Дороже золота

Тихо щёлкает дверной замок. Потом ещё раз. Поворачивается ручка, и с лёгким скрипом — надо будет, что ли, смазать эти дурацкие петли — открывается дверь. Кёджуро пришёл. Все манипуляции с дверью повторяются, но уже в обратном порядке. Обувь, как и рюкзак, остаются брошенными в прихожей, а практически бесшумные шаги перемещаются в гостиную, совмещённую с кухней. В сопровождении вздохов, кряхтения, тихой ругани, когда что-то неудачно падает, звона посуды и столовых приборов, а также гудения микроволновки, Кёджуро раздевается, делает мелкие дела по дому и ужинает. Хаос, вызванный его появлением, когда время на часах уже перевалило за полночь, стихает только затем, чтобы смениться ровным шумом воды в душе. Тенген вздыхает и трёт уставшие глаза. Он пытался сегодня лечь раньше — завтра забитый денёк, а первый же урок с восьмиклашками, они ходячая катастрофа просто: ещё не совсем взрослые, уже не совсем мелкие, но ужасно шумные и непослушные, и даже угрожающая фигура Тенгена под два метра ростом не пугает их, когда раз за разом сурово нависает над сгрудившимися кучками школьников, отлынивающих от упражнений. Особенно утомляют Иноске и Генья, эти вечно орут и дерутся, им палец в рот не клади — по локоть откусят, каждую неделю он их разнимает под звонкий хохот остальных ребят. Нет, Тенген их любит, конечно, обожает даже — работать с детьми одно удовольствие, и все говорят, у него здорово выходит ладить с ними, но выспаться и набраться сил перед встречей с такой командой энерджайзеров не прихоть, а необходимость. Но куда там. Лечь-то он лёг, а сна ни в одном глазу не будет, пока рядом не материализуется Кёджуро с его львиной гривой, лезущей то в нос, то в рот, не перекинет ногу через его талию и не засопит прямо в ухо. Это всегда успокаивает и баюкает Тенгена на раз-два, и чем дольше он думал о том, как же пусто и тихо в комнате, пока Кёджуро спешил домой после нескольких часов в скрюченном положении за учительским столом в компании стопок тетрадей и классного журнала, тем дальше он был от того, чтобы провалиться в сон. И постепенно, мысля за мыслёй, от тоскливого представления «а вот бы Кёджуро уже вернулся, смогу, наконец отрубиться, может ещё даже высплюсь», он плавно перекатился к мыслям более интимного и чрезвычайно жаркого характера, ведь в последнее время столько круговерти из-за окончания учебного года, что заниматься любовью им было буквально не по силам. Отчаявшись дождаться этого любителя вечно перерабатывать — такого преподавателя-фанатика ещё поискать — Тенген уж было решил подрочить, да и всё, может хоть уснёт, но вот тогда и щёлкнул дверной замок. А теперь и вода перестаёт литься. Чем ближе подкрадывается момент падения Кёджуро в объятия их постели, тем жарче и волнительнее становится Тенгену. Время тянется тягучей патокой и словно измывается над ним, щекоча нервы. Тенген смотрит в телефон: без пятнадцати час. Времени на сон остаётся всего шесть часов. А после того, как они — хотелось бы — пообщаются с Кёджуро на языке тела, и того меньше будет. Ну ладно. На выходных отоспится. Подсушив волосы феном на малой мощности, Кёджуро выключает везде свет и прокрадывается в спальню. Но едва он кладёт голову на подушку в полной уверенности, что вот сейчас сможет провалиться в сон, Тенген поворачивается к нему лицом. — Ой, — Кёджуро слегка пугается, — я думал, ты спишь… Он полностью обнажён и льнёт теперь к Тенгену, переплетает их ноги и ложится на чужую подушку, чтобы нос к носу — показывает как соскучился. — Не спится вот без тебя, — Тенген гладит его по плечу и практически обжигается — опять тот мылся в абсолютном кипятке, как он вообще выдерживает? — Прости, я совсем заработался. Сегодня контра семестровая была, решил сразу сесть проверять. Кёджуро обнимает его лицо ладонями и чмокает в нос, а потом уже