Иначе

— …ист! Менталист! Ген ухмыляется. — Ты же знаешь моё имя, зачем же тогда это прозвище? — И снова припадает губами к острому кадыку, прикусывая пряную, солоноватую кожу.  В ответ его сжимают тёплые ладони — суховатые, узловатые, самые желанные ладони. — Просто охота тебя подразнить.  Препарирующий взгляд блестящих алым глаз. Нахальный изгиб таких манящих губ — верхняя чуть полнее нижней, и эта маленькая деталь делала бы его красивое, графичное лицо капризным, если бы не сочащаяся из улыбки дерзость, если бы не безграничный интеллект во взгляде…  Как же Гену хочется эти губы поцеловать.  Собственно, что его останавливает? — МЕНТАЛИСТ! Откуда этот шум? Ген тянется к этим губам. Он почти чувствует его дыхание. Когда ему вообще так сильно хотелось простого поцелуя?  Почему он так долго это откладывал? Ген невесомо проводит большим пальцем по его нижней губе, и юркий умный язык легонько касается кончика фаланги, так глупо, так по-детски, что Ген хихикает. Он прижимается к нему ещё ближе, ещё теснее. Он уже ощущает его тепло. Их губы в паре миллиметров друг от друга. Ген- Ген понимает, что на него вдруг обрушился поток ледяной воды.  Ген глупо моргает, пытаясь осознать, в какой момент и почему вдруг пошёл дождь. Это же дождь, да? Где они? Разве не в помещении?  Не важно.  Он снова тянется к губам. Поцелуи под дождем — это очень романтично. Это как раз отлично подходит для того, чтобы впервые за много лет с кем-то поцеловаться, верно? Это и должно ощущаться как что-то романтичное. Этот поцелуй и должен быть особенным. Ген рвано выдыхает, прикрывает глаза и- Резкая, жгущая боль на левой щеке заставляет глаза распахнуть.  Яркий солнечный свет мгновенно ворвался в призрачную туманность бытия и едва ли не прожёг ему роговицу. Всё казалось таким мутным, ненастоящим, и сквозь пелену раздражающей дымки, болезненных ощущений и какой-то катастрофической тяжести во всём теле, Ген не нашёл ничего лучше, чем снова сомкнуть веки и провалиться туда, за грань мироздания.   Ах, вот и Сэнку. Всё так же улыбается — дерзко, но ласково, всё такой же сияющий, такой же абсурдно привлекательный с этой его золотистой чуть загорелой кожей, и светлыми волосами, и скульптурным носом с лёгкой горбинкой, и, кажется, Ген сказал, что им лучше больше никогда не видеться? Что ж, давно было понятно, что Ген не- Жалящая сотней иголок боль пронзила и правую щёку.  Теперь горело всё лицо. Кажется, о чём-то подобном вещал Иисус? Он явно был мазохистом. Этот парень, кстати, умер в 33, интересно, он выбрал бы разум или тело?… Или- — А ну не засыпай, блядь! Менталист, чтоб тебя! — Гена схватили за плечи и принялись трясти, так, что голова закружилась, загудела расплавленным свинцом.  Он попытался разлепить запутавшиеся ресницы ещё раз. Солнечные лучи межзвёздными лазерами снова пронзили его сетчатку. Ген снова зажмурился.  — Давай, давай, молодец, просыпайся, — чьи-то пальцы убрали с его лба налипшую от воды чёлку, протёрли его лицо мягким полотенцем. — Ну же, Менталист, посмотри на меня.  Ген отрицательно мотнул головой, тут же зашипев от внезапной вызванной этим крошечными движением болезненной волны и накатившей тошноты.  Его плечи отпустили, человек, пытавшийся его разбудить, явно встал и, кажется, задёрнул шторы — отсутствие ослепляющего света Ген почувствовал даже с закрытыми глазами.  Он чуть расслабился. И ещё чуть расслабился.  Кажется, он хотел поцеловать Сэнку? Это Сэнку его разбудил? Было бы славно, если бы Сэнку был сейчас где-то рядом, наверное, он… нежный. Заботливый. Есть в нём, конечно, и неловкая грубоватость, и жёсткость там, где нужно, но сама суть его — тёплая, трогательная, светлая, и Гену бы раствориться в этой его сути, вот только неохота заливать этот бескрайний и прекрасный океан лужами своей нефтяной душонки, и- — МЕНТАЛИСТ! Ген резко распахнул глаза. Невидяще моргнул — раз, два. Глаза отчаянно пытались сфокусироваться, но линзу словно не протёрли, и он отупело щурился на большой тёмный силуэт.  Слишком большой.  Кажется, это всё-таки не Сэнку.  Да и откуда здесь быть Сэнку? Ген попытался спросить, кто же это рядом с ним, но едва смог разлепить спаявшиеся в глубоком химическом сне губы. Во рту словно кто-то сдох и даже успел немного разложиться, язык казался иссушённым и неповоротливым, словно морской огурец в музейной витрине, тошнота в добавок совсем не помогала мыслительному процессу, и, кажется, проще всего было скончаться здесь и сейчас при невыясненных обстоятельствах, но тут в его ладонь сунулось что-то стеклянное и холодное.  — Выпей воды, болван, — Ген со стоном выдохнул и принялся медленно, так медленно и с такой невыносимой тяжестью, словно этот стакан воды весил примерно полтора центнера, подносить к губам целительную влагу, как вдруг в его вторую ладонь положили что-то маленькое и твёрдое. — Аспирин. Выпей тоже. Надеюсь, поможет.  Ген ощущал себя героем дурацких слоумо-видео в этой своей нелепой замедленной попытке выпить таблетку. Справившись наощупь, он снова постарался сфокусировать взгляд, буквально физически ощущая, как расширяются и сужаются его зрачки в попытке настроить кадр.  Широкие плечи. Каштановые волосы. Суровое, но благородное лицо.  — Цукаса? — Прохрипел он удивлённо. — Какого хрена?… Цукаса шумно выдохнул. — Очухался, наконец, — он пододвинулся ближе, убирая с лица Гена мешающие длинные пряди. Ген теперь сумел разобрать уже и его выражение — слегла сердитое, но в основном обеспокоенное. — Мн. С возвращением. Я реально боялся, что ты откинешься.  Ген растерянно моргнул. — С чего бы? Цукаса моргнул на него в ответ. — Разве не ты наглотался вчера таблеток? Кстати, что за причёска у тебя такая странная? Точно. Цукаса же никогда не видел его без парика.  Блядь. Цукаса, вообще-то, и дома у него никогда не был, какого хрена происходит? — Что ты здесь делаешь? — Чёрт, Ген очень надеялся, что его голос вернет былую звонкость, потому что это пенопластовое сипение точно уже никогда нельзя будет монетизировать.  Цукаса усмехнулся и, кажется, заметно расслабился. — Если ты начал задавать вопросы, значит, точно всё в порядке.  Ген окинул его своим самым раздражённым взглядом из всей своей обширной коллекции. — Я всё ещё не очень понимаю, что тут происходит.  — Мне позвонил Укё. Весь в кромешной панике, — Цукаса взмахнул рукой, словно пытаясь передать масштаб волнения их звукача. — Сказал, что вы поругались, и что перед этим ты ему говорил, мол, хочешь наглотаться таблеток, и что ты не отвечаешь на его звонки уже несколько часов и не открываешь дверь, и он уверен, что ты там подыхаешь, захлёбываясь рвотой, — он вздохнул. — Ну, я рад, что это не так.  О. Ну, что ж, это многое объясняет.  — А в квартиру ты мою как попал? Цукаса пожал плечами. — Укё сказал адрес, я приехал, и он дал мне ключ.  Ген кивнул. — Угу. — Помолчав пару секунд, разглядывая волокна белой ткани пододеяльника, он осторожно уточнил. — А где… ну… сам Укё? — Он сказал, что ты не захочешь его видеть, когда проснёшься.  Сердце мгновенно затопило расплавленным железом — шкворчаще и заживо сжигающе. Точно. Ген почти забыл… почти.  Из груди вырвался едва ли не мученический стон, он откинулся на мокрые от вылитой на него воды подушки, едва сдерживая подступившие и уже щипавшие нос слёзы.  Цукаса снова обеспокоенно наклонился к нему. — Эй, Менталист… я… понимаю, что мы с тобой едва ли друзья, но я правда волнуюсь за тебя. — Его голос был глубоким и осторожным, окутывающим каким-то едва уловимым теплом, и Гену отчаянно захотелось в это тепло поверить. Цукаса тяжело вздохнул. — Я… знаю, что тебе бывает нелегко. Мы с тобой не всегда ладим, Хьёге даже мне порой хочется сломать лицо, с Хомурой сблизиться вообще из разряда фантастики, но вы с Укё казались неразлучными, и это вселяло спокойствие. Ощущение стабильности в группе, знаешь? — Цукаса почесал затылок и сделал неопределённый жест рукой. — Ты, наверное, думаешь, какого черта я пришел и с порога начал про работу, но для меня «Империя» не просто работа, для меня все вы, каждый из вас — странная, непонятная, но всё-таки семья.  — Как в «Монстрах на каникулах»? — Попытался пошутить Ген.  Цукаса как-то неровно, непривычно улыбнулся. — Типа того, ага. Я правда беспокоюсь о тебе, Менталист. Что с тобой происходит?  — Всё нормально, — выдохнул Ген. — Мы с Укё не ругались. Он всего лишь немного драматизирует. И… ну, я просто выпил снотворное.  — Тройную дозу? — Выгнул кустистую бровь барабанщик. — Ты не просыпался около получаса. Мне натурально казалось, что ты в коме.  — От меньшей дозы я бы не заснул.  — Звучит пиздецки нездорово, ты в курсе? Ген заглянул в глубокие карие глаза Цукасы и, немного подумав, признал. — Я в курсе. Просто мне было нужно отключиться. От трёх таблеток ничего бы не было, но, да, невозможность просто так легко проснуться — это своего рода побочный эффект. Но я, если честно, и не собирался просыпаться так скоро, я вообще-то планировал проваляться в небытие целый день.  — Ну, извини тогда, что разбудил.  — Да ладно, — Ген пожал плечами. — Мне… даже приятно, что вы так обо мне беспокоились. Оба. Ну, с Укё всё понятно, но я не ожидал от тебя… такого. Спасибо. — Ген поковырял пальцем простынь, и Цукаса молча кивнул, разглядывая ворс серого пушистого ковра. Повисла несколько неловкая тишина. Ген снова поднял на него взгляд, и понял вдруг, что Цукаса и сам выглядит каким-то потухшим. Помятым. Под глазами залегли тени, могучие плечи поникли. Он склонил голову вбок. — Ты выглядишь уставшим.  — Я не спал сегодня, — Цукаса усмехнулся. — Ужасно хочу принять душ и кофе. Или просто уснуть на сутки.  — О, с последним я даже могу тебе подсобить, — Ген подмигнул, Шишио устало улыбнулся и закатил глаза. — Что ты делал такого, что всю ночь не спал? — Вяло улыбнулся ему в ответ Ген. Это было не похоже на их жутко правильного и спортивного лидера, который неукоснительно соблюдал режим и таскал с собой контейнеры с куриной грудкой и листами салата.  — Да ничего полезного. Укё вытащил меня буквально из… кхм. Из бара. — Кончик фактурного носа едва заметно покраснел, но цепкий взгляд Гена обратил на это внимание.  Оу, это интригующая деталь.  — Из бара? — Он хихикнул. — И давно ты начал ходить в бары? Нам стоит ждать цветения лотосов в феврале? Цукаса фыркнул. — Это случайность. Просто вчера был странный вечер.  — Это точно… — Ген потянулся, ощущая глухую ломоту в каждой мышце. Тошнота немного улеглась, да и головную боль словно притушили, но, конечно, своеобразное похмелье после битуратов ещё будет его преследовать почти сутки. Те самые сутки, которые он должен был спать. Но, видимо, не в этой жизни. Он ещё раз глянул на понурого Цукасу. Теперь, если знать, на что смотреть, было заметно, что тот недавно выпивал — он часто сглатывал и облизывал губы от очевидной сухости, оттенок лица стал немного зеленоватым, и Ген мог даже различить слабый алкогольный душок. И разглядеть пару едва заметных засосов на шее. Интересненько. Ген хмыкнул. — Можешь принять душ у меня. Я пока сварю кофе.  Цукаса посмотрел на него так, будто Ген признался в организации государственного переворота в республике Конго. — …а можно?  — Ну, я, конечно, не в восторге, что ты здесь, — Ген хихикнул и обвёл рукой комнату. — Но раз уж так сложилась жизнь, и ты, вроде как, даже пытался меня спасти, словно настоящий рыцарь, то я, так и быть, побуду гостеприимным парнем. Добро пожаловать в душ! — Ген с тихим хрипом встал с постели, открыл дверь смежной со спальней ванной комнаты и швырнул в Цукасу свежее полотенце. Тот поймал его на лету. — И, пожалуйста, — Ген поджал губы и понизил голос, немного смущаясь, — напиши Укё, что со мной всё в порядке.  Остаток утра прошёл даже мило. Цукаса посвежел после душа и даже будто подобрел после кофе. Ген, вообще-то, редко болтал с Цукасой, а беседы не про работу так и подавно случались раз в тысячелетие. Но это не значит, что Гену не было интересно — тем своим исследовательским интересом. Шишио был волевым и монолитным, и Гену тяжело давались попытки прокусить его панцирь, разглядеть каждую грань его целостной личности.  Но раз уж он здесь, выглядит уставшим душкой и, вроде как, вполне даже не против поболтать, почему бы Гену не попытаться ковырнуть эту цельнометаллическую оболочку и не посмотреть, что там? Потому, когда Цукаса потянулся за очередным овсяным печеньем, Ген, будто совершенно невзначай, спрятав ухмылку в чашке, уточнил. — Кстати, так что ты всё-таки делал в баре? Цукаса пристально посмотрел на него. — Ты не тот человек, с которым стоит откровенничать, Менталист.  