Consonance

Еще с самого раннего детства Хан Джисон чувствовал тягу к музыке. Ощущал каждую мелодию, созвучие. Бешенный ритм музыкальных нот заставлял того носиться по полу, будь то комната или другое помещение в виде клуба или даже просто улица, где каждый проходящий мимо мог узреть хаотичные всплески энергии парня в виде какого-то непонятного танца. Он просто отдавался ритму. Тело само двигалось в такт, а рот открывался в попытке спеть, что, трудно признавать, резало уши. Хан любил, когда композиции пробуждали самые глубокие чувства, вызывая соленые слезы на щеках и тонкие дорожки после них, и смех или воспоминания. Вот только сколько ни старайся — не выходило у Джисона сыграть на инструментах или идеально для себя взять ноту. И нет, слух у него был, еще какой! Просто… не выходило и все. Даже сейчас, который час он натирает мозоли на подушечках пальцев, пытаясь сыграть на гитаре, которая, блядь, расстроена. В принципе, в этом они с Ханом похожи. Парень с рыком взымает руки к верху, вовремя останавливая себя от попытки швырнуть инструмент, а затем аккуратно кладет на кровать, сжимая струны до нервного шевеления пястно-фаланговых суставов. — Да ну тебя нахер! Закрыв лицо руками и оперевшись локтями на свои ноги, он с глубоким вздохом сполз на пол. — И как, скажи на милость, сука, научиться? Да я от души делаю, стараюсь! Я музыку слышу, а она меня — нет! — Недовольным тоном тараторит юноша, попутно глядя на плакат любимого музыканта, висящий у того на стене. Вспоминая, как этот черт-возьми-самый-божественный-рок-гитарист, как постоянно молвит Хан, ловко бегает длинными худющими пальцами по струнам, создавая идеально звучание, хочется скулить. А как же он был красив… конечно, как и любой другой мечтательный человек Джисон каждую ночь думал почти только о том, как бы хорошо было, чтоб этот Ли Минхо зажал младшего где-нибудь у стены, прильнул к губам, а затем они жили бы долго и счастливо. И как же наивно и приторно это звучало. К счастью, он понимал, что, помимо любимого себя, у того еще более миллиона претендентов, и это явно не оставляло выбора. К тому же, тот даже не догадывается о существовании какого-то там Хан Джисона — неудачника, который даже гитару настроить не может. — Ты сейчас там дыру прожжешь, — Послышался низкий голос с телефона, — вернись в реальный мир, идиот. — Феликс! Как ты… — Как? Да ты, блять, вечно тараторишь про этого гитариста, уже уши закладывает. Конечно ты взгляда не отводишь от его фото, когда волнуешься, — с другого конца раздался тяжелый вздох. — Ладно, прости. Так, ты звонил, чтобы я помог тебе, верно, а? Так давай продолжим тебя учить… На что Хан отвечает лишь тихое «мгм», поджимая нижнюю губу, привставая с пола, чтобы вновь взять телефон в руки и, наконец, поговорить с другом, а не гипнотизировать себя красавчиком на стене. — Ты не настроил гитару, я прав? — Прав… — Виновато отвечает парень, проводя взглядом от начала до конца струн, — Не-не! Я пытался, реально, вышло просто плохо! — У тебя вышло плохо настроить гитару? — Беззлобно усмехается Ёнбок, параллельно с этим цокая и, признаться, Хан чувствует, как тот сейчас измучено качает головой. — Феликс, знаешь, может… — Что? Только посмей! — Завтра тебе перезвоню! Или чуть позже… кароче, спасибо, потом поможешь, бро! — На одном дыхании тараторит Джисон, бегло вешая трубку и резко вдыхая воздух в легкие. Телефонный звонок, не превышающий и десяти минут окончен. С треском. Феликс — его лучший друг и, признаться, Хан не представляет, что делал бы без него. Он, помимо того, что и помогает ему, и поддерживает, так еще учит игре на инструментах (заставляя Сонни терять надежду в себя каждую их тренировку ) и самое главное — именно он познакомил юношу с группой «Fearless», где играет Минхо. Кстати об этом: Джисону пришлось несколько месяцев впахивать ради того, чтобы уже через пару часов стоять, черт возьми, прямо у сцены, подпевая свои любимые песни. Он, конечно, мог и не брать места прям чуть ли