И опять по новой...

Утро началось неестественно бодро. Шуджи, словно заряженный батарейкой, болтал без остановки, пока Такемичи в полудреме пытался проглотить свой утренний кипяток — кофе был таким обжигающим, что казалось, эмаль с зубов сейчас слезет. Но эта боль была… привычной. Она отгоняла призраков из сна, делая реальность осязаемой. На пороге морга при Бюро судмедэкспертизы Такемичи выдохнул и обернулся к своему «хвосту». —Слушай сюда, условия, — начал он, стараясь говорить строго. — Сидишь в кабинете отдыха. Никуда не выходишь. Ни с кем не говоришь. Особенно с теми, кто из патологоанатомического отделения или от полиции. —Ты про всех? — уточнил Шуджи, с интересом разглядывая проходящих мимо людей в белых халатах и полицейской форме. —Про абсолютно всех. Ты для них — или привидение, или нарушение протокола. Выбери сам. —Выбираю привидение! — без раздумий ответил Ханма. — Призрачно-молчаливое. Такемичи проводил его в крошечный кабинет лаборанта, сунул в руки пару монет на автомат с газировкой и, получив клятвенное обещание вести себя хорошо, отправился в секционный зал. Работа шла на удивление споро. Мысли о кошмарах, Хинамори и странной фразе Ханмы отступили под напором рутины: описание образцов, заполнение документации, однообразный гул вытяжки. Именно в такой момент его и нашел Коля. — Такемичи, друг! Ты как, держишься? — Коля, его коллега и, пожалуй, единственный, кто не смотрел на него косо после всего случившегося...а что случилось? Он хлопнул его по плечу, рука была очень горячей. — Слышал, тебя скоро с нами не станет. Жаль. Такемичи обернулся, пытаясь выдавить улыбку. —Да ничего, справлюсь. Зарплату последнюю получу, и ладно... Я же не с концами... —Это да, — Коля прислонился к стойке, понизив голос. — Слушай, по поводу того маньяка… Странные дела творятся. Следователи будто свернули все расследование. Все улики, которые мы наработали, уперлись в стену. Анализы, токсикология — всё будто уходит в песок. Как будто кто-то сверху нажал рычаг и все остановил. Такемичи насторожился. Слово «подстроил» из его вчерашних мыслей отозвалось эхом. —То есть… его не ищут? —Ищут, но так, для галочки. Создается ощущение, что его… покрывают. Или ждут, пока он сам проявится. Жутковато, да? Лучше тебе отсюда свалить, пока не засосало в какую-нибудь историю. В этот момент из-за угла коридора показалась Луз. Кошка шла уверенной походкой, обнюхивая стерильный воздух, и направилась прямиком к кабинету, где оставили Шуджи. —Это чья? — удивился Коля. —Моя… точнее, не совсем, — смутился Такемичи. — Подобрал недавно. —И она с тобой на работу ходит? — Коля рассмеялся. — Ну ты даешь! В морг-то? Говорят, животные чувствуют энергии. Может, она нам маньяка найдет? Шутка Колы отозвалась в Такемичи ледяным уколом. «Мне нужны ответы». Снова голос Ханмы из сна. Он резко выпрямился. —Коля, я ненадолго. Проверю кошку. —Давай, — коллега махнул рукой. — Я пока протокол допишу. Такемичи почти бегом бросился к кабинету. Он резко распахнул дверь. Шуджи сидел на стуле, скрестив ноги. Перед ним на столе, среди папок с делами, сидела Луз. Они не играли. Шуджи просто смотрел на кошку, а та — в ответ ему своими бездонными зелеными глазами. В комнате витала гнетущая, почти звенящая тишина, разительно контрастирующая с привычными звуками морга. — Шуджи? — тихо позвал Такемичи. Младший Ханма медленно поднял на него взгляд. На его лице не было привычной дурашливой улыбки. Его выражение было спокойным, взрослым