Ген деланно возмутился. — Ты ранишь меня в самое сердце, Цукаса-чан! Какое зло я тебе сделал? — Мн. Сложно доверять тому, кто не доверяет мне в ответ.  — Твоя столь бурная реакция на такой простой вопрос говорит больше, чем ты хотел бы сказать, дружочек, — лукаво протянул Ген. — Но, хорошо. Давай ты ответишь на мой вопрос, а я — на твой. Честная сделка? Шишио поставил чашку на стол и смерил Гена сложным взглядом. Потом кивнул. — Окей. Я был в том баре, что рядом с нашей студией. Работал до поздна, и… — он пожал плечами почти нервно. — У меня был плохой день, что ли? Ну, и, короче, Йо уже закрывал студию, и я уже собирался уходить, и тут он предложил зайти с ним в бар. А мне было… грустно, наверное. И я и решил, почему бы и не пойти.  — С Йо? Вы же с ним никогда не ладили! Цукаса усмехнулся. — Ага. Так и не поладили, кстати. Так уж вышло, что я там наткнулся на одного… знакомого, — Шишио изо всех сил старался быть невозмутимым, но то, как дрогнул его голос, как дёрнулся уголок его губ, как мелькнула странная нежность в обычно бесстрастном суровом взгляде — всё это дало понять Гену, что это был не просто знакомый. — Ну, и просидел всю ночь с ним, а не с Йо.  Это было интересно. Очень, очень интересно, но вытаскивать что-то ещё из Цукасы прямо сейчас не стоило — он мог ощетиниться, а это не то, что было нужно Гену. Поэтому он постарался улыбнуться как можно более дружелюбно. — Звучит и правда как странный вечер. Ты грустишь из-за Мирай? — Это уже два вопроса.  — Задашь и мне два.  Шишио вздохнул. — Она не идёт на поправку, но… состояние стабильное. Это лучшее, что врачи могут мне предложить. Мн. — Он помолчал пару секунд, будто обдумывая, стоит ли продолжать. — Но грустно мне было не совсем из-за этого. Просто… тревожусь. Скоро ведь гастроли, новый альбом, и это первый наш тур такого масштаба, и нас не будет больше, чем полгода… — …и кто будет навещать её в то время, пока нас не будет, да? — Гену не было особо дела до других людей, но он не был чёрствым. Его сердце сжалось тоскливым спазмом. Мирай была милой младшей сестрой Цукасы, она навещала их на репетициях и приносила бутерброды, и её внезапная кома подкосила моральных дух, пожалуй, всей группы, но, конечно, Цукасу она почти уничтожила. Но тот был слишком сильным, чтобы кому-то это показывать.  — Да.  Они замолчали. — Давай запишем на диктофон твой голос и попросим медсестер включать ей его на ночь, — вдруг предложил Ген.  Цукаса мягко улыбнулся. — Хорошая идея, Менталист. Так вот. Мой вопрос. Что это, нахрен, было? — О чём ты? — Почему Укё был так напуган? Почему ты не хочешь его видеть? Почему вы поругались? — Это наше личное дело, Цукаса- — Ну уж нет, одно такое ваше личное дело с Хьёгой мы уже, блядь, проходили! — Он медленно выдохнул, словно пытаясь успокоиться. — Скажи, Менталист. Ты с ним переспал? Ген подавился кофе. — Что?! Нет! — Просто выглядит так- — Нет, нет, нет, — Ген выдохнул, опираясь лбом в скрещённые ладони. — Укё слишком… дорог мне. Я бы не позволил себе такого по отношению к нему.  Цукаса кивнул. — Хорошо. Потому что ещё одной подобной драмы в группе я не переживу, — он шумно выдохнул и схватил ещё одно печенье. Ген аккуратно подтолкнул ему всю миску. — Второй вопрос. Ты что, носишь парик? Ген хмыкнул. — Ну, да, теперь это очевидно, не так ли? — Но зачем? — А это уже третий вопрос, — лукаво улыбнулся Ген.  Они поболтали ещё немного — о туре, о новых песнях, о пользе овсяного печенья — и Цукаса засобирался домой. Ген искренне предложил ему снотворного, но тот отмахнулся, назвав его сумасшедшим.  Уже стоя в дверях, Шишио вдруг обернулся. — Спасибо, Менталист. Ты хороший парень, — Ген фыркнул, и Цукаса мягко покачал головой. Откуда в нём вдруг столько мягкости? — Знаешь, я тут подумал. Если у тебя есть что-то новое, приноси, послушаем. Хочу, чтобы ты чувствовал себя с нами лучше. Включим в список песен на концерты в туре твой личный блок, а? Как тебе идея?   Ген, должно быть, ослышался. — Ты… ты предлагаешь мне принести свежих песен, чтобы, если что, включить их в тур? — Ну, да? — О, чёрт, я… — сердце забилось радостной трелью, губы сами собой сложились в какую-то очень уязвимую улыбку. — Спасибо.  Цукаса кивнул и вышел за порог.  Ген с разбегу плюхнулся в постель, довольный. Как мало ему, оказывается, нужно, чтобы заполучить свою дозу дофамина. У него и песен-то новых нет. Давно не писал, потому что казалось, что в этом нет никакого смысла, но теперь кончики пальцев словно зазудели.  О чем бы написать… Ген схватил телефон.  Сорок три пропущенных звонка. Двадцать восемь сообщений. Он закатил глаза и смахнул — с Укё он разберётся позже. Стратегию действий он, правда, ещё не разработал, но планирование всё равно никогда не было его сильной стороной. Слабоумие и отвага — вот его обычная стратегия.  Ген открыл инстаграм, чтобы просмотреть уведомления — эти раздражающие цифры на иконках приложений его чрезвычайно нервировали.  Ещё пару сотен лайков на его единственное фото в официальном аккаунте. Ещё несколько десятков подписок. В личные сообщения снова пишут всякое — сразу заблокировать этих наглецов, чтобы не повадно было.  Взгляд метнулся на соседнюю вкладку — запросы на переписку. Там тоже мелькала раздражающая синяя точка, оповещающая о новом и непрочитанном. Ген остервенело тыкнул в экран в абсолютном намерении сразу же нажать «отклонить» и «заблокировать», но… Светлые волосы с дурацкими зелёными концами. Футболка с логотипом NASA. Дерзкая ухмылка, источающая наглость даже с крошечных масштабов аватарки.  Это?… Дрожащими пальцами он ткнул на чат.  «Привет, Ген. Знаю, вряд ли ты это вообще прочитаешь, всё-таки, несколько миллионов подписчиков, да? Хах. Но поэтому и пишу, потому что, бля, потому что не могу перестать о тебе думать. Я знаю, что обещал тебя не тревожить, и я правда не собираюсь, но сейчас пять утра, я всё ещё немного пьян и я только что отказался зайти «на чай» к красивой девушке, потому что поцеловал её и понял, что она — не ты, а тебя я так и не поцеловал.» Ген судорожно выдохнул. Вся та радость, что ещё несколько минут назад плескалась у него по венам, словно испарилась. Он прочитал только половину его сообщения, и уже готов был немного умереть. Или не немного.  