Маленькая история клана Камисато

Мало кто знает, каким становился Тома в его руках. И эта фраза звучит куда романтичнее, чем есть на самом деле — когда господин Камисато управляет им, раздает поручения, его действия становятся отточенными, уверенными, как будто весь его опыт переходит в какой-то новый, невиданный ранее множитель. Химию между ними с каждым днём становилось тяжелее отрицать или того хуже — игнорировать. Тома вставал пораньше, чтобы господин Камисато с самого утра получал любимый чай, а сам Аято раздавал такие поручения, которые, казалось бы, мог выполнить сам. Но вот только именно они провоцировали непосредственную близость между ним и его подчинённым. Хотя бы территориальную. Тома стал его верным спутником везде — на тренировках, на встречах с представителями инадзумской знати и даже на особенных фестивалях, которыми так талантливо управляла комиссия Ясиро. Тома всегда был рядом. Иногда случалось так, что Тома отправлялся в экспедиции с путешественником. Они, как правило, не занимали много времени, но даже один единственный вечер без доброй улыбки, ясных глаз и «да, господин Камисато»… Ощущался. Именно такой вечер был и сегодня. — Братик, ты больше не можешь держать это в себе, ты так не думаешь? — негромко сказала Аяка, намереваясь уйти в спальню и прильнуть к кровати после длинного дня. Аяка заметила всё ещё раньше, чем эти двое. Да и начиналось всё с малого — с неотрывных переглядок, избыточных (в их-то положении!) прикосновений… Но она не торопилась сама и не торопила их. Для неё Тома и Аято — те, кто обнимал её в грозу и убеждал в том, что она вот-вот закончится. Те, кто помогал ей совершенствоваться в боевом искусстве. Те, кто помог ей вырасти. — Аяка, я не хочу… Навредить ему. Мой статус позволяет мне многие вещи, но Тома зачастую сталкивается с непозволительным отношением даже со стороны тех, кто является непосредственным членом комиссии. — Никто. Никто кроме нас с тобой не может его защитить. Именно твой статус дарует ему неприкосновенность, — твёрдо ответила она, бросив веер на тумбочку у прохода. — В конце концов, неужели ты думаешь, что отрицать очевидное хуже, чем принять неизбежное? Аято понимающе хмыкнул — сестрёнка была права. — Он вернётся с экспедиции через пару часов. Я не настаиваю на радикальных переменах, но ты сможешь сделать Тому счастливее, если дашь ему знать, что ждал его. На этих словах она удалилась, оставив брата в размышлениях. Чего таить греха — он сам с радостью погружал себя в эти мысли, когда оставался один, но наивно верил, что это никто не заметит. Он даже убеждал себя в том, что улыбка, которую дарит ему Тома, взгляд, которым он на него смотрит, — дружеские. Или, по крайней мере, братские. Может, и Тома думает также?.. Аято незаметно покинул имение Камисато. Времени было достаточно, так что он планировал прогуляться не самым коротким путём. На улице давным-давно стемнело: сумерки Инадзумы обволакивали каждую тень, и лишь элементальный свет лепестков сакуры поблескивал на дорогах. Вглядываясь в тёмные облака, он вспоминал все события, которые заставили его чувствовать то, что он чувствует сейчас. На сердце теплело от каждой мысли, но волнение преобладало. Взвесив все «за» и «против», Аято был убежден в том, что ему стоит хотя бы попробовать последовать совету сестры. В конце концов, даже если Тома его отвергнет, они не перестанут быть близкими людьми. Или перестанут? Нет, об этом не может быть и речи… Или может? Тома… Он такой добрый, надёжный, уютный. Рядом с ним приятно болеть и здравствовать, рядом с ним легко смеяться и трудно унывать. Он самый верный соратник и самый