еще четко отпечатанных в памяти. В глаза приятно сыплются приглушенные краски вечера, а небо начинает переливаться красно-фиолетовыми оттенками невзаимных чувств. Символ его, Чонгука, нескончаемого шепота в пустоту, признаний, которые никогда не услышат уши адресата.  Трава холодная и слегка влажная, но Чонгук все равно в привычном движении сцепляет колени вместе и обхватывает себя под ними руками, соединяя пальцы в замок. Кладет подбородок на острые коленные чашечки и насыщает радужку сегодняшним прошедшим днем. Море отпускает своих шумных детей на берег, оставляя за собой мокрые следы, что служат напоминанием о том, что здесь были они — волны.  Сквозь толстое полотно туч пробиваются тонкие лучи Солнца. Рвутся на законное место ночевки, не любят засыпать за линией стыка моря и неба, им там не нравится. Слишком темно и холодно, а у Чонгука внутри — привычно, тепло и можно творить хаос, к которому так привыкли солнечные лучи. Они там могут облизывать, припекать и щекотать кости, дробя некоторые вдребезги, чтобы хозяин почувствовал, что они все еще внутри, все еще балуются и напоминают о том, что Чонгук все еще безумно влюблен.  Рядом слышится шорох, но Чонгук не обращает внимания, думая, что это маленький зверек, спешащий домой, дабы не попасть под завесу дождя, который вот-вот обрушится на землю, море и начинающего глотать закатное Солнце человека. Ветер становится сильнее, будто предупреждает, что нужно убираться прочь с холма. Внутри все еще бьет в набат мысль — убежать прочь, к любимому месту, где Чонгук сможет, как и всегда, спрятаться за огромным булыжником, отгораживая себя от мира. Его традиция не терпит посторонних, не разыграется в полной мере. Лишь пощекочет внутренности, не обуглит. Кто-то невидимыми лапами тянет его голову вбок. Снова магнит, снова прибойная волна, а еще жар, заползающий через глаза прямо по сосудам тела.  — Я сейчас ухожу, — первое, что выпаливает Чонгук, спешно начиная подниматься с холодной травы.  Он сгребает себя в охапку, сердце неумолимо громыхает, но он просит его не вырываться из груди. Остаться там пылать дальше, собирать жар от закатов, впитывать и разносить по телу. Не позволять волнам слов Тэхёна затопить то, что стало привычкой, традицией, укоренившимся концом каждого дня. — Останься, Чонгук.  «Останься» не звучит, как «уйди». Все буквы разные. Начиная от количества и заканчивая наличием букв в каждом слове. Ни единого совпадения. Совершенно другая стихия.  Его новый катаклизм. — Мне стоит кое о чем тебе сказать. Давно стоило.  Много слов, еще больше — ударов сердца в минуту. Кажется, даже в секунду. Это ненормально. Слишком быстро, слишком громко. Оно буквально выбивает весь воздух из легких. Становится нечем дышать, но тело, давшее сбой по всем системам жизнеобеспечения, впитывает каждое мгновение. Соглашается, смиряется, опуская голову, и оседает закатными лучами Солнца на траву, чтобы выслушать.  Страх сдавливает каждую клетку в теле, и те вот-вот разорвутся, превратив Чонгука в липкую массу бурлящего вещества.  — Прости.  Мозг обожгло окончательно? Это та конечная стадия расщепления белков в теле? Чонгук бредит, и это вообще не похоже на сон. Краски ощущений смешиваются с небесными, где тучи выпускают Солнце наружу. Все становится еще более нереальным. — За каждое слово, каждый поступок. Ты… Вряд ли сможешь, потому что такого не прощают, но… Ты… — Прощают, — вырывается раньше, чем окрашивается в нужные тона. Хотелось твердо, с некой злобой и железным привкусом, а получилось сдавшимся полушепотом, растворившемся в сумерках. — Любимым прощают многое.  Не тот план. Чонгук же не должен признаваться вслух, не тогда, когда рядом есть еще люди. Это не по правилам, он нарушает каждое им же придуманное и выполняемое до сих пор. — Ты не можешь… — Да, ты прав, Тэхён. Не могу, но люблю. Откуда смелость? Это так момент влияет? Или краски сгущаются, как и воздух, заставляя дышать чаще? А может, не это служит ошибкой в заученных на память традициях? Может, все дело в человеке? В Тэхёне?  