Он вернул взгляд в экран.  «…а тебя я так и не поцеловал. Я думал о твоих губах с нашей первой встречи, и…» Нет, нет, нет.  Гену это не нужно.  Пожалуйста, оставьте его в покое.  Отказать.  Заблокировать.  Очистить переписку.  Проглотить подступающие слёзы.  ••• Её губы были вкуса приторно-химозной вишни, и Сэнку сразу же захотелось прополоскать рот.  Блядь.  Это было ошибкой, явной, очевидной, и ему срочно нужно было сбежать, но как сбежать так, чтобы она не расстроилась? Давно он стал беспокоиться о том, чтобы кого-то не расстроить? Она заглянула ему в глаза, очаровательно-румяная, кокетливо прикусив нижнюю губу.  Нет, нет. Взгляд должен быть не милым, не заискивающим. Взгляд должен быть лукавым, порочным, утаскивающим в самые глубины ада. И губы должны быть не пухлыми и синтетически-блестящими, а тонкими, нежно-розовыми, расплывающимися в ехидно-издевательской улыбке — вот такие губы ему хотелось целовать. С тех губ он готов был слизать хоть эту дурацкую вишнёвую помаду, хоть очередную колкость.  — Может, — нарочито-смущённо прошептала она куда-то ему в шею, и это было совсем не сексуально, вовсе не обжигающе, как тогда, в библиотеке, а скорее щекотно и немного раздражающе, — зайдёшь ко мне на чай?  Сэнку закрыл глаза, отстраняясь, медленно выдыхая, лихорадочно подбирая слова, которые бы никого не ранили.  Таких слов не находилось.  Нахрена он вообще сюда пришёл? Не зря друзья ему говорили, что после двух часов ночи никогда не происходит ничего хорошего.  После двух часов ночи нужно просто идти спать.  Вообще-то, Сэнку так и планировал, когда сел в такси в надежде стереть из памяти сцену в переулке возле бара. Нет, он, конечно, был счастлив за Рюсуя и всё такое, но вполне себе предпочёл бы не слышать тех чавкающих стонов, спасибо.  Подъезжая к дому, он ощущал себя ещё не до конца протрезвевшим и глубоко несчастным. Сэнку вообще редко испытывал сильные эмоции — все его чувства были скорее приглушенными, словно разбавленными, и да, его всё устраивало. Он грустил, радовался, злился — весь диапазон, в общем-то, вполне себе без проблем проживал, не без долгих разговоров с Бьякуей лет эдак в 15, конечно, но тем не менее. Однако, обычно Сэнку легко удавалось отключиться от эмоций, они почти никак не влияли на его состояние, работоспособность или концентрацию.  Но не последние несколько недель.  С каждой новой встречей, с каждым новым эпизодом странного ситкома «Как я встретил Асагири Гена» бушующие в груди чувства становилось всё сложнее контролировать. Всё сильнее эти эволюционно ненужные, абсолютно иррациональные проявления психики давили на его мозг, бросали его то в жар, то в холод, заставляя ментально ощущать себя на грёбаных американских горках.  Последние сутки были просто безумными. Кажется, Сэнку не испытывал столько эмоциональных мёртвых петель за всю свою жизнь, как за эти 24 часа. Сэнку глянул на часы и мысленно себя поправил — с момента грёбаного минета в грёбаной библиотеке прошло 28 часов и 39 минут, а значит, начались вторые сутки, но проще от этого не становилось.  За сегодня Сэнку пережил неудачное вовсе-не-свидание, проигрыш в партии в ДНД и кидалово от друга, который променял его душевные терзания на железобетонный имперский пресс.  Сэнку тяжело вздохнул и понял, что жутко голоден. Как показывала практика, чувство голода только усугубляло раздражение, тоску и любые другие негативные эмоции, а подобный катализатор сейчас — точно не то, что было нужно Сэнку.  Взгляд зацепился за неоновую вывеску круглосуточной забегаловки в паре сотен метров от дома, где можно было съесть хоть якисобу, хоть хот-дог.  — Остановите, пожалуйста, здесь! — Язык, как часть изголодавшейся пищеварительной системы, успел среагировать быстрее, чем мозг.  Таксист понимающе глянул на Сэнку в зеркало заднего вида и притормозил. Сэнку почти вывалился из машины, ощущая какую-то вялость и леность, вдохнул глубоко, полной грудью. Воздух пах дымом и морозом, ночью заметно похолодало, и он невольно поёжился — зимы в Японии были не самыми комфортными.  Дверь забегаловки брякнула колокольчиком. За стойкой возилась милая девушка в красно-белом полосатом фартуке, которая сразу повернулась на звук, лучисто улыбаясь. — Добрый вечер! Добро пожаловать! За столиками никого не было, потому Сэнку просто молча ей кивнул и направился сразу к кассе, разглядывая меню, чтобы не терять силы и время на хождения по залу.  — Ой, а вы, случайно, не Ишигами Сэнку? Он сразу даже и не понял, что девушка только что назвала его имя. Он перевёл на неё недоуменный взгляд. Знакомой она не выглядела. — Прошу прощения? Девушка зарделась, явно смущенная. — Ох, простите, я просто недавно листала газету, где была ваша фотография. Вы, вроде как, космонавт, да? — Сэнку молча выгнул бровь. Девушка смутилась ещё сильнее. — Или я что-то путаю? Простите, пожалуйста! Что будете заказывать?  Сэнку хмыкнул. — Да нет, не путаете. Но вы первый человек, который узнал меня по статье в местной газете. Якисобу в булке, пожалуйста.  Оказалось, что эту девушку зовут Луна, она студентка медицинского и приехала в Японию из Америки по программе обмена, что она снимает комнату тут неподалеку, в соседнем доме от Сэнку, у, вот так совпадение, старого друга Бьякуи и коллеги Сэнку по совместительству, доктора Ксено Хьюстона Уингфилда, и, собственно, у последнего она ту злосчастную газету и видела.  Луна была приветливой и дружелюбной, заправски готовила якисобу и умело поддерживала беседу. Сэнку был вовсе не против обсудить последние исследования в лечении Альцгеймера за своим поздним ужином (или ранним завтраком), а приятная беседа неплохо отвлекала от дурацких и сложных мыслей, потому он решил посидеть за барной стойкой подольше.  — Уже четвертый час ночи, Сэнку, почему ты ещё не в постели? — хихикнула девушка в ответ на его смачный зевок.  Сэнку усмехнулся, потягивая чай. — Вообще, это мой довольно типичный распорядок дня. Я часто ложусь под утро, а сегодня суббота, и… ну, это был длинный странный день.  