Я больше так не могу

      Я хочу столько всего сказать, но в голове сумбур. Мысли путаются, а я не пытаюсь уцепиться за них, привести в порядок, позволяя литься сплошным потоком, который смоет меня в бездну.       Моей двоюродной сестре 20, и она выходит замуж. Я не знаю, когда. Я не знаю, за кого. Не знаю, в каком платье она будет и как оформят зал. Не знаю, как долго проживёт этот брак и каким он будет.       Мне хочется плакать. Такое иногда случается, когда я читаю, вижу или слышу что-то грустное, и я думаю, что, наверно, мне хотелось бы заплакать, мне следовало заплакать, но из глаз не бежит солёная вода. Обычно я просто морщусь, словно вовсе не умею плакать. Словно ничего не чувствую. Словно не умею чувствовать. Потому что мне наплевать. Наплевать на всё, что происходит — вокруг меня, с другими людьми, в других странах и на других континентах. Мне абсолютно наплевать. И это должно меня пугать. И это меня пугает.       Сейчас я плачу. Я лежу на кровати, отвернувшись к стенке, накрывшись двумя тонкими одеялами до плеч, и плачу. Мама сидит на кровати в метре от меня и читает книгу. Она даже не догадывается, что я плачу. Потому что я не издаю звуков. Потому что моё горло сковано судорогой, которая душит меня. Иногда мне кажется, что она прерывает чтение, чтобы проверить сплю ли я и снять с меня наушники, музыку из динамиков которых я не слышу совершенно. Я словно оглохла. Я вздрагиваю, когда мне кажется, что матрас проминается под её рукой. Внутренне, конечно. Моё тело не вздрагивает, оно неподвижно, оно парализовано болью.       Из уголков глаз вытекают горячие капли. Они жгут кожу подобно кислоте, и я, кажется, знаю, почему. Потому что я не плачу. Я не показываю слёз, потому что это слабость. А я не хочу быть слабой. Не хочу, чтобы спрашивали, заглядывая в покрасневшее и опухшее лицо, что со мной случилось и кто меня обидел. Слёзы прожигают уголки глаз и щиплют кожу. Они подобны кислоте, потому что последний раз я плакала — то есть, по-настоящему плакала, — 16 апреля 2023 года, когда досмотрела «Банановую рыбу». Мне не было так больно даже от последней серии «Сверхъестественного». Я рыдала. Слёзы были такими же — щипучими, кислотными, горячими, обжигающими.       Я плачу, потому что я устала. От всего. От учёбы, от людей, от матери, которой часто нет до меня дела, а когда есть — мне плевать на неё, я раздражаюсь. Я устала, потому что не вижу своих друзей. Это так непривычно… меня словно избегают, как неловкую или неприятную тему для разговора. Наверно, я просто была плохим другом, но не заметила за собой неправильных поступков. Я была слишком навязчивой и доброй, слишком часто упрашивала лечь спать пораньше, чтобы не гробить здоровье, и этим надоела. Я была слишком заботливой. Но ведь я не виновата, верно? Я же хотела сделать как лучше. Неужели они не понимают?.. Им плевать на меня, а я не могу их отпустить… потому что люблю? Нет. Я боюсь остаться совсем одна.       Я не слышу музыку и плачу, потому что мне обидно. Мама попросила помочь ей пересыпать стиральный порошок из 6-килограммового пакета в килограммовый, чтобы его было удобнее использовать. Я держала бумажный конвертик, пока она просыпала порошок мне на руки, живот, шорты и босые ноги. Я отклоняюсь, чтобы избежать с ним контакта, отставляю правую ногу, чтобы не потерять равновесие. В складках тяжелого пакета скапливается порошок; мама обходит меня, чтобы ссыпать его в таз, в котором ждёт стирки её рубашка. Она спотыкается о мою ногу и наступает мне на палец, наваливаясь всем весом. Я вскрикиваю, она ругается — на меня. За то, что отставила ногу. А я не понимаю, в чём моя вина… Закончив «помогать», я мою руки и ноги от порошка, отряхиваю майку и шорты, возвращаюсь комнату. Мне больно. Она сделала мне больно. Сделала больно, накричала и не извинилась. Я ложусь на кровать и накрываюсь одеялом. Она приходит и спрашивает, обиделась ли я. Да, обиделась. Она прикасается к моему плечу, а я дёргаюсь в противоположную сторону, чтобы уйти от её руки. Потому что я ненавижу, когда она меня касается.       Я читаю «Очарован наповал», и понимаю, что у меня никогда так не будет. Я не найду человека, который будет заботлив и внимателен ко мне, как Дев к Чарли. Я не найду человека, который будет целовать меня также, как Чарли целует Дева — неумело, со страстью и энтузиазмом, кусая линию челюсти и нежно посасывая губу. Я не найду того, кто захочет дышать мной, как дышат друг другом Дев и Чарли.       Я словно кричу в стену. Словно стою в переполненном зале, кричу, надрывая голосовые связки, выпуская весь имеющийся в легких воздух, а никто не ведёт и ухом… Иногда мне кажется, что, если посадить за стол всех моих знакомых и предложить тему для начала беседы, а в её разгар бросить меня на стол и позволить маньяку наброситься с ножом, никто не заметит, что у меня из груди торчит нож, а изо рта льётся кровь. Никто не заметит, что я кашляю и разбрызгиваю кровь на лицо и футболку. Все продолжат беседовать. Потому что им всё равно.       