Чёрная лента

— Лучше бы ты действительно оказался мёртвым.       Мужчина кривит губы в спокойной улыбке, его лицо никак не меняется, сохраняя всё то же ненавистно-равнодушное выражение, но вот лента на запястье Ичиго обжигает непонимающим, но уже таким искренним болезненным разочарованием. Словно раскалённые зазубренные иголочки впиваются в плоть, медленно проворачиваются в ней, передавая боль другой стороны. — Может быть и правда, лучше…       Существуют сотни теорий и тысячи фантастических историй о том, как на руке каждого человека возникла эта неосязаемая лента, что вела его к одной конкретной душе. Родственной, близкой, твоей единственной душе — на сколько хватает слов и той романтичной дури, которая всегда присутствует в словах тех слащавых приторно-влюблённых парочек в каких-нибудь дешёвых ток-шоу. Ичиго ненавидит их смотреть, но маленькая Юдзу — единственная из всей семьи Куросаки, у кого действительно был реальный шанс найти эту самую душу — она обожала их, хотя и смотрела только глубокими ночами, под одеялом, с телефона и воткнув в уши наушники. Не то, чтобы ей кто-то слово сказал, только не их маленькому ангелу, но девочка считала постыдным своё увлечение.       Единственное, в чём сходятся и научные работы, и сказки всех народов — то, что лента никогда не ошибается. Человек на другом конце всегда будет самым подходящим, самым нужным, самым прекрасным и все прочие эпитеты, что только могли прийти в голову искренне любящего человека. И вы обязательно встретитесь, лента никогда не соединит двух людей на разных концах земного шара. Бывали, конечно, прецеденты, но, согласно очередным теориям, главный фактор лент заключается в том, что вы всё равно встретитесь каким-то неясным науке образом. Это судьба.       Лента не ощущается, не путается, не раздражает, и в принципе вообще никак не препятствует нормальной жизни. Очаровательный аксессуар… только вот её насыщенный цвет — самый честный индикатор состояния твоей пары, на который всегда обращают первое внимание при знакомстве. Белый — ещё не родилась, а красный — жива. Ах да, чёрный. Мертва.       В Каракуре на треть живого населения, имеющего ещё живую часть души, приходилось две трети с мёртвой. Это был аномальный город, где большая часть людей имела неприглядные чёрные ленты на запястьях, с печально повисшими оборванными концами. Если в любом другом городе мира на ребёнка с чёрной лентой смотрели с откровенной жалостью, то здесь это было такой обыденностью, что никто уже не обращал внимания. Ну чёрная и чёрная. Смирись, и живи дальше.       У Ичиго тоже чёрная лента. И у мамы. А у папы, почему-то, яркая и алая, чьи концы, растворяющиеся в воздухе, всегда задорно трепались. Но свою душу он не ищет, искренне любит только маму и их, но никак не такую же эфемерную, как и лента, родственную душу, идеально подходящую ему. Маленький Ичиго постоянно хмурится, когда Масаки начинает вновь говорить о том, что он обязан найти свою душу. — Но вы же с папой не родственные души.       Масаки загадочно улыбается. — Я объясню тебе, когда ты станешь старше.       Не объяснила. Ичиго узнал сам спустя почти десять лет, от мелкой шинигами Рукии, что так нагло вторглась в его дом. Шинигами, с такой же чёрной лентой на запястье, но её концы растворялись, словно уходили к кому-то.       Шинигами мертвы. Ленты, ведущие к ним всегда будут чёрными. Ишшин — шинигами, он мёртвый, вот лента мамы и была чёрной. А Масаки — живая, была тогда, от того лента отца была алой. А сейчас чёрная, как у Ичиго, как у Карин, как у почти всего чёртового проклятого города. Каракура — аномальный город, где две трети живого населения изначально связаны с мёртвыми шинигами. Насмешка судьбы, не иначе.       