Луна понимающе кивнула. — О, у меня тоже странный распорядок дня, с моими ночными дежурствами. Часто приходится ехать на пары прямо отсюда, у меня в подсобке даже есть зубная щетка на такие случаи.  — А ты трудолюбивая, да? — Сэнку улыбнулся. — Я такое уважаю.  Луна залилась нежным румянцем. — Ну, я просто очень люблю медицину. Хочу стать кардиохирургом и спасать людей.  — И потому продаешь вот такую вредную еду, чтобы у всех начались проблемы с сердцем, и у тебя не было отбоя от пациентов?  — Эй! Мне же нужно на что-то жить в чужой стране! В Японии всё так дорого! — Возмутилась девушка и тут же рассмеялась. — Но если у меня не будет отбоя от пациентов, это, конечно, приятная перспектива, хаха! Они принялись обсуждать проблемы ожирения и концепцию фастфуда, плавно перетекли к разнице между западной и восточной культурами, к студенческим подработкам, и… это было очень приятно, ненавязчиво, даже забавно.  Луна смотрела на него своими большими карими глазами едва ли не завороженно,  смеялась звонко и шутила остроумно, и, в целом, она была и правда довольно очаровательна. Сэнку сам не понял, когда она начала с ним откровенно неловко флиртовать, и как он сам начал на этот её флирт отвечать. В пять утра закончилась её смена, и Сэнку, как истинный джентельмен (как истинный кто, блядь, скажите это его бывшей девушке, и она будет смеяться четыре тысячи лет к ряду) вызвался проводить Луну домой. Благо, идти было недалеко, и вообще Сэнку жил буквально в соседнем доме, очень удобно быть джентельменом в таких обстоятельствах.  Они медленно брели под фонарями, где-то на задворках небосвода вот-вот должна была забрезжить заря, и Луна щебетала что-то о том, как ей обычно страшно идти домой одной, и как фантастически ей повезло, что Сэнку вдруг решил зайти в ту забегаловку.  Сэнку что-то невнятно хмыкал и кивал, не в силах не проводить параллели. За последние сутки это был его второй разговор, напоминающий свидание, но свиданием не являющийся, и… ну, оба этих разговора были невероятно разными. Буквально диаметрально противоположными.  Луна была явно в нём, в Сэнку, заинтересована, а Ген изо всех сил старался отгородиться, отправляя ему при этом сводящие с ума двойные послания. Луна была позитивной и дружелюбной, Ген же — меланхоличным и саркастичным. У Луны были большие распахнутые глаза и пухлые, кажущимися такими мягкими губы, а Ген же напоминал скорее какого-то юркого хищника с его кошачьим взглядом и лукавым изгибом тонких губ.  Когда что-то рассказывал Ген, Сэнку хотелось выключить весь мир и слушать слушать слушать. Когда что-то рассказывала Луна, Сэнку, вот, производил в своих размышлениях абсолютно неджентльменский сравнительный анализ.  Очень похвально, Сэнку, молодец, продолжай в том же духе.  — …и я тогда впервые вправила локоть! Представляешь? Вывих локтя — это не то же самое, что вывих плеча, это намного сложнее! — Она восторженно жестикулировала, и, кажется, даже говорила о чём-то интересном. Жаль, Сэнку её не слушал.  — Угу, — кивнул он, отчаянно делая вид, что понял контекст. — И как ты справилась? Она удивлённо хлопнула длинными накрашенными толстым слоем туши ресницами. — Я же только что рассказала. — Точно, — Сэнку почесал ухо, несколько смущаясь, что не попал в диалог. — Под утро я уже плохо соображаю.  — Ах, понимаю! — Луна сразу просветлела, будто мгновенно прощая Сэнку. — У меня такое бывает после ночных смен в скорой помощи! Какая она… благородная. Работает. Учится на врача. Уже даже сейчас спасает людей.  Хорошая девчонка.  Жаль, сердце абсолютно равнодушно к её хорошести выстукивает совсем другое имя.  — Вот мы и на месте! — Она схватила его за рукав, когда Сэнку по инерции шагнул дальше. — Спасибо, что проводил!  Сэнку внезапно для себя обнаружил, что они уже стоят у крыльца. Во влажном, медово-ореховом взгляде Луны отражались звёзды, её ресницы слегка дрожали, она мягко улыбалась, и это, наверное, со стороны казалось очень романтичным.  Но Сэнку лишь пожал плечами. — Да не за что.  Не смотря на рассвет, дрожь ресниц и влажный взгляд, это всё ещё был не самый романтичный момент сегодняшнего дня, потому что его всухую рвали покрытые сталью, но всё же такие мягкие кошачьи глаза и бархатный голос, с волнением и трепетом перечисляющий пять вещей, которые нравятся в Сэнку.  В том числе — его член, который всё в итоге и испортил.  Слышала бы это Кохаку, она смеялась бы до потери пульса и написала «члены портят всё!» в каждый из своих феминистических пабликов.  Сэнку мотнул головой, словно смахивая мысли, и посмотрел на Луну. Его воспалённое сознание всё ещё было немного хмельным, он толком не спал уже два дня, и, откровенно говоря, и правда плохо соображал.  Когда его разум концентрировался на какой-то проблеме, решение которой никак не мог найти, Сэнку порой зацикливался. Его мышление будто сужалось, словно на мозг нацепили шоры, и он мог циклично делать одно и тоже, раз за разом совершая одну и ту же ошибку, хотя ответ лежал пусть и на поверхности, но где-то за пределами видимости этих шор.  Он вдруг подумал, что, может быть, и тут — так? Что, может быть, он и здесь — в своих чувствах — зациклился? Ему раз за разом говорят «нет», а он раз за разом пытается найти ошибку там, где её никогда и не было.  В этом уравнении нет неизвестных — нечего искать. Зачем ты роешь там, где нет никаких полезных ископаемых, Сэнку?  Вот, посмотри — прямо здесь, протяни руку и возьми, лежит редчайший шеелит, медово-ореховый, так красиво светящийся сейчас, в предрассветную минуту… Хром был бы горд его геологическими метафорами, подумал Сэнку и фыркнул сам себе и своим дурацким мыслям. Луна кокетливо заправила прядь розовых волос за ухо. — Нет же, ты скрасил мою одинокую ночную смену, и побеспокоился о моей безопасности, и… — она опустила свой дрожащий взгляд, почти неуловимо делая полшага ближе. — И я подумала, может, я могу тебя как-то отблагодарить?  Ну же, Сэнку. Самое время снять с себя шоры. Тебе сегодня отказали — и, вот, тебе дают второй шанс. Где-то убыло, где-то прибыло. Баланс. Закон сохранения энергии.  Этот монолог прозвучал в голове у Сэнку голосом Рюсуя, что заставило его ещё раз смешливо фыркнуть своим мыслям.  