Я читала «За стенкой», «Всё ради игры», «Чего хотят…» и «Лето в пионерском галстуке». Я понимаю, что такое любовь. Понимаю, какой разной она может быть. А ещё я понимаю, что никто не будет любить меня так, как Конард любит Отиса. Как Нил любит Эндрю. Как Денис любит Витю. Как Юра любит Володю… И я никогда не буду любить кого-то также сильно, как они. Потому что я не умею. То, что я чувствую, нельзя назвать таким громким словом — «любовь». Это даже не влюбленность… Потому что я ничего не чувствую. Потому что у меня внутри ничего нет. Только пустота, которую я тщетно пытаюсь заполнить идеальными примерами историй любви.       От ядовитых слёз у меня болят глаза.       Я снова чувствую её руку — мама едва касается моей головы, а я подрываюсь с кровати и изображаю бурную деятельность: тянусь к столу за бутылкой минералки, пью, завинчиваю крышку и возвращаю бутылку на стол, беру меленький телефон, который использую в качестве плейера, засовываю в уши наушники и дергаю головой, будто отбиваю такт, хоть ещё и не включила песню… а кто узнает, что я делаю это, разыгрывая спектакль, просто чтобы ко мне не прикасались?..       Мне никто не нужен.       Ей страшно. Мне тоже. Потому что я чувствую абсолютную беспомощность. Потому что не могу её успокоить. Мне страшно, потому что ей страшно. Я так хочу обнять её, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Так хочу, чтобы она мне поверила. Но я не могу. Я не умею успокаивать. Я не могу её обнять. Я далеко. Она далеко. Она не верит моим словам. Может, и хочет поверить, но не может, потому что она нервничает, она паникует, ей страшно. Она не может спать, потому что подрывается с кровати, когда слышит стук колёс поезда, и проверяет, чтобы убедить себя: это — поезд Москва-Анапа, а не то, о чём она думает, о чём она боится думать. Она не может спать, потому что подрывается с кровати, когда во двор въезжаю машины, и выглядывает в окно, чтобы убедиться: это — соседские машины, а не те, которых она боится, те, о которых боится думать.       Мне никто не нужен.       Я так хочу оказаться далеко-далеко отсюда. На границе миров. На границе между мирами, которые ведут войну. Я хочу летать на серебряном льве, быть частью чего-то большего, чем всё это, что окружает меня сейчас. Я хочу быть героем для кого-то, кому это нужно. Я не хочу навязываться, но навязываюсь, совсем не замечая этого, пока не становится слишком поздно.       Мне никто не нужен.       Я никому не нужна. Я беспомощна, от меня нет толку. Я ничего не умею. А то, чему хочу научиться, так далеко, словно на другой планете, на другом конце галактики. Я пытаюсь дотянуться, прикасаюсь, а оно ускользает от меня на сотни тысяч световых лет.       У меня никого нет.       Никто не хочет слушать, что со мной, что я делаю, что меня беспокоит. Я понимаю, правда, — они заняты, у них свои проблемы и тревоги. Но что же мне делать? Я могу взорваться от переполняющих меня страхов. С кем мне говорить?.. Они иногда говорят… а я не могу слушать. Я уже не могу слушать. Потому что я злюсь на них, ведь никто до этого не пытался услышать меня.       Мне никто не нужен.       У меня ничего нет.       Я начала свою карьеру писателя в начале лета 2017 года — года, который стал худшим в моей жизни, который едва не убил меня, в который я едва не убила себя. У меня нет ничего, кроме книг — моих, чужих.       У меня есть только истории, ты знаешь… я говорила об этом. Я живу только ради историй. Когда я пишу, читаю, придумываю, я словно подпитываюсь этой невероятной и не похожей ни на что энергией. Она даёт мне жить. Если я не буду писать, если надолго пропаду, значит, меня нет и больше не будет на этом свете.       Им не нравится, что я делаю. Они думаю, что рассказы — это глупость, пустая трата времени и моего здоровья. Я не могу и не хочу объяснять, что рассказы исцеляют меня. Каждая история, каждая книга затягивает одну из моих ран. Им этого не понять, они — другие… Или я другая. Как будто вырванная из другого мира и брошенная в недружелюбную, агрессивную, кусающуюся кучу. В кучу ядовитых змей, где лекарство от смертельного яда ишь одно — истории…       Мне оторвали крылья.       Верните мне мои крылья! Я хочу улететь! Я больше так не могу… мне нужно где-то укрыться, пока мир не изменится, пока не станет мягче, терпимее… Но ведь этого не будет, я права? Мир станет лишь злее. Более жестоким и агрессивным. В нём не будет места для меня.       Мне никто не нужен.       Кроме тебя.       Ты мне нужна. Я скучаю. Хочу к тебе. Я хочу спрятаться. Помогите мне, кто-нибудь. Пожалуйста… я просто хочу убежать.       Помогите мне!..       Помогите!..       …пожалуйста…       Она гладит меня по спине, пока я записываю это, и мне хочется блевануть. Мне ненавистны прикосновения. Мне ненавистны все прикосновения. Кроме твоих.