У Урью лента чёрная, и тот её ненавидит. Так искренне, что Ичиго невольно начинает жалеть шинигами на другом конце. Квинси бы изрезал её на лоскутки, а из них сшил очередную куклу, которую потом лично подкинул в воздух и изрешетил потоком стрел, если бы только мог. А у Иноуе и Чада ленты красные, уходящие далеко-далеко, и Исида порой незаметно волком на них смотрит, да глаза искренней завистью горят. Ичиго ещё не знает, что в будущем будет точно так же реагировать.       Каракура — жестокий город, который быстро отучивает людей надеяться на что-то хорошее. Трудно верить в чудо, когда едва ли не с рождения понимаешь, что единственный человек, способный принять тебя целиком, уже мёртв. Конечно, подобное мировоззрение сказалось и на Ичиго. Но временным шинигами он становится, несмотря на весь свой скептицизм. Всё же… концы его чёрной ленты тоже куда-то ведут, верно? Он закуривает сигарету, и ощущает слабые уколы в запястье. Его родственная душа не любит сигаретный дым.       По лентам передаются ощущения, эмоции и чувства. Чем ближе вы знакомы — тем сильнее, но Каракура… да-да, проклятые две трети населения с чёрными лентами, доказавшие на собственном примере, что эти эмоции могут быть переданы даже посмертно. Согласно одному очень дипломированному доктору с огромным количеством наград, особо сильные привязанности и неприязни могли передаваться и по чёрным лентам. Сейчас Ичиго, конечно, знает, что на другом конце у большинства находятся вполне себе неплохо живущие шинигами…       Ичиго продолжает курить, и плевать ему на ненависть своей души. Пошёл он к чёрту, на самом деле, пускай давится едва ли призрачным ощущением того, как твою глотку и лёгкие обжигает дым. Он опускает взгляд к ленте. Концы той рваные, словно кто-то с особой ненавистью кромсал её, и лишь едва-едва заметный извивающийся шлейф уводит куда-то вдаль. В Сообщество Душ, на самый глубокий уровень Гнезда Личинок, в одиночную камеру, если быть совсем точным. Скоро Ичиго перестанет видеть и его, перестанет ощущать холод стен из секи-секи, сдавленность всего тела от далеко не призрачных издевательски-чёрных лент, и эту бесконечную ярость поражения, что едва скрывалась за лживо-спокойной ухмылкой.       Точно так же его душа улыбалась, пронзая его мечом в первый раз. И пытаясь убить его многим позже. Знаешь, твоя родственная душа, Ичиго, поразительно часто пыталась тебя прикончить, а, согласно теориям этих чересчур умных специалистов, это значило, что внутри бывшего временного шинигами должно было прятаться желание умереть, которое столь настойчиво и хотела исполнить его ненаглядная душа. Нет, к сожалению, диагноз заключается в том, что родственной душе Ичиго сам Ичиго не нужен.       Слишком привык за столетия жить один. Полюбил одиночество, где нет необходимости зависеть от чужого настроения и желаний. И Ичиго вот совсем не вписывался ни в образ жизни, ни в великий план. И тот, и другой по итогу, конечно, накрылись, но отношение к мальчишке это мало изменило. Поэтому Ичиго продолжает курить, пока ощущения по ту сторону ленты постепенно угасают.       Ичиго ведь… и правда посмел дать себе надежду. Рукия ведь дышит и говорит, коснёшься — тёплая совсем, словно живая, так какая разница, что шинигами? Может и его душа такая же тёплая… Будет вяло ругаться, забирая из губ уже зажжёную сигарету, обменивая её на горячий и намного более приятный поцелуй, наливать им чай, любовь к которому всегда была одной из самых сильных эмоций, горящих в нём. Настолько яркой и неконтролируемой, что, только из-за этой привязанности, передающейся по ленте, в доме Куросаки вполне можно было открывать чайную с огромным разнообразием в выборе. А Юдзу могла печь десерты. Так шутила Карин раньше. Сейчас весь чай выброшен подальше, а Ичиго глотает горький, как и всё его обозримое будущее, и чёрный, как проклятая лента, кофе.       