не под ногами у артистов, но что поделаешь? Там ведь будет он. Господи, Хану кажется, что тот вот-вот с ума сойдет. Считанные часы — и он уже радостно прыгает изо всех сил под ритм. Нет, правда. Музыка настолько громкая, что оглушила моментально, стоило ей заиграть. Ударила в голову, словно мигрень. В этом случае как-то по-мазохистски: приятная. Группа из четырех человек уже во всю зажигает на сцене под радостные возгласы фанатов, что вот-вот перекричат саму песню. Хан не исключение: сейчас он надрывает свою гортань так, словно этот концерт — единственное место, где он в последний раз сможет открыть рот. Кажется, на следующее утро тому придется не совсем сладко… Но словно это его ебет… Вообще никак, не-а. Он вскидывает руки вверх, жмуря свои глаза, и начинает делать круговые обороты вокруг своей оси, словно юла. А толпа визжащих фанатов рядом не собирается уступать ему в этом деле. Тела людей все ближе и ближе прижимаются друг к другу, пока и вовсе не начинают сталкиваться спинами и топтать ноги, пачкая обувь. Кажется, парню становится труднее дышать в разы, в то время как месиво позади стискивают друг друга, раз стукаясь до еле заметных синяков. Теперь они кучкуются точно также, как и пингвины, которые подобно этому согреваются в лютые морозы прибрежных вод Антарктики. И все бы ничего, вот только… Ебучий вестибулярный аппарат, блядь! Когда Джисон, наконец, понимает, что его постепенно (если быть честным — очень даже быстро) одолевает головокружение, а ноги трясутся, подобно осеннему листу на ветру, то тут же за этим приходит ощущение тошноты, а ритм дыхания вот-вот заиграет быстрее самого ритма музыки. Он издает какой-то рваный вздох, прежде, чем ноги окончательно не подогнутся, а лицо не будет бледным, точно поганка. И, казалось, рядом прыгающая толпа заметила, что человеку на первом ряду пиздец-как-хуёво, но это скопище и без того полуживых фанатов поют на пиздецки повышенных тонах как дикие, и плевать они хотели на бедного Хана, который уже скорчился в три погибели и чуть ли не лижется в не очень-то страстном поцелуе с грязным полом. Рука быстро взмывает вверх. Та самая рука, с пластырями на длинных и худых пальцах, с мозолями и какими-то едва заметными порезами и та самая, что принадлежит главному гитаристу этой до жути всеми любимой рок-группы. Музыка затихает, но полной тишине, похоже, еще время не пришло (спасибо голосистым фанатикам) — душный зал заполняется недовольными возгласами и недоумевающими переговорами друг с другом, а остальные участники, не замечая игры электрогитары, но зато примечая негодующего Минхо, вопросительно пялятся на него, прекращая игру на своих инструментах. Тот же, в свою очередь, кладет гитару прямо на сцену, затем спускаясь вниз и проходя мимо недовольных взглядов охранников. Фанаты же расступаются: кто-то в довольствующихся криках тянет руки прямо к звезде, пытаясь хотя бы на мгновение прикоснуться к парню, (и потом обязательно не мыть эту руку) кто-то негодующе наблюдает за всей этой ломаной комедией. А сам Ли, не обращая внимания на всех них, пробирается к Джисону — уже не держащемуся на ногах паренеку, пару человек которому не позволили осуществить поцелуй с полом, крепко придерживая за подмышки. — Давайте его сюда. — Приказывает старший, подхватывая Джисона сначала за плечи, а потом и вовсе берет на руки, когда понимает, что тот не совсем в состоянии держаться на ногах. От любви или плохого состояния — хуй его знает. Толпа взвизгивает, замечая, как гитарист любезно берет юношу на руки, а он в свою очередь лишь усмехается. Хан разлепляет усталые очи, затуманенным взглядом глядя на Ли, который, поднимаясь на сцену, тут же скрывается за кулисами под вопросительные взгляды остальных участников группы, кивая головой вслед, мол, продолжайте без меня, как-нибудь уж. Были бы силы, Джи клянется — завизжал! Но сейчас он просто смотрит на него снизу вверх, поскольку рот открыть невмочь; Минхо идет с высоко поднятой головой, уверенно глядя