внимательный слушатель, самый заботливый и ласковый, самый искренний и нежный… Собирая в кучу все эпитеты, которыми он был готов осыпать своего фаворита, на языке крутилось ещё одно прилагательное — любимый… Торопился ли Аято в своём красноречии? Его утешало лишь то, что всё внутри, и никто другой не может этого услышать. Никто не услышит, если он не наберётся смелости. Ему трудно было оценить, сколько прошло времени, но ночь становилась всё глубже, витиеватые тропинки обхода запоминались и повторялись, так что Аято продвинулся к основной точке своего маршрута — лесу Тиндзю. До порта Инадзумы оставалось не так много. — У меня ничего нет! Дайте мне пройти! — издалека раздался дрожащий голос. Сердце Аято на секунду сжалось. Шаг ускорился. — Какой холёный, — проскрипел нобуси, обнажая катану. — Не хочешь отдавать сам — отберём силой. Тёмные силуэты вверх по тропинке окружили кого-то, кто стоял поодаль от них. Аято не до конца был уверен, кого ему сейчас предстоит защитить, но голос, прозвучавший на расстоянии от него, был неприлично похож на голос того, ради кого он проделывает этот путь. — Не надо! Сомнений не было. Это Тома. В тот момент, когда они толкнули его к реке, Аято встал стеной перед ним, приготовившись к бою. — Напали на безоружного ради наживы. Посреди ночи. — Глядите, парни, добыча сама идёт к хищнику. — Надо уходить! Я его знаю! — крикнул один из самураев, дёргая другого за плечо. Было поздно. Боевое искусство клана Камисато по праву было непревзойдённым: отточенные движения, мастерство, стойкость… По крайней мере, беглые самураи-разбойники вряд ли могли составить ему конкуренцию. Аято хватило пары широких взмахов катаной, чтобы соперники, пытавшиеся уклониться, рухнули на землю. — Убирайтесь. Не дожидаясь повторного предложения, нобуси, как пугливые лесные кабанчики, удалились вниз по тропинке, пока кара от рук благородного воина не настигла их. Аято было откровенно неинтересно с ними сражаться. Навыки соперников оставляли желать лучшего, да и его истинный интерес лежал на сырой земле, рядом с водой, закрыв голову руками. — Г-господин Камисато? П-позднее время, — от страха Тома заикался, поэтому говорить получалось с трудом. Ни ноги, ни руки его не слушались, встать не получалось. — Тома, ты в порядке? — невзирая на сумбурные возражения, Аято приземлился коленями в лужу, чтобы сесть рядом. — Они тебя не ранили? — Н-нет, господин Камисато, я в полном порядке. Всё-таки как боевая единица я совсем бесполезен, — раздался тревожный смешок. — Поберегите свои колени! Почему вы здесь? — Не говори глупостей. Аято поднялся первым и протянул руку Томе. Очередное прикосновение, нарушившее пульс влюблённых сердец, продлилось чуть дольше обычного. Заглянув в глаза Томы, Аято увидел смущение и какую-то светлую грусть. Он невольно отпустил тёплую ладонь, понимая, что если у него появится шанс, то больше он её никогда не отпустит. — Я знаю, что тебе ловко спрашивать ещё раз. Я… Я хотел встретить тебя. — Меня? Ну что вы, я бы сам справился с доставкой груза. Надеюсь, он не повредился, когда я упал… — сказал Тома, взглянув на плетёную сумку. Он так крепко держал её вовремя нападения, что у неё не было шансов пострадать. Лунный свет слегка пробивался сквозь крону деревьев зачарованного леса. В этом свете зелёные глаза Томы отдавали какими-то незнакомыми оттенками, так что Аято не мог перестать смотреть, ища ответы на свои вопросы и открывая свою душу перед разговором, который он так долго откладывал. — Я скучал. Тома растерялся и всё-таки выронил сумку себе под ноги. Он тут же засуетился, но Аято подошёл чуть ближе, что помешало Томе наклониться