Урью смотрит с пониманием, а сам прячет запястье с лентой под длинным белым рукавом. Он ничего не говорит, видя, как Ичиго день за днём сжигает самого себя сигаретами, топя собственный рассудок в болоте из гниющих, но никак не желающих стать мёртвыми чувств. Исида свою душу ненавидел за естество, которое нельзя было изменить, с чем квинси постепенно смирялся. А вот Ичиго собственная душа целенаправленно бросила. Могла бы — и ленту разорвала, да только шинигами подобное недоступно. Даже с Хоугиоку.       Ичиго бы и хотел ненавидеть. Так было бы проще. Он даже свою душу не знал, откровенно говоря, всё со слов других людей, да эмоциям с призрачной ленты, а каждый их короткий разговор вращался лишь вокруг происходящего. Но не может. Не получается, словно часть мозга, отвечающая за ненависть, атрофировалась, сменившись чувством безнадёжной, всепоглощающей тоски. Нельзя ненавидеть собственную душу. Но, наверное, Ичиго настолько особенный, что даже этот, казалось бы нерушимый закон был втоптан в пыль, вместе с разбившимся сердцем.       Каракура — проклятый аномальный город, где две трети живого населения с рождения были связаны с мёртвыми. А Ичиго — единственный среди этой части, среди всего мира, чья душа отказалась от него. Победитель во всех номинациях, которые только мог собрать неудачник его масштаба, несите награды. Он поставит их на едва прибитую над кроватью полку, чтобы в одну из ночей та сломалась, и всё рухнуло ему на голову. Идеально. — Ичи-нии снова совсем ничего не ел, — слышит он разочарованный голос Юдзу.       Ичиго ненавидит самого себя за это. Он причиняет вред не только собственной душе, но и семье. Тошно от самого себя… — Не стоит, — раздаётся хриплый голос отца, из которого давно пропала вся глупость и дурашливость. — Он придёт в себя. И всё… вернётся. Как было.       Не приду, апатично думает Ичиго. И отец это знает, но что ещё он может сказать? Что едва может уснуть, живя в постоянном страхе, однажды проснуться и узнать, что потерял не только жену, но и сына? Что каждый вечер и утро проверяет сначала старшего ребёнка, а лишь потом занимается девочками и домашними делами? Собственная слабость убивает, но Ичиго не способен выбраться из этой ловушки. А самое худшее…       Он не желает. — Всё хорошо?       Взгляд Укитаке совсем больной, когда он вяло моргает, пытаясь сосредоточиться на вопросе, и Кеораку не может смотреть на чужую вымученную улыбку. Он способен чувствовать, как больно его душе. Это убивает сильнее, чем любой меч. — Ну-ну… Я буду в порядке…       Не будет. И Шунсуй знает это лучше, чем кто-либо. Что если он ничего не предпримет, Мимихаги внутри его души в конце концов поглотит Джуширо до капли. Не болезнь, нет, с болезнью можно было бы как-то справиться. Если бы это могло помочь, Кеораку сразу бы отдал собственные лёгкие, любые органы подходящего шинигами, но бороться с медленно и неотвратимо выпивающим чужую жизнь дланью самого Короля Душ? Шунсуй ощущает отвратительное чувство бессилия, что почти ломает рассудок. — Душа моя… отдохни немного. — Что ты хочешь? — Навестить старого друга. Не беспокойся ни о чём. Завтра, я обещаю тебе, мы проведём весь день вместе. Тебе будет лучше.       