Но Луна, кажется, приняла это на свой счёт, потому что тут же смутилась, потупила взгляд, испуганно поджала губы. — Я говорю что-то не так? Прости, я- — Нет, нет, — выдохнул Сэнку. — Я просто вспомнил дурацкие советы одного своего друга. — Он немного подумал и тоже сделал полшага к ней, протягивая руку к её отросшей чёлке, которая так и норовила попасть в глаза. Он заправил ещё одну непослушную розовую прядь за ухо. — Сейчас он бы сказал мне воспользоваться ситуацией, потому что он придурок.  Луна хихикнула и снова, очаровательно взмахнув ресницами, глянула на Сэнку — с некотором вызовом, с явным заигрыванием. — Возможно, я была бы даже не против, чтобы ты этой ситуацией воспользовался.  Сэнку сглотнул. — Ну… я… сегодня, вроде как, в роли рыцаря. Вот, провожаю прекрасную даму. Хехе. А рыцари ситуациями не пользуются.  — Ну, зато прекрасные дамы всегда благодарят своих рыцарей… — каким-то образом её лицо оказалось совсем рядом с лицом Сэнку. Совсем-совсем рядом. — И я всё-таки хочу выразить тебе свою признательность, — она почти шептала, и её дыхание кололо Сэнку губы.  Сэнку, кажется, сто миллиардов лет не целовался.  Может, у него просто не закрыт… этот, как его? Ферштейн? Вермахт?.. Генштаб? Гештальт, точно! Вечно Сэнку путает эти дурацкие немецкие слова.  Так вот, может, нужно просто переключить своё нецелованное внимание на другого человека, чтобы наваждение прошло? Чтобы этот чёртов Асагири просто свалил из его мыслей и не тревожил больше никогда? Не узнать, если не попробовать.  Сэнку же, всё-таки, учёный. Эксперимент, сравнение, наблюдение и другие методы научного познания ему в помощь, только прекрати страдать и начни делать.  Так что Сэнку выдохнул. Прошептал. — Ваш рыцарь принимает благодарность поцелуями, — и мягко прижался своими губами к её губам. Они оказались вкуса приторно-химозной вишни, и Сэнку сразу же захотелось прополоскать рот. Он отстранился довольно быстро, поцелуй вышел почти целомудренным, но Луна явно была довольна. Она бросила на него томный взгляд из-под ресниц, явно смущаясь, но столь же явно набравшись решимости, обхватила его за пояс, прижавшись всем телом, и прошептала куда-то в шею. — Может, зайдешь ко мне на чай? О, нет, нет, нет.  Никакого генштаба, тьфу ты, гештальта, у Сэнку не закрылось, скорее, наоборот, сиренами завыло подсвеченное красным «Внимание! Предатель!».  Кого именно он успел предать, мозг ему почему-то не подсказал. Возможно, себя самого.  Хотелось сбежать. Неужели поэтому Ген от него и сбегал? Да нет, не похоже, но… блядь, может, и похоже.  В висках набатом забилась тревога, и он, пожалуй, слишком резко, куда более грубо, чем хотелось бы, не в силах подобрать нужные слова и их окраску, выдавил из себя. — Нет.  Луна расцепила объятия, глядя на него почти испуганно. — О, извини, я вовсе не- Сэнку застонал. — Луна, послушай. Дело не в тебе.  Она печально улыбнулась. — Так обычно и говорят.  — Ну, на сей раз это и правда так. Я пришел в твою забегаловку так поздно, потому что пил в баре с другом после неудачного свидания. И слитой партии в ДНД, но это к делу не относится, — он развёл руками и усмехнулся. — Впрочем, это свидание даже свиданием не было, так что я какой-то по всем фронтам сегодня идиот. Прости, Луна. Я подумал, что этот поцелуй сможет меня отвлечь, но… это было нечестно по отношению к тебе. Я не хотел делать тебе больно.  Её большие медово-ореховые глаза смотрели на него внимательно и немного удивлённо. — Сэнку, это… ну, спасибо, что рассказал, — она неловко улыбнулась. — Но мы знаем друг друга от силы пару часов. Всё в порядке, мне… ну, не больно. Чуток обидно, может быть, но точно не больно.  — То есть, всё в порядке? Точно? — Точно, — усмехнулась она. — Ты классный парень, и… просто подумай об этом, ладно? Но возможно, этим поцелуем ты сделал больно себе, а не мне. — Сэнку медленно моргнул. Луна мягко ему улыбнулась. — Ну, спокойной ночи? Если что, ты знаешь, где меня найти! — Луна подмигнула ему и, не оборачиваясь, поднялась по лестнице, открыла дверь и исчезла из этой ночи.  Сэнку ощущал себя абсолютным, невозможным, невообразимым куском самого отборного идиота.  Растянувшись в постели, Сэнку молча смотрел в потолок, не в силах утихомирить лихорадочные мысли. Это был слишком долгий день. Нужно просто лечь спать. Каждое его действие, которое хоть как-то касалось личности солиста группы «Empire of strength», казалось ошибкой, и с самого начала всё решалось очень просто — нужно было просто идти домой и ложиться спать.  После двух часов ночи не случается ничего хорошего.  В груди плеснулось возмущение. И обида. И какая-то нелепая горечь — он, блядь, учёный. У него сто миллиардов важнейших задач, часть из которых напрямую влияет на дальнейшее развитие человечества. Он буквально исследует Вселенную. Масштабы его внимания не должны сужаться до щемящих диафрагму воспоминаний о стальных радужках и тихом бархатистом смехе.  «Ты слишком хороший, Сэнку-чан.» «Если мы продолжим, нам обоим будет очень больно в конце.» Он усмехнулся, потирая ладонями замученное лицо. Никакой он не хороший. И ему уже больно.  Поэтому Сэнку схватил телефон, открыл инстаграм, зашёл в аккаунт Empire of strength, на который подписался ещё пару недель назад.  Там не было ровным счетом ничего интересного, кроме отметок индивидуальных страничек на общей фотографии. Аккаунт Менталиста был почти мертвый — Сэнку не был уверен, что тот вообще его проверяет, — но это как раз и было то, что нужно.  Бьякуя учил его, что если хочешь что-то кому-то сказать, то нужно это обязательно сделать. До сих пор эта схема отлично работала. Обычно, правда, следуя этому правилу, Сэнку обзывал начальников идиотами или оповещал Хрома о том, что тот категорически не прав, но зато и правда становилось легче, буквально в десяти случаях из десяти.  Поэтому он нажал на кнопку личных сообщений и принялся писать всё, что пухло сейчас в его воспаленном мозгу.  «Привет, Ген. Знаю, вряд ли ты это вообще прочитаешь, всё-таки, несколько миллионов подписчиков, да? Хах. Но поэтому и пишу, потому что, бля, потому что не могу перестать о тебе думать. Я знаю, что обещал тебя не тревожить, и я правда не собираюсь, но сейчас пять утра, я всё ещё немного пьян и я только что отказался зайти «на чай» к красивой девушке, потому что поцеловал её и понял, что она — не ты, а тебя я так и не поцеловал….» ••• — Рюсуй, вопрос не в том, что я не хочу поддержать друга, — Сэнку закатил глаза, развалившись на пассажирском сидении огромного майбаха Нанами-младшего, — вопрос в том, что я этого друга попросил мне помочь, а он меня везёт туда, где я не хочу быть.  