и поднять её. — Должно быть, госпожа Камисато была весь день занята тренировками? Обычно она охотно составляет Вам компанию. — Тома прятал глаза и как будто сам себя убеждал в том, что слова, которые он слышит, и не про него вовсе. Тома уже свыкся с мыслью о том, что его чувства невзаимны, хотя они, конечно, у него были достаточно давно. Он подумал, что Аято слишком далёк от него, и не стал вмешиваться в его пространство. — Отнюдь, Тома. Неужели тебе не хочется чего-то большего? Аято почувствовал, что перегнул палку, неудачно подобрав выражение. Остаётся надеяться, что Тома не поймёт его неправильно. — Б-большего? Но я полностью доволен своим положением в комиссии, господин Камисато. Моя должность… — Большего… Тебе не хочется назвать меня по имени? Тома почувствовал, как у него горят щёки. Избегать взгляда господина Камисато уже не получалось, но и стойкости выдержать это наступающее тепло ему недоставало. — Тома, я… Я не хочу тебя смущать. Прости, если я говорю лишнего. Прости, если раньше не проявлял к тебе должного внимания и теперь обескураживаю тебя им, — Аято потянулся к руке Томы, дрожащие пальцы почти коснулись других, дрожащих ещё сильнее, но… — Простите! Доставка! Тома почти нырнул к упавшей сумке и мысленно сгорел со стыда. Он всё видел, всё понимал, но сейчас совершил колоссальную ошибку. Со стороны это выглядит так, будто он избегает взаимодействия, отталкивает человека, который ему так близок, но стеснение, нерешительность, неуверенность в себе брали над ним верх и диктовали новые условия, противоречащие его собственной истине. — Г-господин Камисато, вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями, вы достаточно внимательны ко мне, как и к другим сотрудникам комиссии… Я не имею причин быть недовольным. Аято слегка опустил голову, обдумывая дальнейшие действия. Пока его попытки открыться полностью шли крахом, но он не мог распознать в действиях Томы внятный отказ или согласие. Новая попытка становилась всё заманчивее, ведь она — это ещё одна возможность сблизиться на несколько секунд. — Не хочешь прогуляться? Конечно же, Тома согласился на предложение своего господина. Он засыпал на ходу и откровенно устал, но буря эмоций, вызванная действиями Аято, словно обновив запас внутренней энергии, определила вектор развития этой ночи. Какое-то время они шли молча, думая друг о друге. Ни у кого не получалось разинуть рот и выпалить заветное что-нибудь, чтобы эта тишина исчезла, но общество друг друга им определённо нравилось — возможность остаться наедине, провести время вдвоём без всяких обязательств и нужд, появлялась у них гораздо реже, чем, например, возможность пообщаться на тренировке. — Думаю, здесь нам стоит остановиться. Остров Наруками для тех, кто живёт здесь давно, уже давно не кажется таким большим. Несмотря на то, что время за разговорами обычно идёт быстрее, сопровождающая их тишина неожиданно сократила путь до места, которым Аято хотел завершить ночь и, возможно, разделить их историю на до и после. — Здесь так красиво, господин Камисато! Остров Амакане в ночи сияет как звёздное небо! Совсем пустой и ясный, свободный и беспечный. — Ты явно видишь этот мир гораздо прекраснее, чем он есть, Тома. Но я не могу с тобой не согласиться. Каждый фонарик как маленькая звёздочка, которой можно доверить своё желание. Остров Амакане, посреди которого они оказались, давно был под крылом комиссии Ясиро. Организовывая разные фестивали, они решили украшать его регулярно. Во-первых, жители Инадзумы расслабились и стали тяготеть к прекрасному — путь открыл путешественник, возвратив всё на круги своя. Во-вторых, в Инадзуме