Четырнадцатый год

Как можно противиться этому человеку? Как можно противиться его словам? Особенно, когда слова обращены к нему, Цзян Чэну, только к нему. Только его он может позвать глубокой ночью сбежать куда-то далеко, попить вино, воровать лотосы, встречать рассвет, а утром слышать ругань Госпожи Юй, терпеть удары и отбывать наказание. Но все это делали лишь они вдвоем. Все это они делили на двоих. Так было всегда. Они делили на двоих комнату, цели, проказы, наказания, будущее. Их будущее было одно на двоих. Одно на двоих. Даже когда Цзян Чэн искал его три месяца не зная, жив он или мертв. Когда Вэй Ин ушел из ордена, оно продолжало быть одним на двоих. Дыхание одно на двоих. Воздух один на двоих. Одна жизнь на двоих. Ваньинь искал его душу не для того, чтобы убить, а лишь для того, чтобы дать хорошую пощечину за то, что тот умер раньше него. Ненавидел всех приверженцев темного пути лишь за то, что напоминали о потере. Никто из них не мог заменить миру великого и ужасающего Старейшину Илин, никто не мог заполнить ту дыру в его сердце, которую обычно заполнял Усянь. Сколько раз Цзян Чэн просыпался ночью в холодном поту от одного и того же кошмара? Сколько раз ему снилось, как умирает Вэй Усянь? Сколько раз ему снились его тщетные попытки спасти самого ценного человека в его жизни? Он не знает. Он устал от поисков и от отчаяния. Он лишь хотел сказать ему хоть пару слов, может побить, но больше он хотел обнять и больше никуда не отпускать. Не дать миру узнать кто он такой, не позволять никому убить его. Ведь это — его драгоценный Вэй Усянь, которого он так любит и которым он так дорожит. Тринадцать лет без него. Тринадцать зим без его идиотского смеха, без снежных боев, без постройки замков и сооружения снеговиков. Без его болезней и без его нытья о том, что насморк замучил. Без его хриплого голоса, которым он просит налить ему чай. Без Вэй Ина. Тринадцать весен без его вечных пьянок и воровства лотосов. Тринадцать весен главе Цзян никто не жалуется на его выходки, на неоплаченные винные сосуды, на песни его флейты. Никто не жалуется на Вэй Усяня. Тринадцатое лето проходит без его нытья про жару. Без его мольбы купить арбузов или пойти и покупаться в озере как раньше. Сколько бы сейчас Цзян Чэн был готов отдать за это как раньше… Тринадцатая осень прошла без глупого сбора опавших листьев и не менее глупых поделок из них. Его поделок. Она прошла без его «осенней депрессии» и «истощения молодой творческой души, который нужен отдых». И если бы он еще все это не сопровождал своей изумительной актерской игрой, которая заставляла его любимую сестру переживать, а сам Ваньинь постоянно вздыхал, но про себя такое поведение Вэй Ина его смешило и поднимало настроение, пусть и прятал он это за маской раздражения и усталости. Если бы только Цзян Чэн мог вернуть хоть одну такую осень, чтобы посмеяться над братом хоть раз, хоть раз сыграть роль страдальца вместе с ним, чтобы сестра за ними поухаживала как в детстве. Но вот тринадцатый год прошел, а ничего так и не изменилось. В Пристани Лотоса все так же тишина, а в сердце Цзян Чэна все так же пустота. Пустота, которую может заполнить лишь один человек. Тринадцать лет в его сердце тишина, которую может потревожить лишь его флейта. И она тревожит. Там, на горе Дафань, пусть и столь кривую и неумелую, но Цзян Чэн узнает мелодию флейты. Так мог играть лишь один человек. Человек, которого он больше никогда и никуда не отпустит. Да что же это за наказание? Он снова не может ему противиться. Он не может противиться и самому себе, когда молча обнимает его, пусть в этом глупом и слабом теле, но все равно своего, такого родного и такого любимого, А-Сяня. Они оба не могут противиться друг другу и самим себе, оба рыдают навзрыд, а затем целуют и обнимают, прижимая сильнее, кажется, боясь снова потерять. Но они не потеряют. Цзян Чэн больше не отпустит его. Никогда. Вэй Усянь любит красный? Хорошо. Он подарит ему целый день в красной цвете, чтобы потом безжалостно сорвать с него красные одежды и облачить его в пурпурный цвет своего клана. Вэй Усянь принадлежит ему, и пусть все это знают. Вэй Ин принадлежит Цзян Чэну ровно так же, как сам Цзян Чэн принадлежит Вэй Ину. Они снова стоят спина к спине, плечом к плечу и снова они могут поставить к их ногам весь мир. Но даже это им не нужно. Им нужно лишь обладать друг другом, любить друг друга и чувствовать взаимность. Пока они есть друг у друга, им ничего больше не надо. Их не интересуют проблемы всего мира, когда у них есть свои. Вэй Ин снова дурачиться, а Цзян Чэну приходится за него расплачиваться и приносить извинения. Пусть рядом больше и нет его сестры, зато есть ее сын, который неплохо поладил с Усянем, и теперь на несчастную голову Ваньиня приходится две опухоли разом. Одному стоит высказать желание, а старший из них сразу бросается его выполнять. Но все же оба приползали в ноги к главе Цзян, просили прощения, получали наказание. Разное для каждого. Цзинь Лину запрещается видеться со своими дядями целых три дня, что для молодой госпожи ровно как и лишить себя всяких приключений, а Вэй Ина наказывать сложно, поэтому Цзян Чэн может лишь устало обнять его и получить несколько нежностей в качестве извинений. Кажется, так должно было быть с самого начала. С самого начала они должны были быть втроем и проживать эту жизнь счастливо, без всяких недосказанных слов и извинений. Четырнадцатый год прошел. Четырнадцатая зима сопровождалась двумя простывшими, которые умудрились закопать друг друга в снегу. Она сопровождалась снежными боями и катанием по замерзшему озеру. И пусть они оба провалились под лед, третьему было не сложно их оттуда достать, стоило им только коснуться воды. Четырнадцатая весна прошла в стихах. В сердцах одного юноши и одного мужчины жили поэты. И каждый вечер глава ордена Цзян слушал их новые и новые стихи, которые поражали его все больше и больше. Весна прошла с ароматом вина и первым похмельем Цзинь Лина, за которое Вэй Усяню позже крупно прилетело от своего супруга. Четырнадцатое лето пролетело с новыми друзьями молодой госпожи. Цзян Чэн ждал возвращения племянника и супруга до утра, а потом слушал восхищения и очевидное хвастовство первого, сопровождаемые согласием второго, пусть и было ясно, что дела обстояли совсем не так. Четырнадцатая осень пролетела в попытках вытащить из «депрессии» двух самых близких людей, но попытки провалились и в эту самую «депрессию» впал и третий. Но почему-то всем троим было от этого весело и тепло на душе. Четырнадцатый год прошел с Вэй Усянем. Прошел так, что точно не забудется никому и никогда. В Пристани Лотоса снова разливался звонкий смех, а пустота в сердце Ваньиня наконец была заполнена.