Срамота

"...Она смотрела на меня до ужаса неподвижными глазами, а губы стали дергаться, чтобы заплакать, но все-таки не закричала." Опустив стержень гусиного пера в чернильцу, писатель мельком проскользнул глазом по застеклённой Петербургской ночи, натыкаясь в ней на танцующие от пламени свечи черты портрета, повешанного прямо над софой. Он подпирает подбородок кулаком, завешивая следы усталости чёрными лохмами, закусывает бутербродом с сыром, крошечки которого припорошили верже. И точно услыхал смешок за спиной. Обернулся. Позади не было никого. Только мягко улыбающийся, как будто одному только Фёдору, портрет мужчины в чёрной крылатке. Достоевский застыл на секунду, рассматривая его и вновь, но уже не глядя окуная перо в чернила, спустя считанные секунды продолжевшее марать бумагу. "Я опять стал целовать ей руки, взяв её к себя на колени, целовал ей лицо и ноги. Когда я поцеловал ноги, она вся отдернулась и улыбнулась как от стыда, но какою-то кривою улыбкой. Все лицо вспыхнуло стыдом. Я что-то все шептал ей." Чувства во время письма одолевали его странные. Что-то вроде возбуждения и омерзения. Гадливая штука. Щекоча подбородок опахалом пера и уже начавши строчить, странный смешок опять прозвучал где-то позади. В нечисть Достоевский не верил, ну, разве что в обличии человека. Однако принудительно обернулся, чтобы увидеть ничего, кроме того же портрета. В неизвестный момент писателю померещилось, словно мужчина на картине ему подмигивает. Фёдор нахумрил брови и перекрестился от греха подальше, возвращаясь в детищу. "Наконец вдруг случилась такая странность, которую я никогда не забуду и которая привела меня в удивление: девочка обхватила меня за ш" – Пошлятина. Отчётливый голос, мягкий и бархатистый, прозвучавший точно над ухом, не на шутку заставил писателя испугаться. Тот вздрогнул плечами, сложивши три пальца и уже начавши понову креститься. – Полно вам, Фёдор Михайлович. Усмехнулся голос, но уже над другим ухом. Писатель готов был биться об заклад, что ощутил касание пальцев на своем плече. – Сгинь, сгинь! Зашептал писатель, мусоля на губах "Отче наш" и беспрестанно крестясь. Оборачиваться он не решался. – Ну полно же вам, Фёдор Михайлович! Я, конечно, понимаю казус, но, честно говоря, это даже несколько обидно! Названаный посетитель плюхнулся на софу, отчего та вполголоса застонала. – Это сон!.. Фёдор голос повысил, но обернуться на творение своего разума не посмел. Пока что. – Вы и во сне грезите о срамоте? Голос тихонько посмеялся под новый стон мебели. Теперь же покои Фёдора рассекали ударяющиеся звуки каблуков о паркет. Достоевский отчаянно щипает свою кожу, надеясь, что это избавит его от ночного гостя. – Ну-ну, Фёдор Михайлович, право слово, это даже обижает. Свеча вмиг взбунтовалась, зашалила, бушая в разные стороны, как от ветра. Достоевский решает обернуться. Быть может, это было ошибкой. Ибо глаза его стали по пять копеек. Мужчина, тот самый с портрета, Гоголь Николай Васильевич, на которого Фёдор одно время пытался равняться, стоял прямо перед ним, лукаво усмехаясь, слегка наклонившись вперёд, вперевшись взглядом в Достоевского и мельком поглядывая на письменный стол с бумагами. – Гоголь?.. Беззвучно Фёдор спросил сам себя. – Гоголь. Самодовольно улыбнулся мужчина, подбоченившись. А Фёдор вжался в спинку стула, когда широченный шагом Николай уже стал находиться прямо перед его носом. Руки его потянулись к рукописи, взявши и начав узучать их самым наглым образом, не скрывая негодования и не скупясь на покачивания головой. – "Взяв её к себя на колени, целовал ей лицо и ноги"... Срам, честное слово. От вас я такого не ожидал, Фёдор Михайлович. Вернее того, что вы так извращенно будете о маленькой девочке писать. Гоголь вздыхает и мотает головой, перебирая писанину. А потом резко шлёпает стопкой бумаг о стол и косится на бледнеющую ночь за окном. Заметно подсуетился. – Вам, друг мой, я дам совет: уберите к чёрту эту пошлятину. Фёдор, до того бледневший от каждого движения этого выходца из картины, на грамм осмелел. Щеки его алели. – Это почему? Произнес он с нажимом и нахмурился. – Почему вы узнаете, если всё же решитесь это опубликовать! Голос Гоголя тоже изменился, стал более резким и нетерпеливым. В очередной раз он направил взор в окно и отвернулся, зашагав к софе. – Ну-с, последовать совету или проигнорировать – сугубо ваш выбор. Достоевский недовольно буравил спину Николая, который в сапогах полез на софу, оказываясь лицом наравне с опустевшей картиной. Достоевский, не успевши ответить, как Гоголь обернулся, но на этот раз на последок. – А за сим спешу откланяться! И растворился на глазах, едва приложив широкую ладонь к полотну. И на нём вновь образовался мужчина, который мгновение назад разгуливал по комнате и критиковал писанину. Всё с той же улыбкой и мягким взглядом, смотрящим точно на Достоевского. Свеча потухла. Бутерброд пропал.

***

Что это было Достоевский не знает и по сей день. Однако совету он всё же решился последовать. И решил, что пить перед интеллектуальной деятельностью он тоже не будет. А после этой ночи он с месяц был постоянным посетителем церкви.