Укитаке улыбается мягко, но совсем не верит. Кеораку не винит его, лишь осторожно гладит по белым, сухим от слабости волосам, и ждёт, пока Джуширо забудется тяжёлым сном без сновидений. Лишь тогда передаёт едва дышащего капитана в руки лейтенанта Кучики — Рукия вздрагивает, видя его лицо, но по-умному отворачивается, делая вид, словно луна интересует её намного больше. Хорошая девочка, разумная и послушная. Когда нужно.       Ему не нужны разрешения Совета или Сой Фонг, чтобы попасть в Гнездо личинок на самом деле. Как у будущего Главнокомандующего, у Кеораку есть ключи ко многим местам. Разумеется, Совету вредно знать о таком, а то эти древние старики спать спокойно бы не могли, зная, что кто-то мог получить доступ в защищённые места без их ведома и согласия. Шунсую в любом случае всё равно уже. — Какой высокопоставленный гость у меня сегодня… — Кончай строить из себя что-то, Айзен. Мы оба знаем, как ты на самом деле.       Вялый, едва осознающий взгляд единственного видного глаза пронзает кости Шинсуя, оставляя болезненные ощущения. Даже в бреду Айзен остаётся Айзеном.       Кеораку признаёт, что должен гореть в аду. Наблюдать, как постепенно временный шинигами убивал себя день за днём, и равнодушно ожидать большего… Он ужасен. Но даже пусть его заберёт Воля Ада лично, раскрыв нараспашку Врата Джигоку одним ясным, погожим днём, он ни о чём не жалел.       Понадобилось почти два года. Соске сильно подточили тяжёлые эмоции Ичиго, даже ленты, закрывающие часть его лица неспособны скрыть его состояние. Гениальный рассудок затуманен сигаретным дымом, болью родственной души и собственным бессилием. Эмоции с другого конца проклятой ленты разъедали его, оседали внутри, подобно липкому, грязному смогу, покрывали губы горечью пепла, и вряд ли вкус никотина на кончике языка мог заглушить его. Связь, от которой Соске так долго бежал, нелепо считая, что способен превзойти эти оковы, у которых никогда не было ключа, полностью поглощала всё естество павшего Владыки. Уставший, отчаявшийся… не способный видеть и мыслить так же проницательно, как раньше. В таком состоянии… Кеораку закрывает глаза.       Он согласится на всё. — Почему ты пришёл? — Я выпущу тебя. А ты уничтожишь Совет и, — Шунсуй мрачно ухмыляется, сразу переходя к делу, — Короля Душ.       Зрачок открытого глаза Айзена расширяется. Он хмурится, но его разум, сломленный связью, не способен реагировать так же быстро, как раньше. По его измождённому лицу можно представить, насколько же тяжело приходится Ичиго, но Кеораку на это малодушно закрывает глаза: свою бы душу спасти, нет ни времени, ни сил беспокоиться о чужой. Особенно когда Айзен сам виновен в своём состоянии. — Зачем мне это? — Затем… — Кеораку неспешно приближается. — Что Совет очень беспокоится о существовании временного шинигами…       Громкий треск. Шунсуй с неверием смотрит на раздробленный под пальцами Айзена камень секи-секи. Ленты сжимают того сильнее, но Кеораку начинает казаться, что если не начнёт подбирать правильные слова, то Укитаке внезапно проснётся от безумной боли смерти своей души.       Это жутко. Рассудок Соске действительно держался исключительно на тонкой ниточке связи, которая, одновременно, и убивала его изнутри. Всё это происходило с ним исключительно по его же вине. Это ли не месть? Это ли не наказание? — А Короля Душ сместить изначально было твоей целью. Так? — Зачем тебе это?       Взгляд Айзена постоянно перемещается по его лицу, пока внезапно не падает к запястью и извивающеся призрачной ленте. — Да, — признаёт Кеораку, прижимая ладонь с лентой к груди. — Мимихаге жрёт его с таким усердием, словно предчуствует что-то. Я… не могу это позволить.       