и невероятно серьезным. —Ты знаешь, Такемичи, — произнес он неестественно низким, почти не своим голосом, — кошки видят то, что скрыто от нас. Они видят тех, кто ушел. Они помнят все. Абсолютно все. Он погладил Луз по голове, и та, странным образом, потёрлась о его руку, будто подтверждая его слова. — О чем ты? — голос Такемичи дрогнул. Шуджи перевел взгляд с кошки на него. В его глазах плескалась какая-то древняя, недетская тоска. —Я о том, что пора перестать обжигаться, — он посмотрел на красноватый след от ожога на руке Такемичи. — Пора проснуться. Или ты хочешь, чтобы она и дальше забирала у тебя всё? Такемичи замер. Сердце бешено заколотилось в груди. Он смотрел на мальчика, на кошку, и граница между сном и явью снова начала расплываться, угрожая поглотить его с головой. Кошмар явно не собирался заканчиваться. Он только начинался. И происходило это не во сне, а здесь, в стерильном кабинете, среди протоколов вскрытий, под присмотром зеленых кошачьих. Такемичи замер. Сердце бешено заколотилось в груди. Он смотрел на мальчика, на кошку, и граница между сном и явью начала не просто расплываться — она треснула, как стекло, и сквозь трещины хлынул кошмар. Стерильные белые стены кабинета вдруг поплыли, закрутились вихрем, как листы бумаги на ветру. Вместо равномерного гула вытяжки в ушах зазвучала навязчивая, карнавальная мелодия, похожая на искривленную музыку шарманки. Воздух наполнился ароматом, которого здесь не могло быть — сладковатым запахом мимозы и медной монеты. — Пора проснуться, Такемичи, — голос Шуджи прозвучал эхом, исказился, будто его прокрутили через старый синтезатор. Лицо мальчика поплыло, его черты смягчились, стали меняться. На мгновение Такемичи увидел не его, а ее — ту самую женщину из своих кошмаров. Ее глаза, полные слез и упрека, смотрели на него сквозь лик Шуджи, как сквозь маску. Затем образ снова расплылся, и перед ним снова сидел Ханма, но улыбка его теперь была неестественно широкой, доходящей до ушей, точь-в-точь как у марионетки на параде. Луз спрыгнула со стола. Но вместо того чтобы уйти, она начала расти. Ее тень на стене вытянулась, превратилась в гигантский, извивающийся силуэт черной пантеры, который бесшумно прошел сквозь ряды папок с делами. Папки ожили, их обложки раскрылись, и из них, словно из киноэкранчиков, потянулись призрачные, полупрозрачные руки — все с обожженными, красными, как у него, ладонями. Они тянулись к нему, шепча на разные голоса, сливаясь в один оглушительный хор: «ВИНОВАТ... ВИНОВАТ... ВИНОВАТ...» Такемичи отшатнулся, задел спиной полку с образцами. Пробирки зазвенели, но звук был не стеклянный, а металлический, как будто он опрокинул целый грузовик гильз. — Шуджи! — попытался крикнуть он, но голос не слушался, выходя лишь хриплым шепотом. Шуджи встал. Его движения были плавными, неестественными, как в замедленной съемке. Он подошел к Такемичи, его глаза сияли не по-детски пронзительным светом. —Ты все еще спишь, — сказал он, и его голос был теперь голосом той женщины. — Ты прячешься в этой реальности, как в горячей воде. Она обжигает, но ты привык. Тебе так проще. Но пора вылезать. Пора посмотреть в лицо тому, что ты забыл.