появились туристы! Для того, чтобы подогреть их интерес к региону, появились красивые пейзажи, отражающие и культуру, и традиции главенствующих островов. Особенно гармонично смотрелись фонарики в ночи, которых наделяли энергией обладатели глаза Бога. Так они могли светиться как можно дольше и ярче. — Господин Камисато, а какое желание у Вас? — робко спросил Тома, взглянув на Аято. — Что бы вы доверили звезде? — Хм, — улыбнулся он. — Думаешь, оно сбудется, если я расскажу его тебе? — Если оно в моих силах, то я его обязательно исполню, господин Камисато. Тома улыбнулся тоже, и Аято почувствовал, как окружающий мир становится тенью на фоне этой улыбки. Сейчас ничего не важно, сейчас у него есть только Тома и свет, который исходит из его души. — Я бы очень хотел, чтобы ты сказал мне что-нибудь, обратившись по имени. Возможно, это глупое или мелочное желание, но за всё время, что я знаю тебя, я никогда не слышал своё имя из твоих уст. Они оба стояли, оперевшись на цветущее дерево. Тома снова залился румянцем и чувствовал себя ещё более неловко от того, что это трудно скрыть. — А-аято, я… Я не знаю, что мне сейчас дозволено, а что нет. Если честно, меня переполняет столько эмоций, что я боюсь, что они все меня обманывают. — Ты исполнил моё маленькое желание. Возможно, твоё желание, если оно у тебя есть, расширит границы, которых ты так опасаешься? — Мне так стыдно даже желать этого! Но я очень хочу, чтобы Вы… Ты. Хочу обнять. Количество улыбок, которые они подарили друг другу в эту ночь, уже давно перестало быть исчисляемым. И вот снова — Аято улыбается, улыбается так ласково, что у Томы предательски щиплет в носу от такого зрелища. Аято улыбается и раскидывает руки в стороны. — Иди ко мне. Тома сомневается, не решается сделать и шагу, но внезапно впечатывается со всей силы в Аято, смыкая руки на его изящных плечах. Сердце бешено колотится от мыслей, что между ними сейчас происходит что-то совершенно неправильное, лишнее, но даже эти мысли развеял внезапный жест — Аято медленно положил руки на его талию, а голову — так, что уткнулся носом в его шею. — Кажется, я больше никогда не смогу отпустить тебя, — промолвил Тома, запустив руку в волосы Аято. На ощупь они оказались такими же мягкими, как шёлк, который он заказывал для нарядов господина. Хотя как их можно было сравнить… Даже самые дорогие ткани не сравнятся с тем, что даёт это мимолётное прикосновение. — И не отпускай никогда, если это будет в твоих силах. Ты замёрз? Так сильно дрожишь… Тома в ответ только помотал головой. Он так сильно волновался, что этот волшебный миг закончится раньше, чем хотелось, что всё его тело выдавало этот страх. Рядом кружила стая светлячков. Ветер колыхал ветви дерева, под которым они заключили друг друга в объятия, а нос щипало и от трепета, и от яркого аромата инадзумских вод. Время остановилось для них обоих. — Возможно, мы оба запоздали с тем, чтобы принять неизбежное. Я хочу так много сказать тебе… Мне нужно лишь узнать, согласен ли ты стать свидетелем этих слов. — Я много лет… Много лет ждал возможности услышать хоть что-нибудь. Я хочу слушать всё, что ты скажешь! — Я надеюсь услышать и тебя, Тома. Я, кажется, многое не замечал. Аято убрал сумку на траву. Взял ладонь Томы и пропустил одобрительный смешок — у обоих чертовски сильно дрожали руки, как будто им снова по семнадцать лет, и они упали друг на друга в тренировочном зале. Поглаживая большим пальцем тыльную сторону, он продолжил говорить: — Ты необыкновенный человек. Я знаю, что ты сам не всегда осознаёшь свои достоинства, но если бы ты мог хоть на секунду взглянуть на себя моими глазами, ты