прямо, а прохладное дыхание ароматом меда из его рта приятно охлаждает бледное лико еле живого парня. Сверху на него светит свет от сцены; ярко, очень ярко, поэтому Джисон еще раз недовольно жмурится, сворачивая руки в кулаки. Если бы Феликс только знал, что с ним произошло… не поверил бы! Не увидел — не поверил, серьезно! Даже в самом хуевом состоянии, которое когда либо чувствовал Хан, он думал (удивительно, что он все еще мог это делать), что, первым делом как возьмет телефон в руки, сообщит эту историю лучшему другу. Нет, даже не сообщит — будет проглатывать слова и буквы, тараторя очень-очень быстро, как это обычно бывает, что Ликс порою думает: зачем тому вокал, когда рэп у него на все сто? Но, тем не менее, и рэпер из него не рэпер, а лишь покалеченная чайка, своими воплями раздражающая всех в округе. Разве таким впечатлить своего ненаглядного (этот титул Ханджи уже давно присвоил тому в своих фантазиях) Лино? Однако временами Джи думает: правда ли он любит его? Как фанат своего кумира? Или же как парень парня? Как свою первую, настоящую и, вероятно, почти на все сто не взаимную любовь? Он уверен, что среди миллиона фанатов, может, и найдется тот, кто заберет едва непоколебимое сердце Лино. Кто заберет, согреет и растопит, подарит любовь и ласку, которую так старательно младший хочет подарить ему и ту, что рок-звезда, секретно ото всех, пытается найти. Кто-то сделает это вместо него, а Хан будет лишь локти кусать от досады и тратить горы салфеток на свои слезы. — Я что, в раю? — Кое-как открывает он рот, когда они наконец проходят сцену, оказываясь за кулисами. Идя по коридору, их окружают черные стены, а впереди — приглушенный оранжевый свет. Сухие и потрескавшиеся губы устало шевелятся, чтобы сказать четыре слова, а кадык вздрагивает, когда тот пытается набрать и проглотить слюну в пересохшем от обезвоживания рту. — Слава Богу, пока еще нет. — Я не знал, что ты верующий… — В зеркало просто смотрюсь, — усмехается старший, заворачивая в тускло освещенный коридор, а затем одной рукой отпирает скрипучую дверь в свою гримерку, закрывая ее уже ногой. Без особых усилий он кладет того на диван, а затем подает открытую бутылку воды, которая опустошается через пару мгновений, стоит ей оказаться в руках младшего. — Погоди… — Он откашливается, оглядываясь по сторонам, не замечая привычной комнаты; где множественные плакаты, висящие на стенах? Где те самые стены, обшарпанные до ужаса? Где запотевшие окна, еле работающий ПК и новогодняя елка, которая мозолит глаза лишний месяц? — Мои хоромы, — Отвечает тот на еще не заданный вопрос, присаживаясь на кресло напротив: вальяжно раскидывает руки, приподнимает голову чуть вверх, а ноги скрещивает друг на друге, — к слову, ты как чувствуешь-то себя? — Так, словно меня молотком ебашили, — хмурится Хан, сводя брови в недовольном жесте, а пластиковая бутылочка 0,5 тут же сжимается под давлением его рук. От какого-то волнения (что было ощущаемо больше, нежели плохое самочувствие) младший закусил щеку изнутри. Глаза забегали по душной комнате, натыкаясь на практически основной источник освещения: гирлянды. Мигающие огоньки лишь подливали масла в огонь, а точнее — в и без того нервозное состояние Джисона. Мигали — потому что сломаны. А не потому, что так задали гореть им на пульте управления для светодиодных ламп. Сломаны также, как запылённые инструменты в углу гримерной Минхо, как струны единственной гитары Ханджи и сломаны также, как и степень здоровья самого парня на данный момент. — Хорошо, что хоть что-то чувствуешь. Голова как твоя? — Склоняясь вбок, он скользит взглядом по телу парня, оглядывая его. С целью проверить на наличие травм! — Тебе, блять, повторить? — Хмурится младший, в ту же секунду закусывая губу изнутри, а ногти в черном лаке впиваются прямо в белоснежные ладони, оставляя румяные ямки. — Извини, я… — Все хорошо, — Он почему-то ухмыляется в своей привычной, хитрой и, на первый взгляд, гадкой улыбкой, но она не несет