Доклад принят, конец связи.

― Восьмой к взлёту готов, ― сам слышит свой голос, пока поправляет наушники, пусто глядя на полосу перед собой. Моторы гудят, холодом ещё отдаёт почему-то, и Венти ёжится, поправляя потёртый френч с золотым шевроном. Почему-то так туманно в голове. И тоскливо. И мысли всё вертятся и вертятся. ― Приём, восьмой, как слышно? ― в ушах знакомый голос диспетчера. Они с Венти пьют иногда вместе, иногда спят вместе, иногда рыдают. Смотря, какой день. Позавчера вот рыдали ― у диспетчера Чжунли раскурочило дом, от тела сестры и костей не осталось ― пришлось воткнуть за домом ― уже воронкой от взрыва ― просто крест, хоронить-то совсем нечего. ― Слышно отлично, ― снова поправляет гарнитуру, снова одёргивает форму. И ладони на штурвал. Венти чувствует колоссальную, бесконечную лёгкость и неподъёмную тяжесть в один момент. Словно бы он сам поднимает свой самолёт над землей, словно ему своими руками нужно будет сбрасывать бомбы. ― Ко взлёту приступить разрешаю, курс на юго-юго-восток, ― и отчего-то голос у диспетчера Чжунли какой-то тоскливый, резонирующий с душой Венти. Наверное, всё потому что рыдали вместе. ― Принято, приступаю ко взлёту, ― сколько раз он это говорил? Не сосчитать уже, совсем не сосчитать. Когда-то, совсем-совсем давно, говорил в микрофон, улыбался, начинал с «дамы и господа, добро пожаловать на борт». Но больше ни дам, ни господ… Есть гражданские, есть военные, есть доблестные солдаты Селестии, есть твари из Каэнри’ах. Есть он, Венти Барбатос, гражданский пилот, переквалифицировавшийся в военного после начала войны; есть Чжунли Моракс, диспетчер военной базы, чей голос так уверенно звучал в ушах изо дня в день. ― Чжунли, ты просто скажи мне, какой год уже воюем, ― хмыкает Венти, отпивая самогон из фляжки. Он её всегда с собой таскал. Мало ли. ― Четвертый, ― Чжунли пил мало, но напивался быстро. С неопытности. А потому щёки у него были красноватые да язык немного заплетался. ― Четвертый воюем ― четвертый каэнриаховцы все не заканчиваются, ― подпирает лоб рукой, лениво так отхлёбывая из фляжки. ― Я вот за вылет прошлый штук семьдесят положил… и за позапрошлый, и за все предыдущие. Откуда их столько берется, чертей этих? Ответа нет. Венти только отпивает еще ― Чжунли уже задремал, опустив голову на барную стойку. И за сегодня он еще семьдесят положит, наверное. Посмотрит, как взрывает продовольственные запасы и устремится вверх, как можно выше. От разгорающегося внизу зарева. Смешно. Он ведь уже решил всё. ― Высоту набрал, держу курс, ― и приборы в исправности, и ветра шквального нет, и луна за тучами ― Венти не видно будет. Ночь хорошая, темная только до ужаса, совсем какая-то темная. Даже и словно бы страшно, немного совсем, но страшно. Пулю получить не боялся ― а ночи этой почему-то боится. ― Продолжать движение, высоту пока не снижать, ― интересно, о чём он там думает, этот Чжунли? О чём думает на своей военной базе, о чём думал, когда шёл и застёгивал свою форму? О том же, о чём и Венти? Хотя, очень и очень вряд ли. Венти ведь тут, а он там ― это о многом говорит. ― Знаешь, я в детстве любил книжку про войнушки и любовь, ― Венти говорит это словно бы и просто в воздух. Сидит на кровати, хотя разве уж это кровать, закутался в жёсткое тяжёлое одеяло по самый нос, всё смотрит на закрытое окно, из которого дует и дует. На базе ночевать неприятно. ― Красиво, мне кажется. ― И как оно сейчас? ― Чжунли у него за спиной, тоже кутается, но в свою шинель форменную. Сегодня домой не получится ― каэнриаховцы с воздуха ведут обстрел. А он тут. Он тут на одной кровати с парнишкой, к которому отчего-то чувства такие сильные и такие дурацкие. Не к месту, не к времени. А всё равно он им рад. ― Не знаю, ― Венти жмёт плечами, головой крутит, глядит на свою сложенную стопкой форму. ― Я и люблю вроде по-книжному, романтично так, и герой вроде, вон медалей навручали. А всё равно… всё равно некрасиво. ― И почему оно некрасиво? ― Чжунли бы наверное обнять его. Они теперь… влюблённые всё же. Ей богу, ужасно звучит. Ужасно. Влюблённые. Да, влюблённые, а обнять ни сил, ни желания. А Венти всё молчит и молчит. Потом поворачивается. Весь завёрнут в одеяло, и видно глаза только. Мерцают. И сливаются с цветом неба за спиной Барбатоса. Тёмное, затянутое облаками и исчерченное полосами от пролетавших самолетов. Их небо все четыре года