Он сейчас ведь тоже на холме. Делит закатное Солнце с тем, кого больше всего ненавидит. Тем, кому больше всех хочется признаться, что никогда не.  Слышал кто-нибудь о защитной реакции? Когда трогают что-то слишком личное, когда человек становится свидетелем твоей обнаженной души. Четыре года назад Ким Тэхён не устоял перед клавишами рояля. Пальцы сами разбились волнами, оседая на них пеной. По залу ползли ноты, а Тэхён даже не осознавал до конца, что делает, потому что погрузился с головой. Почти утонул.  Нарушил звук. Посторонний увидел то, что не должен был. Никто не знал о самой огромной слабости Ким Тэхёна. Она была единственной до того самого момента, как Тэхён увидел, как сияют глаза парня, смотрящего на него. Те опустились слишком быстро, и это разозлило, заставило зашипеть, обороняться. Замолчать. Огрызаться. Заставило думать человека, в глазах которого осели закатные солнечные лучи, что его ненавидят за ту вольность, которую он допустил случайно.  После того дня пальцы Тэхёна ни разу не прикоснулись к роялю. Глаза парня, увидевшего то, что никому ранее не было открыто, засели печатями в памяти. Только вот страх того, что его выдадут, руководил Тэхёном слишком долго. Он не пересекался с парнем, увидевшим обнаженную душу Кима, взглядами. Говорил только острыми фразами, если приходилось.  Создавал видимость разозленного, хоть на самом деле был сбит ураганом ярко вспыхнувших с первого же взгляда.  — Как ты так просто можешь говорить мне такие слова?  — Знаешь, правила созданы, чтобы их нарушать, не так ли? Мне надоело следовать своим, надоело глотать закаты, выжигающие внутренности. Мне надоело молчать, когда хочу сказать слишком много. Поэтому да, моя любовь больше не будет неозвученным чувством. Пускай непринятым, но ты должен знать, что я прощаю тебе абсолютно все и люблю тебя каждый день все сильнее, хоть и не должен, — слова легко слетают с губ Чонгука, шуршат по ушной раковине Тэхёна и не могут осесть.  Слишком сильно волнуют. Потому что отзываются теми же волнами внутри. Теми же закатными лучами, той же нотной симфонией когда-то открытой души.  — Это похоже на сон. — В котором я также люблю тебя. Чонгук никогда бы не подумал, что скажет подобное Тэхёну. Ни в этой реальности, ни в сотнях других. Но слова сами набирают правильные очертания и кружат на языке, вырываются и расползаются по воздуху, который замер на этом холме, освещенный закатом.    Замер, как и сердце Тэхёна, потому что подозревать — это одно, слышать собственными ушами, о чем твердит подсознание — совсем другое.  — Давай проводим этот закат вдвоем?  У Чонгука хаос внутри от вихрей чувств. Признался. Господи, он просто взял и признался Тэхёну в чувствах, о которых умалчивал долгие четыре года. Вот так просто. Без подводок, предупреждений и часов подготовки.  Почему его глаза так сильно действуют на сердце Чонгука? Стирают все острые углы в щетинистых мыслях, преображаются в мягкую вату, оседая в мышцах. Чонгук принимает и обмякает. Он не ждал взаимности. Просто сейчас как-то легче. Тэхён не смотрит враждебно, в движениях нет арктических холодов, и у Чонгука тело покрывается мурашками лишь оттого, что Тэхён садится слишком близко. Они почти прикасаются плечами друг к другу.  — Что ты имел в виду, когда сказал, что глотаешь закаты? — голос Тэхёна аккуратный, плетеный и сыпучий.  Внутри зарождается свет не похожий ни на какой из тех, что были ранее. Что-то новое.  — Я провожаю закаты, и они оказываются не за горизонтом, а во мне, — и немного снизив громкость голоса, Чонгук продолжает, — это больно.  — Зачем ты это делаешь? — Это плата. За чувства, которые не были озвучены за прошедший день. Сегодня… Мне кажется, сегодня я не обожгусь. И кто знает, что Чонгук имел в виду. Тэхён интерпретирует по-своему.  