Пора остыть. Он протянул руку, и в его ладони лежала не монетка, а маленькая, ярко-красная паприка — идеальная, глянцевая, словно сделанная из лака. — Возьми. Это ключ. Или замок. Или вовсе пустота. Решай сам. Такемичи, движимый не своей волей, потянулся к загадочному плоду. В тот миг, когда его обожженные пальцы должны были коснуться его, вся комната взорвалась калейдоскопом безумных образов. Он увидел Хинамори, но она смеялась, а ее смех рассыпался на тысячи осколков, как бьющееся зеркало. Увидел Кисаки, который шагал по гигантской шахматной доске, составленной из спинок больничных коек. Услышал голос Коли, но тот доносился из радиоприемника, который держала в зубах Луз, теперь снова обычного размера, но с глазами-прожекторами. И сквозь этот хаос, сквозь парад сюрреалистичных видений, прорвался резкий, знакомый, приземленный звук. Дзынь! Звонок телефона на столе прозвучал как выстрел. Карнавал кошмара дрогнул, затрещал по швам. — Такемичи, ты где? — из трубки, которая вдруг материализовалась в воздухе, раздался голос Коли,но на этот раз настоящий, обеспокоенный. — У нас ЧП. Поступило тело. Похоже на почерк того самого маньяка. Но что-то… что-то не так. Ты должен это увидеть. Видения рухнули, как декорации. Яркие краски поблекли, карнавальная музыка стихла, сменившись привычным мертвым гулом морга. Такемичи стоял посреди кабинета, опираясь о стеллаж. Сердце все еще бешено колотилось. Шуджи сидел на своем месте, мирно пинавший ногой ножку стула и смотрящий в телефон. Луз вылизывала лапу на полу. Никакой паприки в его руке не было. Только знакомое, тупое жжение на обожженной коже. Но в воздухе все еще витал сладкий призрачный аромат мимозы. — Я… я сейчас, — хрипло ответил Такемичи в трубку, все еще не в силах отвести взгляд от Шуджи. Мальчик поднял на него глаза и подмигнул. Обычно, по-дурашливы. Но в глубине его взгляда плескалась бездна, только что поглотившая Такемичи с головой. Кошмар не кончился. Он просто сделал паузу. И теперь ему предстояло идти смотреть на его самое ужасное проявление — на то, что ждало его в секционном зале. Грань окончательно стерлась. Двери восприятия распахнулись, и обратной дороги не было. Дверь в секционный зал казалась ему теперь тяжелым, кованым порталом в другое измерение. Обычный шипящий звук раздвигающихся створок прозвучал как скрежет каменных глыб. Воздух внутри был ледяным и густым, пахшим не только формалином и антисептиком, но и той самой сладкой мимозой, что теперь преследовала его как наваждение. Коля уже был там, стоя у центрального стола. Его лицо было бледным, даже под маской. —Ты посмотри на это, — его голос был приглушенным, почти благоговейным. — Такого я еще не видел. На столе лежало тело. Молодой мужчина. Но это было не главное. Главное было вокруг. От тела на белоснежный кафель пола струились… тени. Но не просто отсутствие света. Это были густые, маслянистые, фиолетово-черные пятна. Они медленно растекались, извиваясь, как живые, и из них прорастали призрачные, полупрозрачные цветы — те самые мимозы, чей запах сводил Такемичи с ума. Их лепестки осыпались, касаясь пола, и на мгновение превращались в капли темной крови, прежде чем исчезнуть. — Коль… ты это видишь? — прошептал Такемичи, не в силах отвести взгляд от surреалистичного ковра. — Вижу, что? — Коля поднял бровь, глядя на него. — Вижу странную чистоту кожи. Ни единой раны. Ни следов борьбы. Причина смерти — неизвестна. Это и есть то самое «не так». А что видишь ты? Такемичи понял. Он видел это один. Это был его персональный кошмар, просачивающийся наружу. Он сделал шаг ближе, и тени-мимозы потянулись к его ногам, обвиваясь вокруг щиколоток холодными, невесомыми усиками. Он вздрогнул, но заставил себя смотреть на тело. Лицо покойного было