такое. ― В зеркало отчего-то тошно смотреть. ― Приём, восьмой, как слышно? ― Чжунли уже и не грустный, кажется. Просто, пустой как будто, уставший. Может, опять кого хоронить без могилы придётся. А может, не спал просто. А может… что там гадать, всё равно не узнать уже. ― Приём, слышно отлично, ― Венти никогда с самолёта вниз не смотрел, не завораживал его вид. Всегда хотелось выше. Или только вперёд, в гладь облаков и туманностей. Но это раньше было, сейчас уже не летает он так высоко. Не положено. ― Восьмой, даю разрешение на снижение, ― пустой такой, голос этот. Может, потому что далеко? Может. Венти уже думать не хочет, совсем не хочет. Он обо всём подумал вчера. ― Чжунли! Чжунли! Я видел, видел их! ― хватается руками за голову, жмётся в углу, а в венах пульсирует и пульсирует страх. ― Всех видел, Чжунли! Сто метров, они прямо подо мной были! Ему пришлось спускаться так низко, командование приказало. Сбросить бомбу и уходить вверх, как можно скорее, а после смотреть, как под тобой всё взрывается. Венти спустился, не любил он глядеть на землю, а пришлось. Пришлось. На эту машину, так одиноко катившуюся через равнину к ближайшему леску, чтобы спрятаться. Эвакуация гражданских партизанами и добровольцами. Несогласованная, а потому оказавшаяся прямо рядом со складом боеприпасов. Венти набирал высоту, где-то внизу горели дети. ― Это твой долг, Венти, гражданские будут страдать, это ведь война, ― он не знал, что ему сказать. Он смотрел в глаза цвета их фронтового неба и видел, как отражается в них пожар взрывов. Отражается и пеплом оседает навсегда. ― Люди должны сражаться и умирать за свои идеалы, иначе какие это идеалы. Мы с тобой сражались за наши, они ― за свои; они умерли, мы ― продолжаем борьбу. Вот и вся идея. ― Какие они? ― голос его вдруг стал каким-то уставшим и холодным. Совсем отстранённым. ― Кто? ― Скажи мне, какие наши идеалы? ― в глазах сверкали едва выступившие слёзы. ― Умоляю тебя, скажи, ради чего я должен продолжать жить и бороться? Чжунли молчал. Не сильно долго. Секунд пятнадцать. Но молчал многословно, молчал полно и со смыслом. Потом открыл рот, снова закрыл, помолчал ещё немного и всё же произнёс: ― За наш дом, за товарищей, за свободу, за любовь, за семью, за… много еще, сам ведь знаешь, ― он, кажется, звучал убедительно. И Венти заулыбался. Искренне так, от всей души, от всех её ошмётков. ― Спасибо тебе, Чжунли, правда, спасибо, ― вытер слёзы рукавом. И снова вдруг улыбнулся, ещё искренней. ― Захожу на четыреста метров, ― спокойно, от всей души. Впервые он так говорит перед налётом. ― Восьмой, отключите внешнее освещение, вас могут заметить, ― бормочет голос Чжунли. А Венти только шире улыбается. ― Захожу на триста метров, ― он уже слышит, уже слышит залпы пулеметов, как крылья решетит, как начинает трясти его самолёт. ― Восьмой! Сейчас же уходить вверх, не успеете выполнить задание! ― Чжунли только слышит, как грохочет в его наушниках. Венти даже не отключает связь. ― Венти! Сбрасывай и поднимайся! Тебя собьют в любой момент! ― Чжунли, я вот что подумал, ― вдруг говорит как-то слишком спокойно для окружившего его грохота. ― Все наши идеалы, всё то, за что мы воюем, за что убиваем. У них ведь точно такие же, да? За родину, за любовь, за товарищей… Так почему умереть за эти идеалы должны только они, Чжунли? Почему я побеждаю в битве, где мы боремся за одно и то же? ― Венти, катапультируйся! ― он уже не уведет самолёт, никаких шансов. ― Тебя не убьют, просто в плен попадёшь! Приказ базы ― катапультироваться! ― Отклоняю, захожу на пятьдесят метров, повреждены двигатели, взлёт невозможен, ― но в голосе только какая-то радость, какой-то восторг и, впервые, умиротворение. Венти улыбается, перед глазами бесконечный пожар ада. Туда ему и дорога, зря он так долго глядел в облака. ― Восьмой докладывает: самолёт на полной скорости врежется в базу врага, предполагаемый урон ― полное уничтожение лагеря противника, уничтожение склада боеприпасов, уничтожение продовольственного склада. За штурвалом старший лейтенант Венти Барбатос. И, Чжунли, переплавь к чертям все мои ордена и медали, и пусть за это даже не думают давать. Если дадут ― их тоже переплавь. Конец связи. Грохот. И вдруг тишина. Чжунли закрывает глаза, трёт их немного, моргает быстро-быстро. Вздох. Ещё раз трёт, ещё раз моргает. ― Доклад принят, восьмой, конец связи.