Пора соединять закаты.  Внутри Чонгука, что проглатываются каждый день, и тот, что остался в памяти Тэхёна, отпечатанный в глазах парня, однажды засевшего в голове яркой краской, новой нотой, самым теплым потоком лучей. — Я чувствую то же самое, Чонгук. С расстановкой. С паузами. С волнами, способными затушить пожар заката внутри, дав засиять чему-то новому. — Кажется, я прав. — В чем? — Сегодня я не обжегся, — он поворачивается корпусом к Тэхёну, все еще боясь поймать карие радужки глаз своими темными, — я согрелся. Внутри так тепло. Тэхёну хватает секунды, чтобы притянуть Чонгука к себе. Объятия и вправду согревают, обволакивают, дарят новые ощущения. Чонгук впервые так близко к Тэхёну. Ему хочется остаться здесь навсегда. — Тебе больше не придется сгорать одному.  — Можно твою руку, Тэхён?  Он кивает и протягивает руку, выпуская Чонгука из объятий. Чонгук ведет подушечками пальцев по руке Тэхёна, осторожничая. Но внутри свет затапливает все до краев, он не сдерживается и переплетает их пальцы.  — Нас соединил закат, — Чонгук шепчет. — И губы. Это их первый поцелуй. Тягучий, сокровенный и красочный. Мягкие касания отпечатываются на штиле внутри двух сердец. Там глубоко — стихия, бушующая и опасная, так сильно бросающая Тэхёна и Чонгука в свои глубины без возможности выплыть и вдохнуть кислород. Сейчас он им не нужен. Сейчас нужны губы на губах друг друга и касания. Чонгук думал, что никогда не ощутит подобного, ведь стоило лишь подумать, и все схлопывается вмиг, доказывая, что это лишь плод воображения. То, как бережно Тэхён обхватывает его щеки, будто боится навредить своими длинными пальцами, будто боится, что сотрет закат с его щек, так красиво по ним разливающийся. Ресницы дрожат, ловя такие же трепещущие напротив. Они не спешат, растягивают момент, насколько это вообще возможно. Чонгук теснее прижимается к Тэхёну, не дает отстраниться даже чтобы тот сделал маленький глоток воздуха. Безмолвная просьба. «Хочу, чтобы ты только мной насыщался, я все для этого сделаю.» Чонгук руками обвивает плечи Тэхёна, наклоняет немного голову, смелея, и ныряет языком в только ему принадлежащие волны. Когда-то эти волны сбивали с ног, жалили медузами и пугали своими масштабами. Больше нет. С этого самого заката больше никогда. Теперь волна теплая, щадящая и переполненная. Тэхён чувствует все собственными руками: как дрожит тело Чонгука, как сердце в груди начинает тарабанить, просясь выговориться и сказать еще много-много раз о том, как сильно оно умеет любить. Насколько сильно любит его одного. Его стихию. Его безопасное буйство. Его Тэхёна. Сейчас Тэхён — долгожданная реальность, а не скользящая по подсознанию фигура. Он обнимает бережно, будто кутает в теплый плед Чонгука, закрывая собой от ветров и морских капель все еще танцующих в воздухе, сохраняет то хрупкое, что вручили минутами ранее, доверив всецело. Соленые прозрачные дети волн так и норовят осесть на щеки, а те пылают приятным теплом. Их греют губы Тэхёна, оставляющие маленькие поцелуи на коже, стараясь подарить всю нежность, которая не контролируемо пенится у него внутри. Он снова возвращается к губам. Втягивает нижнюю и чувствует, как Чонгук улыбается в поцелуй. Тэхён улыбается в ответ. Чтобы насытиться не хватит всех закатов, которые пережил Чонгук. Он хочет изменить традицию. Хочет перечеркнуть придерживающуюся четыре долгих года ранее, чтобы укоренить новую, уже так сильно полюбившуюся. Он ее будет беречь. Так, как бережет момент, когда они с Тэхёном переплели пальцы, становясь чуточку ближе. Новая традиция — это мягкие губы Тэхёна на его почти всегда обветренных, вместо давящей боли внутри, прошивающей все тело. Больше не будет одиноких вечеров, и Солнцу теперь место не внутри. Оно отныне живет на губах Чонгука и Тэхёна, перерожденное в полные любви улыбки.