медленно, ласково целует губы — у него губы как всегда обветренные и сухие, Тенген вылизывает их с удовольствием между нежными поцелуями и покусывает, слегка оттягивая. Лучше всяких скрабов и бальзамов только поцелуи, это истина. От Кёджуро пахнет цитрусами и ментоловой зубной пастой, волосы ещё влажные, а тело разгорячённое, мягкое, податливое. У Тенгена мигом сердце заходится возбуждением, и он тянет руку вниз — вдоль мягкого, отъевшегося за зиму живота, вокруг очаровательной впадинки пупка, по дорожке из волнистых волос к паху. Кёджуро сглатывает слюну, не отрываясь от поцелуя, дышит чаще. Взволнован не меньше — хотя устал смертельно, Тенген это видит, но хочет его несмотря ни на что. Очевидно, взаимно — и это успокаивает. От бесконечной сверхурочной работы их отношения ни разу не выигрывают, переживания о будущем закрадываются то тут, то там, но Кёджуро неизменно ластится и любится с ним даже в самые усталые времена. Вот и сейчас: — По-быстрому или?.. — уточняет Тенген, поглаживая нежную кожу его гениталий. Кёджуро мотает головой. Толкается бёдрами в руку Тенгена и мычит в чужие губы: — Или. Тенген улыбается. Они много лет вместе, но Кёджуро как школьник стесняется говорить словами через рот что-то похабное вроде «трахни меня». Тенгена мигом бы завели грязные словечки, но Кёджуро, верный себе, всегда ходит окольными путями да намёками, разгадывай его сиди. Конечно, сейчас это несложно, но раньше смущённый Кёджуро не знал толком как и попросить Тенгена, чтоб тот его хорошенько отымел — а именно так Кёджуро в действительности любит: чтобы до скрипа кровати, поджимающихся пальцев ног и громких стонов, которые уже просто невозможно сдерживать, как ни пытайся. Кёджуро разнежено расслабляется и позволяет Тенгену сегодня доминировать — у них вполне себе равноправие в постели и в жизни, разделение на роли у обоих не в почёте, но усталость настолько обуяла Кёджуро, что он лишь млеет и мнётся пластилином в руках Тенгена, тихо постанывая, когда особенно хорошо: когда горячий язык проходится по краю уха, когда зубы покусывают мочку, а уже через мгновение терзают соски — не вполне сперва бережно, когда язык тут же зализывает покраснения с двойным усердием, когда губы целуют-выцеловывают мягкую кожу, оставляя засосы там, где никто в школе и не догадается, что они прячутся, когда… Тенген возвращается к распухшим губам Кёджуро и трётся бедром по его укрепившемуся возбуждению. Вдруг при всём происходящем становится невыносимо его мало, и Тенген включает прикроватную лампу, чтобы лучше разглядеть румяное лицо напротив. Оба щурятся сперва с непривычки, но через пару секунд поцелуев всё приходит в порядок. — Расскажи, что мне с тобой сделать? Дыхание Кёджуро сбивается. Заламывая кустистые брови, он строит жалобную моську «не заставляй меня ещё и озвучивать», но Тенген в ответ усмехается: «ещё как заставлю». Припадает губами к дрожащему кадыку и слизывает проступившую от волнения солёность. — Тенген… — Мм? Я слушаю. — Не тяни прошу… нам же рано вставать ещё. — Неубедительный аргумент, — нависая над Кёджуро, Тенген касается своим пахом его и заглядывает в потемневшие от желания глаза с таким вниманием, словно ища там секреты мироздания или ответ на вопрос о смысле жизни. У Кёджуро влажно блестят губы, не до конца просушенные волосы растрёпаны по всей подушке и липнут на лоб, он всё елозит под ним и гладит Тенгена, пробегает пальцами по груди, задевая соски, пересчитывает кубики пресса, сжимает ягодицы, но Тенген неумолим и не поддаётся. Тогда сдаётся Кёджуро. — Я хочу, чтобы мы занялись сексом. Это слово ещё используют? Тенген мысленно закатывает глаза, он должен был знать, на что шёл, начиная встречаться с чёртовым учителем истории средних классов, хорошо хоть не сказал «соитие» или «совокупление», хотя это, пожалуй, к биологам? — Сексом? Хм… Минета