чего-то злого. Как минимум, Хан чувствует, что от Ли веет добротой, теплотой и, хотя бы, мягкостью. — А ты не такой уж и эгоистичный, как о тебе говорят, — юноша поджимает сухие губы, облизывая их языком, обволакивая слюной, от чего те становятся более мягкими и принимают нежный розовый оттенок, совершенно не похожий на тот, мертвецкий, который окрашивает почти всего Хана. — Тебе кажется, правильно говорят. — Лучше быть добрее — так ничего не потеряешь. Не так ли? — А я злой? — В недоумении старший приподнимает одну бровь, а уголки губ соскальзывают вниз. Корпусом тот поддается вперед, тем самым становясь ближе к лицу Хана, складывая руки в замок и опирая на них подбородок. Его острые черты лица не дают покоя Сонни уже который год: густые брови, длинный нос с проколом на крыле. Соломенные, но при этом пышные каштановые волосы, что иногда закрывают часть его, с острыми чертами, лица, и, боже, эти глубокие, карие глаза с выразительным кошачьим взглядом, которые прямо сейчас так глядят в душу. Так… странно? По-свойски, со всеми ярко-выраженными признаками пляшущих огоньков в них, со всей коварностью. Хан и поверить не может, что кумир его многих годов и виновник страданий по ночам (и днем тоже) непринужденно сидит прямо перед ним, в ожидании ответа. — Нет. Но строить из себя такового — не круто. Минхо улыбается. Победно, блять, улыбается. Какого хуя? Они играли в какой-то спор? Почему Хан не знает? Или прямо сейчас изо ширмы выбежит человек с камерой, в один голос с тем восклицая: «а мы засняли то, как ты влюбленно пялишься на нашего рок-гитариста!». К горлу подбирается ком. Младший шумно сглатывает, от чего кадык на его шее который раз дергается, а сам парень нервозно потирает вспотевшие ладони о свои порванные джинсы. Минхо победно улыбается, понимая, что перед ним — его человек. Как понял? Хан, может, как и все многие фанаты, безумно по нему сохнет, но, кажется лишь он тонко видит его внутреннюю натуру, невзирая на внешний вид. Старший моргает, проводя сухими пальцами по подбородку, задирая голову. — Эй, как тебя зовут? Сердце начинает биться быстрее, а щеки, почему-то, гореть. Минхо свойственно чувство собственного достоинства, когда на сцене в унисон кричат его имя, но когда трепещет сердце по тому, кого видишь впервые — ему в новинку. На самом деле, когда тот поднял Джисона на руки, то резкое нахлынувшее чувство чего-то до жути родного заставило поежится, а внутри словно целый мир сжался. Это… Странные чувства, с которыми Ли сталкивается впервые. И… это ли зовется соулмейтами? Он не идиот, знает, что такое любовь. И не верит в нее с первого же тупого взгляда. А вот Хана видит впервые, и именно сейчас почему-то его сердце забилось быстрее. — Хан Джисон, — тараторит юноша, бегло осматривая помещение уже который раз, пытаясь избежать манящего взгляда напротив. — Хан Джисон… — Сипло повторяет гитарист, залезая в задний карман брюк, чтобы достать смятую бумажку и тянется к столу, хватая дрожащими пальцами ручку, — Эй, Хан Джисон, может… номер? *** А четыре года спустя ни черта не меняется. Все та же наглость во взгляде парня, все та же уверенность и хитрость в его намерениях, а в сердце — все та же любовь. — Так. Давай еще раз, — Он взъерошивает волосы на голове Джисона, покрепче удерживая гитару в руках, перед этим одаривая поцелуем в висок. — Готов? Младший молча кивает, закрывая глаза, двигаясь ближе к своему парню. Пальцы мнут белую простынь на их кровати, а голова, склоненная вниз, приподнимается, и на этот раз более уверенно. Струны натягиваются. Вибрируют, издавая мелодию, когда пальцы пробегаются по ним, норовя оставить мозоли. Ритм ускоряется, а ножки в новогодних носочках начинаются биться об пол в такт песне. Наконец у Хана получилось спеть. А он всегда умел. Но не нашел того, с кем это вышло бы идеально. Сидя на кровати, те поют в унисон, попадая во все ноты, мягко распевая песню. Из их голосов получилось идеальнейшее созвучие, а из сердец — прекрасная любовь.