Рюсуй заржал. — Я тебе клянусь, Сэнку, я не смогу тебе помочь, пока ты не поможешь мне! — Чем моё присутствие тебе, блядь, поможет? — Он фыркнул, качая головой. — Я, конечно, знал, что ментально ты скорее двенадцатилетняя девчонка, чем взрослый мужик, но не до такой же степени, чтобы тащить подружку на встречу с мальчиком, который тебе нравится!  — До такой, моя милая подружка Сэнки! — Ты еблан, ты в курсе? — Каждый раз, когда я начинаю об этом забывать, ты великодушно мне об этом напоминаешь, — хохотнул Рюсуй. — Держишь меня в строю! За что тебе спасибо от Франсуа, хаха! — Как она вообще тебя терпит, блядь.  — Это всё несокрушимая сила моего природного обаяния!   — И твоих огромных денег, — усмехнулся Сэнку.  — Ну, эй! — Нанами резко выкрутил руль, так, что Сэнку стукнулся о стекло и зашипел, потирая висок. — Франсуа со мной не из-за денег, а из большой любви! — К своей зарплате… — Рюсуй метнул на него испепеляющий взгляд, и этот болван казался бы даже устрашающим, если бы не ухмылялся, как огромный кусок идиота. Сэнку снова закатил глаза и вздохнул. — Нет, серьёзно, нахрена мне туда идти с тобой?  Рюсуй понизил голос. — Если честно, я всё ещё боюсь оставаться с Цукасой наедине. Мне кажется, он считает меня придурком.  — Не он один. И на репетиции вы явно будете не наедине. И, да, ваш диагноз ясен — пубертат… — Слушай, я не понимаю, чего ты артачишься? — Нанами почти заскулил. Сэнку почти стало его жалко. Почти. — Ну заглянем мы к ним на репетицию на полчасика и поедем покупать тебе машину! Я ему, вроде как, обещал… То ли Рюсуй правда не мог сопоставить в своей такой умной, но порой такой тупой башке простые факты, то ли всего-навсего не придавал значения чувствам Сэнку, но каким-то образом он решил, что притащить его с собой на репетицию «Empire of strength» было отличной идеей и вообще «ничего такого».  Но, вообще-то, три недели назад Сэнку немного разбил сердце их вокалист, и сам Сэнку отличной идеей такой расклад не находил. Опустим, что, по сути, сердце ему вовсе и не разбивали, а, наоборот, сразу обозначили правила игры. И что, по сути, он знал, что на то сообщение ему никто не ответит. И что даже их последняя встреча свиданием не была. И что, как говорили классики, ваши ожидания, доктор Ишигами, это ваши проблемы. И что с тех пор, как Рюсуй пошёл целоваться с Цукасой в баре, Сэнку даже не упоминал о своих переживаниях… Ладно, кажется, Сэнку сам во всё это вляпался.  Они зашли в репетиционный зал, и Рюсуй, прямо с порога, горной козой поскакал к сцене, а Сэнку прикинулся ветошью у дальней стены в нелепой надежде остаться незамеченным.  Там, на небольшой сцене, происходила какая-то суматошная вакханалия. Девушка-басистка швырялась какими-то бумагами в гитариста с маской на лице и кричала что-то в духе «кто, блядь, это написал, Хьёга, ты что, совсем придурок?», Цукаса уселся на край сцены и как-то странно-поломано улыбался подбежавшему Нанами, беловолосый паренёк в наушниках, что сидел у сцены за чем-то вроде диджейского пульта, сосредоточенно тыкал на кнопки, периодически уворачиваясь от бумажных снежков мазавшей мимо басистки, а Менталист просто лежал на полу, не обращая ни на кого внимания.  Мда, весело тут у них. Сэнку хмыкнул, и, не удержавшись, пробежал взглядом по распластавшемуся усталой лужей худощавому телу. Под рёбрами неприятно заныло, и он поспешил отвести свой взгляд, пока Ген не почувствовал, что его разглядывают.  Беловолосый парень снял наушники, не поднимая глаз, и звучал как-то очень сдавленно. — Менталист, тебе нужно брать на октаву выше в припеве.  — Нет, не нужно, это Хьёге нужно сменить тональность риффа, — Меланхолично отозвался Ген.  Сэнку навострился.  — Пошёл нахер, умник, — огрызнулся гитарист. — У меня идеальный рифф! — Рифф идеальный, но тональность в припеве нужна другая, — Менталист вскинул вверх руку, не глядя показывая тому средний палец.  — Нет, и голос должен быть выше, и тональность другая. Вы вообще не сочетаетесь сейчас. Нужно перезаписать, — устало вздохнул, по всей видимости, их звукорежиссер.  — Если я буду петь выше, потеряется атмосфера песни, а атмосфера — это самое важное, на что стоит обращать внимание!  — Просто признай, что ты скурился и нихрена больше не можешь взять высокую октаву, — фыркнул гитарист.  — Пошёл нахрен! — Сам пошёл! Может, мне стоит снова схватить тебя за яйца, чтобы ты фальцетом постонал? Ген резко вскочил, весь покрасневший от злости. — Ты- Цукаса, прервав своё воркование с Нанами, развернулся к ним и рявкнул. — А ну заткнулись, блядь! Ну, что ж. Фэмили-френдли атмосфера во всей красе, прекрасное зрелище, Сэнку оценил. Сразу как-то захотелось отбить «пять» Хрому и потрепать по плечу вечно косячащего Гинро, просто за то, что те беззлобные болваны, готовые работать вместе во имя великой (или не очень) цели.  — Если Укё говорит, что вам, ублюдки, нужно перезаписать песню, то вам, блядь, нужно перезаписать! — Цукаса встал, нависая надо всеми, явно не приемля возражений.  — Всем нужно перезаписать, — тихо добавил, по всей видимости, тот самый Укё, — а не только им.  Цукаса кивнул. — Значит, всем. Хомура, умоляю, прекрати страдать хуйнёй. Хьёга, ещё раз ты ляпнешь что-то обидное Менталисту, и я сам схвачу тебя за яйца так, что ты, блядь, пожалеешь, что они у тебя есть.  Ген, хихикнув, повис у барабанщика на локте. — Ах, какой суровый у меня защитник! Вот стоило один раз угостить тебя печеньем!  — И ты тоже не зарывайся, придурок, — цыкнул на него Шишио. — Все по местам, работаем. Позорите меня перед инвесторами. Рюсуй гоготнул, тем самым обратив на себя внимание. Ген с любопытством на него обернулся. — Надо же, Цукаса-чан, какой у тебя неожиданный выбор инвесторов! А кто же готов был меня убивать за то, что пришлось с ними лишние пять минут пообщаться?… Цукаса окинул его уничтожающим взглядом. — Только вякни ещё что-то. Работать всем.  