достаточно? — Нет, ну, эй! — Кёджуро протестует, когда Тенген приподнимает бёдра выше, чтобы прекратить животрепещущие касания. Дразнит. — Мало? А что ещё? — Отлижи мне задницу, — после пятисекундной заминки назло говорит Кёджуро, фыркает и смешно морщится, прячет смущение и удовлетворение от сказанного. Тенген в восторге. — С удовольствием, а ещё? Кёджуро ничего не отвечает и касается двумя пальцами губ Тенгена — тот послушно впускает их внутрь и обсасывает. Бережно, старательно насаживается, будто на член, облизывает, обильно смачивая слюной каждую фалангу, и смотрит из-под полуприкрытых ресниц. Кёджуро, наблюдающий за этим с лихорадочным румянцем, будто готов уже кончить, но, опомнившись, вынимает пальцы, раздвигает немного ноги и проникает пальцами — сразу двумя — в себя. Тенген захлёбывается собственной слюной и жадно торопится ближе к месту действия. Блятьблятьблять. То, как Кёджуро сам ласкает себя, гладит одной рукой член, а другой растягивает, сносит ему крышу моментально. Член, до того бывший всего лишь в напряжённом состоянии, теперь твёрдо стоит и сочится предсеменем. Уже напрочь хочется отбросить все прелюдии и без смазки, без всего, скорее войти в Кёджуро, оказаться зажатым им как в тисках и в то же мгновение кончить от одного этого. Довольный произведённым эффектом, Кёджуро убирает свои руки и совершает контрольный выстрел: — Приступай. Он говорит полушёпотом, но тишина стоит настолько звенящая, что сказанное отзывается громом в ушах Тенгена. Он не сглатывает накопившуюся во рту слюну и послушно припадает губами к анусу. Целует для разогрева, влажно лижет, покусывает нежную кожу вокруг, одной рукой поглаживая член Кёджуро, а другой сжимая его ягодицу, оттягивая, снова лижет, слюнявит побольше, облизывает старательно, будто мороженое, понемногу ввинчиваясь кончиком языка внутрь. — Блять, — раздаётся тихое, еле слышное, но этого достаточно для того, чтобы Тенген задвигался быстрее, старательнее, послушнее. В его волосы впутываются пальцы, сжимают их на затылке — тянут ещё ближе, лицо Тенгена оказывается фактически вжатым в пах Кёджуро, но он лишь улыбается и трахает языком быстрее, двигает рукой по стволу агрессивнее. — Нет, нет, подожди, — Кёджуро всхлипывает и извивается, руку отчего-то не отнимая, — я не хочу сейчас кончать. Он звучит жалобно, у Тенгена сердце ёкает, он мысленно отвечает: «не волнуйся, солнце, это не первый твой оргазм за сегодня», и совершает запретный приём: перемещается губами на поджавшиеся яички, а пальцами быстро находит простату. Кёджуро весь сжимается, извивается в руках Тенгена и, вкусно постанывая, кончает в считанные секунды от слаженной стимуляции внутри и снаружи одновременно. Сил ругаться у него нет — пытается отдышаться. Тенген наскоро вытирает салфеткой его живот и свои руки, и тут же тянется навстречу, лижет ухо — я здесь, я люблю тебя, ты умница, хороший мой. Обнимает крепко-крепко, успокаивает, зацеловывает, избегая только губы, но Кёджуро тычется носом в его щёку как слепой котёнок, находит губы Тенгена и прижимается к ним. Его лицо горит, ментоловое дыхание обжигает, язык напористо и жадно исследует рот Тенгена. Пытается отдышаться чужим дыханием, напитаться чужой нереализованной энергией. — Ты вкусный, — прервавшись, специально смущает Тенген. Разморенный Кёджуро прячет улыбку в подушку, подставляя свою шею жадным поцелуям. Кажется, придётся завтра надевать водолазку, несмотря на жару, — Тенген не сдерживается и кусает нежную кожу, под которой бешено бьются жилки, прихватывает губами и засасывает. Прости, Кёджуро, но ты настолько невозможный, что и сдержаться тоже невозможно. — Ммфм… мы завтра точно не встанем, — гундит в чужую грудь Кёджуро, когда чуть отходит от первого оргазма, — нам влетит. — Придётся, — усмехается Тенген, — не волнуйся, как виновник всего происходящего, я