спокойным, даже умиротворенным. Но когда Такемичи склонился над ним, лицо на столе изменилось. Черты поплыли, и на миг он увидел себя. Себя с закрытыми глазами. Затем — Хинатори. Затем — снова незнакомца. «Он видел сны…» — прошептал чей-то голос прямо у него в ухе. Такемичи резко выпрямился, озираясь. Но кроме Коли и него, в зале никого не было. — Что-то не так? — спросил Коля. —Голос… ты не слышал? —Только гул холодильников. Такемичи, друг, ты ужасно выглядишь. Может, тебе отойти? Внезапно свет в зале померк, затрещал и заморгал, как в старом фильме ужасов. В такт этому мерцанию тело на столе начало быстро меняться. Оно то становилось скелетообразным, то раздувалось, как пузырь, покрываясь яркими, мультяшными узорами, то оборачивалось горой искалеченных кукол, сшитых вместе грубыми нитками. — НЕТ! — крикнул Такемичи, зажимая глаза ладонями. Боль от ожога пронзила его, резкая и ясная. Это было реально. Эта боль была его якорем. Когда он снова открыл глаза, мерцание прекратилось. Тело лежало, как прежде. Тени-мимозы исчезли. Запах почти рассеялся. Все было стерильно и нормально. Слишком нормально. Коля смотрел на него с неподдельным ужасом. —Черт возьми, Такемичи… Ты… Ты только что кричал на каком-то другом языке. Или это были просто звуки?.. Такемичи ничего не ответил. Его взгляд упал на правую руку покойного. Ладонь была сжата в кулак. И что-то торчало между пальцев. Дрожащей рукой, преодолевая омерзение и леденящий ужас, он разжал окоченевшие пальцы. В ладони мертвеца лежала маленькая, идеально глянцевая, ярко-красная паприка. В ту же секунду с оглушительным грохотом распахнулась дверь зала. На пороге, задыхаясь, стоял Шуджи. Его глаза были широко раскрыты, в них не было ни капли детской наивности. Он смотрел прямо на Такемичи, а потом на паприку в руке мертвеца. — Я же говорил, — его голос был звеняще четким, режущим тишину морга. — Ключ. Или замок. Он сделал свой выбор. Он вошел в зал, не обращая внимания на ошарашенного Колю, и подошел к самому столу. Луз шла за ним по пятам, ее шерсть стояла дыбом, а низкое, не кошачье, а какое-то древнее урчание исходило из ее глотки. Шуджи посмотрел на тело, и его лицо исказилось гримасой то ли боли, то ли узнавания. —Он тоже видел ее сны. И он сгорел. Ты — следующий. Если не отдашь мне то, что должен. — Что я должен? О чем ты?! — взорвался Такемичи, его нервы были натянуты до предела. Шуджи медленно поднял руку и указал на него. Но указал он не на лицо, а на грудь, прямо на сердце. —Ты украл не только жизнь. Ты украл сон. И теперь она заберет все остальное. Она идет по следу. По запаху твоего страха. И ее сны становятся реальностью. Свет снова замигал. На стене напротив, как на огромном экране, проплыли образы: горящий дом, силуэт женщины в дыму, детский смех, превращающийся в истеричный плач. Звуки накладывались друг на друга — крики, шепот, тот самый карнавальный напев. Луз внезапно прыгнула на стол, подошла к голове покойника и ткнулась носом в его висок. Раздался тихий, влажный щелчок. И тело на столе открыло глаза. Пустые, матовые, но смотрящие прямо на Такемичи. Из его открытого рта медленно, как дым, пополз аромат мимозы и прозвучал один-единственный, знакомый до боли шепот, который впился в Такемичи ледяной иглой: «ВИНОВАТ…» Коля, не выдержав, отшатнулся и его стошнило прямо на пол. А Такемичи стоял, вцепившись в край холодного металлического стола, сжимая в кармане кулак, внутри которого лежала обжигающе горячая паприка. Он понимал. Это было не расследование. Это была охота. И добычей в ней был он. -Ты не шуджи... Кто ты?.. И как мне отсюда выйти?