Ген засмеялся, откинув голову, и Сэнку не мог не насладиться тем, как дрожит острый кадык на этой длинной белой шее. Какой же он непростительно красивый, не осуждайте, у Сэнку не было ни шанса, он всего лишь человек.  Менталист подошёл к микрофону, посмотрел в пустующий зал, и… блядь.  В тот момент, когда их взгляды пересеклись, в этих кошачьих глазах плеснулся натуральный ужас.  Ген явно не был рад его видеть.  Впрочем, Сэнку тоже был не в восторге. Его идиотская сердечная мышца в этот самый момент трепетала в груди обезумевшей птицей, и разум закоротило, и… рука сама собой совершенно по-дурацки, абсолютно неконтролируемо взметнулась в воздух и ему помахала.  Даже через весь зал было видно, как нервно выдохнул Ген, как задрожали его губы, как отчаянно он ухватился за микрофон, не в силах ни пошевелиться, ни что-то сказать.  Волна то ли стыда, то ли вины, то ли обиженной злости захлестнула Сэнку и он, поджав губы, дёрнул плечом и вышел из зала. Ну нахер. Он просто подождёт Рюсуя внизу, он изначально мог остаться в холле, он вообще мог посидеть в машине, пока Нанами там не наворкуется со своим шкафоподобным суженым.  Сэнку не стал дожидаться лифта, завернул на лестницу, спотыкаясь, отчаянно желая как можно быстрее оказаться как можно дальше отсюда.  В ушах звенело, пальцы предательски дрожали, и Сэнку без сил опустился на скамейку, уткнувшись лбом в ладони.  Прошло уже больше трёх недель.  В тот вечер было ещё морозно, а сейчас воздух уже пах весной. Вот-вот должны были расцвести персики. Вот-вот у студентов должны были начаться экзамены, и Сэнку топил в работе свои неуместные мысли, и, казалось, даже неплохо с этим справлялся.  Ну какого же чёрта он сюда притащился. Ну какого же- — Что ты тут, блядь, делаешь? — Звонкий, исполненный яростью голос пронзил воздух, заставив Сэнку поднять голову. — Ты же обещал, что оставишь меня в покое?! Сэнку моргнул. Менталист — раскрасневшийся, запыхавшийся, с дрожащими губами, с влажными блестящими глазами цвета грозовых туч — такой, блядь, незаконно красивый даже сейчас, особенно сейчас — стоял перед ним, сжимая кулаки.  Сэнку просто смотрел на него, молча, не в силах отвести взгляда. Почему всё так странно выходит? Кому в этой Вселенной он так досадил, что теперь вынужден физически ощущать, как зудят пальцы в желании прикоснуться к человеку, который не хочет его прикосновений?  Он вздохнул. — Я и оставил тебя в покое. Это ведь ты сюда за мной прибежал.  Казалось, Ген был на грани аневризмы. — Да?! А то, что ты заявился на закрытую, блядь, репетицию и пялился на меня? — Меня Рюсуй притащил, я не хотел идти! — Ну так и не шёл бы, чёрт бы тебя побрал! — Всплеснул руками Менталист. — А то, что ты побежал целоваться с каким-то девками, и решил, что мне обязательно нужно об этом знать, это что ещё такое было? Сэнку выгнул бровь. Что?.. — Ты… что? Ты читал? — Да, я читал! И я вообще не понял, зачем ты мне писал о том, как целуешься с другими, чтобы что, мать твою, чтобы меня позлить?! — В стальных глазах сквозила такая обида, такой праведный гнев, что Сэнку не поверил своим глазам.  — Погоди, ты… ты что, меня ревнуешь?  Ген задохнулся. — Что?! Нет! Я возмущён! Сэнку усмехнулся. — Ты возмущён не тем, что я тебе написал, а тем, о чём я написал! Ты ревнуешь!  — Нет! — Менталист нахмурился, Сэнку выразительно выгнул бровь. — Ну… может, мне немного обидно, что это было сразу после нашего… кхм, нашей встречи.  — В которой не было ни капли романтики.  — Ни капли.  — …и кто же в этом виноват? Ген вдруг стал таким уставшим. Почти замученным. Он опустил голову, тонкие руки почти безжизненно повисли, и он плюхнулся на скамейку рядом с Сэнку. — То, что это я настаивал, что это не свидание, не значит, что ты мне не нравишься, Сэнку-чан, и не значит, что мне не больно.  — Я тебе нравлюсь? — Если ты думаешь, что отсасывать в библиотеках случайным парням в костюмах — это моё безобидное хобби, то ты ошибаешься, — усмехнулся Ген, который звучал слишком поникшим, чтобы Сэнку мог предаться внезапной радости от его слов. Радоваться было словно нечему.  — Но… если ты мне нравишься, и я тебе нравлюсь, то… — Сэнку развёл руками, отчаянно пытаясь подобрать слова. — …то почему?  Ген покачал головой. — Ты не поймёшь.  — Ну, так объясни! Пока это даже звучит абсурдно!  — Сэнку-чан, — тихо, надломленно прошептал он, — я вовсе не хороший человек, понимаешь? Ты меня совсем не знаешь, и я тебе нравлюсь только поэтому. Я буду нравиться тебе ровно до тех пор, пока ты не познакомишься со мной поближе. Я… я тебя не заслуживаю.  — Но ты ведь меня тоже не знаешь.  Он кивнул. — Да, но я чувствую тебя. И я не хочу портить тебе жизнь. Тебе это не нужно, Сэнку. Пожалуйста, поверь мне. — Ген медленно встал и бросил на него сложный, печальный, полный какой-то безнадёжной нежности взгляд. — Более того, мне это тоже не нужно. Я устал. Я не хочу отношений. Я не хочу ощущать вину за то, что причиняю боль.  — Но- Ген поднял руку в останавливающем жесте, и Сэнку прикусил язык. — Ты чудесный, Сэнку-чан. Я желаю тебе счастья. И, пожалуйста, пожалей моё слабое сердце — перестань обо мне думать. Я не тот… кто стоит твоих мыслей.  Сэнку не сумел подобрать слов, чтобы ответить. Чтобы объяснить, что «хороший» и «плохой» — это понятия где-то за областью морали, а мораль субъективна. Чтобы сказать, что он взрослый мужик и способен сам решить, что стоит его мыслей, а что — нет. Чтобы усмехнуться и сказать, что он даже представить себе не может, что такого может вычудить Менталист, чтобы испортить его жизнь. Что рядом с ним Сэнку — впервые в жизни! — чувствует чувства в их концентрате, и это стоит любых сложностей. Что он вообще не видит никаких сложностей, если уж на то пошло. Что- Пока мысли лихорадочно мельтешили в его голове, Ген улыбнулся ему такой мягкой, такой уязвимой улыбкой, и, нежно дотронувшись до его скулы на прощание, развернулся и ушёл на лестницу.  — Стой! — Сэнку крикнул ему в спину, и Ген замер, не оборачиваясь. — Ты… если ты когда-нибудь передумаешь. Или если захочешь просто пообщаться, клянусь, просто так, без всяких там чувств, я… ты знаешь, как меня найти. Ген едва заметно кивнул и скрылся окончательно.  Сэнку закрыл глаза.  Ну почему, блядь, всё так сложно?