Соске медленно открывает рот, желая что-то сказать, но в конце концов ничего не говорит. Лишь одержимо смотрит на чужую ленту, а после переводит взгляд на свою. Его зрачки едва заметно дрожат. — Выпусти меня, — наконец говорит он. — Только если мы договоримся. — Сначала… — Сначала ты избавишься от препятствий.       Тот словно не слышит, а трон под его пальцами крошится сильнее. — Я… должен… — Айзен. Посмотри на меня, — Соске наконец сосредотачивается на нём. — Они убьют его, стоит только тебе пропасть. Ты не сможешь держать Ичиго-куна рядом с собой вечно, рано или поздно ты совершишь осечку. Но если ты решишь все проблемы сразу, то потом не придётся беспокоиться, согласен? И хоть спрячь его в Уэко-Мундо — к вам никто лезть не будет. Мне это не нужно, я лишь хочу, чтобы моя душа жила.       Айзен знает, чувствует в словах Кеораку что-то подозрительное, вроде всё правильно, да только что-то цепляет сознание, но сосредоточиться и понять не выходит. Эмоции Ичиго топят не только его, но и самого Соске. Это словно попасть в зыбучие пески, с каждым движением утопать в них всё глубже и глубже, задыхаясь и теряя рассудок от невозможности спастись.       Он считал, что родственная душа, к которой вела тогда ещё белая лента, ему не нужна. Тогда Айзен с лёгким насмешливым презрением наблюдал за метаниями тех же Шунсуя и Укитаке, считая, что сам никогда не будет подвержен чьим-то чувствам. А после его лента внезапно окрасилась ядовито-алым, и первоначальные планы полетели к чертям. Соске не воспылал внеземной любовью, как должно было случиться, напротив, естесство яро захватила неприязнь к подопытной зверюшке, что так некстати оказалась его душой.       Айзен думал, что так ничего не ощутит по отношению к мальчишке, да только… — Лучше бы ты действительно оказался мёртвым.       Сломило сильнее, чем кидо Урахары. Он его заметил, но вот отреагировать не вышло. Ничего больше не выходило так, как надо. Ни в чём, казалось, больше и смысла не было. Остались лишь мрак, холод, и ненавистный сигаретный дым, а также убивающие изнутри отчаяние и тоска Ичиго.       Он ошибался. Ошибался-ошибался-ошибался, как же сильно он ошибался во всём! Неправ в каждом своём слове, во всех своих убеждениях!.. Лишь бы шанс… Исправить… — Мы договорились?       Маленький… шанс… — Ичиго… как он?       Кеораку отводит взгляд. — Ты и сам чувствуешь.       Всего один… — Я согласен. Выпусти меня.       Шунсуй на мгновение прикрывает глаза, ища в себе сомнения. Айзен сейчас что бешеный пёс, он вряд ли остановится, его определённо не смогут остановить. Он будет рвать и убивать, всё, лишь бы добраться до своей души. Но боль Укитаке, которая продолжает передаваться по их ленте, убивает любое возражение на корню. Ленты-оковы медленно спадают. — С кого… — Как попасть в измерение Короля Душ? Ты бы не предложил эту сделку, если бы не имел тихий способ.       Тихий. Кеораку недооценил сознание Соске, возможно, стоило подождать ещё немного, но Укитаке вряд ли имел в запасе столько времени. — Джуширо. Связь Мимихаге и Короля Душ намного сильнее, чем ты способен представить. Ах да, если справишься со всем быстро, у меня будет подарочек для вас с Ичиго-куном…       Ичиго кажется, что лента на запястье становится горячее. Это наверняка очередное фантомное ощущение, что он себе придумал от тоски… а если нет, и с Айзеном сейчас что-то происходит? Что если его казнят Соукёку, а он даже не знает? Ичиго постоянно трёт запястье, отчаянно пытаясь ухватить ленту, что проходила сквозь пальцы, прижимает её к груди, словно это могло помочь ощутить хоть что-нибудь с другой стороны. Он не способен есть, срывается на всех по мелочам, и в конце концов сворачивается на своей кровати, пряча ленту в объятиях.       