бы потерял дар речи. Я стал сходить с ума, когда ты покидал особняк дольше, чем на несколько часов. Я стал просто сходить с ума и пичкать тебя бессмысленными заданиями, чтобы хоть немного побыть рядом. Я хотел касаться, смотреть, слушать. Я боюсь надавить на тебя этими словами, боюсь напугать, но я хочу защищать тебя, хочу быть твоим и хочу быть с тобой, — он положил ладонь Томы себе на грудь, чтобы он мог почувствовать гулкие частые удары, идущие из-под рёбер. — В моём сердце не так много места, но в нём есть всё для того, чтобы оно раз и навсегда стало твоим домом. Я хочу, Тома, чтобы оно им стало. И я пойму, если ты не захочешь того же. — Я люблю тебя, Аято. Я всегда любил. Ты стал моей первой и единственной любовью. Хочу, чтобы ты был моим домом. Я… Я не верю в то, что всё, что сейчас происходит — происходит на самом деле. Пожалуйста, не отпускай мою руку. Я словно несколько лет скучал по тому, чего никогда и не было. Тома сказал самое важное наперёд, но сделал это не зря. Аято так боялся поторопиться, что сдерживал себя во всём, в чём мог, но это оказалось лишним. Теперь он мог быть уверен в том, что всё делает правильно. — Знаешь, — сказал Аято, повернулся и положил руку Томе на щеку. — Мне кажется, что твои влюблённые глаза стоили того, чтобы так долго робеть. Даже стойкость, которую принято считать моим синонимом, исчезает под твоим взглядом. Притянув парня к себе, Аято прошептал ему в губы заветные три слова. Тома взглянул на Аято ещё раз, понимая, что расстояние между ними сократилось донельзя. — Я не буду настаивать на этом, если для тебя это слишком. Просто знай, что… На тебя невозможно смотреть без желания сделать это. — Т-ты правда хочешь поцеловать меня? Нет, я не против, я имею в виду, что если ты хочешь, ты можешь поцеловать. Я хочу, просто если ты тоже хочешь, то можно сделать это сейчас. Можем подождать, я не против, если ты сделаешь так, как… Аято прервал Тому на полуслове, прикоснувшись своими губами к его. Поцелуи сначала были почти вопросительными: верхняя губа, нижняя губа, нос, подбородок, один за другим спрашивали — можно ли так? Потом, взяв Тому за подбородок, он предпринял более решительные действия. От волнения Тома едва-едва открывал рот, но это не мешало сделать поцелуй мягким и чувственным. Чуть погодя, Тома начал расслабляться. Напряжение ушло из тела, а руки сами легли на затылок, углубляя столь долгожданный поцелуй. Они двигались друг другу навстречу, дышали, даже целовались в одном ритме. Опыта у Томы было меньше, и в процессе он был нетерпеливым — кусал за нижнюю губу, оттягивал прядки волос, едва дышал. Аято же делал всё размеренно и даже слегка притормаживал Тому, но каждый его неловкий жест доставлял удовольствие — и моральное, и физическое. Отпрянув друг от друга, они попытались перевести дыхание. Пора было возвращаться в особняк. По крайней мере, они оба чувствовали именно так. — Я так сильно ждал тебя, — сказал Аято, поднявшись на ноги и взяв несчастную сумку, про которую они почти забыли. — Не только этим вечером. Может, эти фонарики и правда исполняют желания? Взявшись за руки, они вернулись домой коротким путём. Целуясь у входа, они не думали ни о чём, лишь какая-то тень на секунду привлекла их внимание и также быстро его лишилась, исчезнув в стенах здания. — Кажется, я была с братиком не слишком строга, — с улыбкой прошептала Аяка, увидев сквозь щель двери, как эти двое отправляются в одну спальню, держась за руки. — Я молодец! Именно так началась новая маленькая история клана Камисато. Именно с подачи юной госпожи. По крайней мере, она счастлива думать, что была к этому причастна.