разбужу тебя. Он целует Кёджуро в лоб. Вроде чуть остыл — но это ненадолго, Тенген-то постарается. Самому уже тянет невыносимо, пах будто иголками пронзает от того, что возбуждение так и не получило свой выход. Он тянется за смазкой — Кёджуро лениво тыкает в малиновую, когда ему любезно предоставляют выбор, — Тенгену же на эти вкусы по барабану, они и рядом не стояли с собственным вкусом Кёджуро. И вроде бы кожа как кожа, но нет — она его. Тенген однажды подумал, что если когда-то случится невозможное и он разлюбит Кёджуро, то сразу это поймёт по вкусу, который вдруг станет слишком обычным, как у любого другого партнёра Тенгена в прошлом. Но такого не происходило — даже не верится, что может случиться. Слишком живые и яркие у них чувства. Растягивая Кёджуро, пока он что-то мычит себе под нос, Тенген не может оторваться ртом от его груди и шеи — особенно ключиц. Они все красные и горят алым пламенем от нашествия губ и зубов Тенгена, но насытиться — невозможно, всё так хорошо, что остальное не имеет значения. Он мог бы продолжать это делать часами, пока рука бы не отвалилась, или собственный член. Но едва он думает эту мелкую глупую мысль, Кёджуро бережно опускает ладонь на его пах. Пальцы немного шершавые — как и на губах, кожа там сохнет мгновенно, — но тёплые, приятные. Кёджуро не дрочит, скорее просто гладит, обнимает ладонью ствол, пробегает пальцами по выпирающим венкам, обводит головку, чуть нажимая на уретру, но этого достаточно, чтобы было слишком. Кёджуро сам уже смекает всё, хватает презерватив и поворачивается на бок — спиной к груди Тенгена, направляет его в себя, едва резинка надета. Тенгену слишком хорошо, слишком горячо, слишком ярко и звонко, когда он, утыкаясь носом в лохматый затылок, вдыхая всей грудью апельсины, толкается внутрь. Кёджуро полустонет-полумычит родное имя, кажется, просит его быстрее, и Тенгену сносит крышу — подхватив ногу Кёджуро под коленом он быстро вбивается в его задницу с пошлыми влажными шлепками, отскакивающими эхом от стен. Кёджуро держится из последних сил, впивается короткими ногтями в руку Тенгена под своей головой, другой — дрочит себе невпопад; кусает губы и стонет едва ли вполсилы. Тенген льнёт губами к алому уху и жарко шепчет: — Громче, пожалуйста. Кёджуро кончает на полувздохе: сжимается судорожно, доводя и Тенгена вместе с собой. Они стонут имена друг друга как то единственное, что вертится в их умах, когда тела, сливаясь в единую дрожь, взрываются сверхновыми в небольшой квартирке обычного неприметного здания на окраине города, а едва движения замедляются и рассевается дымка от вспышек, они замирают и вслушиваются. Кёджуро дышит глубоко, через рот, Тенген — уткнувшись носом в его шею, а рукой обнимая за талию, прижимая поближе к себе. Его член ещё находится в Кёджуро, по инерции пульсирует после оргазма, и анус Кёджуро ему вторит редкими судорожными сжатиями. Поза до безумия нелепая, но обоим так чертовски хорошо, как если бы им сообщили о выигрыше в миллион долларов. Хотя к чёрту эти выигрыши и богатства, когда у Тенгена уже есть самое дорогое золото в мире. — Спасибо, — кажется уместным и нужным сейчас это сказать. — За что? — Кёджуро удивляется. Нехотя соскальзывает с Тенгена и вполоборота смотрит на него. Гладит лицо раскрытой ладонью. В расширенных зрачках при свете прикроватной лампы Тенген как будто видит себя, и это захватывающе. — За то, что ты есть. За то, что ты позволяешь любить тебя, даже когда ты смертельно устал. — Честно говоря, когда я вижу тебя, усталость как рукой снимает. — Дурачок, — Тенген целует его в лоб. — Отдыхай, я сам тут наведу порядок. Кёджуро устало кивает и закрывает глаза. К тому моменту, как Тенген заканчивает его и себя вытирать от остатков семени и смазки, Кёджуро уже тихо сопит. Измотан совершенно. Но даже сквозь сон он улыбается.