— голос Такемичи прозвучал хрипло, но с неожиданной для него самой твердостью. Он впился взглядом в мальчика, чьи глаза отражали не детскую наивность, а бездну тоски. Мерцание света прекратилось. Карнавальная музыка затихла, заглушенная нарастающим, монотонным гулом. Тени на стенах замерли, превратившись в плоские, угловатые силуэты. «Шуджи» улыбнулся. Его улыбка была медленной, неестественной. —Выход? Ты уже в нем. Ты всегда в нем был. Это не комната. Это шов. Шов между твоим сном и моей реальностью. Он сделал шаг вперед. Луз, рыча, отпрыгнула в сторону. —Я дала тебе все, — продолжило существо, и голос его стал узнаваемым — мягким, печальным, знакомым голосом. — Свою любовь. Свои мечты. Свое время. А ты взял и занял мое место. В этой семье. В этом мире. Ты думал, я просто исчезну, и все забудется? Но пустота жадная. Она забрала мое прошлое. И мое будущее. Теперь я пришла за своим. Я шью новую реальность. Из обрывков твоей памяти. Из клочьев твоего страха. Оно указало на тело на столе. Теперь это был манекен, сшитый из грубого холста, набитый ватой, а из прорех набивки торчали обугленные фотографии — такемичи, семья за праздничным столом, но везде вместо нее — он, семилетний Такемичи, счастливый и не подозревающий. И в руке у этого манекена по-прежнему лежала та самая паприка. — Я — Кукольница. А ты — моя последняя кукла. Но чтобы закончить тебя, мне нужна твоя нить. Твое согласие. Твое признание. Такемичи почувствовал, как по его лицу катятся слезы. Они были ледяными. —Я не понимаю... Я не хотел, чтобы ты ушла... — Ты виновен, — прозвучало ее голосом, полным бесконечной печали. И в этот миг к нему вернулось забытое чувство. Смутный образ из семи лет. Слезы. Крики взрослых. Кто-то упаковал его маленький рюкзак. Кто-то сказал: «Теперь ты будешь жить здесь. Твое место тут». Он был слишком мал, чтобы понять, почему близкого человека больше нет. Он просто занял освободившуюся комнату, ее место за обеденным столом, ее долю внимания и любви. Он не спрашивал, куда она делась. Он просто радовался, что его любят. Он не маньяк. Он просто ребенок, который занял чужое место и забыл спросить, почему оно свободно. — Да... — выдохнул Такемичи, падая на колени. — Я виновен. Словно ждало только этого. Пространство закружилось и стало схлопываться. Манекен на столе рассыпался в пыль. Тени исчезли. Существо, носившее личину Шуджи, растворилось в воздухе, оставив после себя лишь легкую, грустную улыбку его кого-то до боли знакомого. ЩЕЛЧОК. --- Такемичи дернулся и открыл глаза. Он сидел, обхватив себя руками. Его тело била мелкая дрожь, пижама была мокрой от холодного пота. Во рту стоял вкус меди. Рядом сидел настоящий Шуджи и смотрел на него широко раскрытыми, испуганными глазами. —Такемичи?.. С тобой все нормально? Ты кричал... — его голос был тонким, дрожащим. Комната была пуста. Луз подошла и ткнулась мокрым носом в его ладонь. Кошмар кончился. Он вернулся. Но понимания не пришло. Только смутное, давящее чувство вины без причины и формы. Он помнил сон — паприка, обвинения, манекен. Но он не понимал. Что он сделал? Какое место занял? Он был ребенком! Он лишь смутно помнил, как после ее исчезновения его жизнь изменилась, он стал проводить с мамой,тетей ,бабушкой и дедушкой больше времени... Разве это было плохо? Последствия, однако, были вполне реальны