Ему это не надо.       Зато надо Ичиго. Нужна эта проклятая связь, которую днём он выжигает сигаретами, а ночью нежно лелеет, согревая собственным теплом эту призрачную ленту.       Ты ему не нужен.       Зато Ичиго он очень нужен. Признает он это только ночью, наедине с собой, а днём опять продолжит безуспешно создавать вид смирившегося человека. Выйдет, как обычно, паршиво, но все сделают вид, что поверили. У них, кстати, тоже паршиво это выходило…       Внезапно всё тело Ичиго сдавливает со всех сторон. Он пытается протолкнуть воздух в широко раскрытый рот, но это не удаётся, и тогда он ощущает боль в груди. В глазах начинает двоиться, из воздуха постепенно вырисовывается трещащий от реяцу белоснежный клинок, вонзённый в него, но более ярко ощущается связь. Словно прорвав плотину, Ичиго окутывают самые разные, пугающими в своей силе эмоции, когда уже пустой меч разлетается на растворяющиеся в воздухе осколки, а его самого сжимают в настолько сильных объятиях, что кости уже не трещат, а почти ломаются, подобно сухим веткам по воле циклона. — Айзен?.. — Прости меня…       Лента напоминает кандалы, не позволяя им разъединиться, но Ичиго не желает этого. Он притирается к мужчине, устраиваясь в его руках удобнее, впиваясь побелевшими пальцами в странную чёрную ткань чужих одежд сам, и медленно выдыхает. Ему нет дела до стойкого запаха крови в воздухе, Ичиго не отпустит Соске, даже если прямо сейчас в Каракуре появится весь Готей в полном составе. Ни за что, слишком происходящее похоже на сон. — Айзен. Айзен, — бессмысленно повторяет Ичиго, — Соске. — Да. Я здесь.       Они просто держат друг друга в объятиях часы, бессмысленно шепча на грани слышимости, куда более ярко всё передаёт связь. Ичиго боится засыпать, ему безумно страшно, что происходящее — всего-навсего прекрасный сон, один из сотен, что были до этого, но его психика пережила слишком многое, чтобы оставаться в сознании. Ишшин, подскочивший на всплеск реяцу, застывает в дверях, едва способный пошевелиться от изумления и жуткого ощущения направленной угрозы. Соске обнимает Ичиго, прижимает его к себе, а сам смотрит так, словно готов убить его на месте, если Ишшин сделает хотя бы шаг по направлению к ним. Не словно. Он убьёт его на том же месте одним давлением безумной реяцу.       Когда мальчик просыпается, Айзен не может удержаться от разливающегося внутри счастья, видя, что первым делом Ичиго ищет его. Не то, чтобы он сам добровольно мог сейчас оставить его… — Соске. — Я здесь, душа моя. Всегда… — Профессор, так вы считаете, что ленты не ведут нас к нашей душе? — без интереса осведомилась фривольно одетая ведущая, чьим единственным достоинством была привлекающая основное внимание зрителей грудь, наманикюренным пальчиком закручивая локон. — Лента… я бы назвал это неразрушимыми оковами. Нет-нет, наша душа находится в нас самих. Эти же ленты, по сути, передатчики эмоций и ощущений другой стороны. Мы ощущаем удовольствие, делая то, что нравится человеку на конце ленты, и чувствуем неприязнь, занимаясь тем, что тот не любит. Эти ленты… — профессор нервно поправил очки. — Уж не побоюсь сказать, ломают нас, подстраивая под человека с другой стороны. Это легко можно заметить на связанных людях с солидной разницей в возрасте. Мы не можем провести исследования, однако есть множество задокументированных фактов того, когда более юный партнёр растёт, согласно мировоззрению старшего, старший постепенно ломается, подстраиваясь под юного. Нет, это вовсе не связь двух родственных душ… Это… — Ну и бред! — разочарованно фыркнула Юдзу, и закрыла вкладку некогда любимой передачи.