Дом в Ольте

Аяка подскочила в кровати от хлопка двери. Не успела даже опомниться, протереть глаза, как прозвучал второй. В ванной включилась вода. Квадрат света, окаймляющий узкие щели в проёме, тускло осветил комнату. Камисато была насторожена по отношению к Мегистус. Та и вовсе делала вид, будто её не замечает. Они встретились первый раз после случая в лазарете, когда француженку привели на заселение. Аяка тогда опешила не меньше новой соседки. Но если Мона — от неожиданности, то она… Конечно, больше не было напрасных грёз об искренней дружбе, но столкнуться с полнейшим безразличием оказалось неприятно. С другой стороны, ей так было даже проще: не приходилось напоминать себе о том глупом проступке. Думать о том, как отреагировала бы Мона, подними она эту тему, совсем не хотелось. Когда Аяка снова уложила голову на подушку, раздался грохот — будто упало что-то тяжёлое. На душе стало неспокойно. Камисато села, свесила ноги с койки, однако к костылю тянуться не торопилась. Замешкавшись, громко произнесла: — С тобой всё хорошо? В памяти сразу всплыло, с каким обезумевшим лицом она ворвалась за своим костюмом и как выбежала в коридор, едва натянув его на бёдра. Аяка провожала обнажённую спину глазами, кричала ей вслед, пыталась образумить, донести, что она не обязана при её условиях, но француженку, кажется, это совсем не волновало. Поведение Моны Мегистус выходило за рамки, от неё можно было ждать чего угодно. Больше всего Аяка боялась, что она могла навредить себе. Недостаток психологов сказывался на всех по-разному. Камисато иной раз подумывала, а не специально ли они это? Совсем уж безумцев на станцию не допускали, но мотивация у некоторых людей, которых она встречала на отборе, могла быть запросто исчерпана регулярной терапией. Как, например, у Аято. Что-то в нём умерло вместе с родителями. Позволить ему воевать одному Аяка не могла. Ответа не последовало, вода продолжала течь. Японка взяла костыль и пошла в ванную. Потянула ручку — не заперто. Жёлтая вспышка люминесцентной лампы ударила по глазам. Привыкнув к яркому освещению, Камисато увидела девушку на полу. Мегистус сидела у унитаза, согнувшись над ним — почти лёжа. Аяка быстро, насколько могла, приблизилась к ней. Опустила руку на трясущееся плечо, облачённое в чёрную ткань костюма, растерянно затараторила: — Что случилось? Что с тобой? Мона медленно подняла голову. Её губы были бледны, под носом виднелись пятна размазанной крови. В серых глазах не было ясности. Она отрешённо уставилась на соседку, будто бы видела ту впервые. Камисато прикрыла рот ладонью, брови её сочувственно изогнулись. Она развернулась на месте, бросив: — Потерпи немного, я сейчас… Сообщу в лазарет. Француженка схватилась за планку костыля, не дав ей уйти. Тяжело проговорила: — И что дальше? Прибегут, вколят мне транквилизатор, а завтра буду как амёба от него. Не надо. Стошнило немного — со всеми бывает. Иди, спи. — А ты? — с сомнением проронила Аяка. — А я здесь побуду, — мрачно отозвалась Мегистус. В её голосе слышались попытки звучать иначе, более бодро, более в порядке, но ничего не выходило. Она то и дело морщилась, глотала окончания слов от дрожи, делала слишком большие паузы. — Нет, я тебя так не оставлю. Давай помогу… — Чем ты помочь можешь? — невесело усмехнулась француженка. — Сама-то… — бросила взгляд на её гипс. — Сидишь здесь, чтобы под ногами не мешаться, и ещё жалеешь меня? Тон не подходил для ругательств, но от её слов у Камисато ком встал поперёк горла. Она отвернулась. Проглотив обиду, зашептала: — Я просто переживала… — Переживай лучше о том, что с тобой будет, если кайдзю прорвутся, — сказала она и опустила голову так, что растрёпанные волосы упали ей на лицо. — Уходи. Надоела. Аяка смотрела на тёмные швы плитки, прокручивая в голове диалог с Янгом, оставшийся для всех за закрытыми дверьми кабинета маршала. «Знакома ли Вам биография Сента-Экзюпери, леди? Поэт, журналист, лётчик, участник Второй мировой войны. И ему ведь пришлось писать о ней: американские издатели обеспечивали кров над головой и, разумеется, ждали чего-то взамен. Однако убедили его писать не они, подгоняющие жадные бизнесмены, а близкие друзья. Отбросим в сторону мораль и долг перед Францией — Вы это и сами понимаете. Сложно надавить на демобилизованную и снова ввёрнутую в ворох войны молодую девушку. Но не кажется ли Вам, что её судьба во многом похожа на судьбу писателя? Думаю, ей сейчас как никогда не хватает рядом человека, готового выслушать и дать правильный совет.» «Но, господин Вельт…» «Это лишь мои скромные размышления, госпожа Камисато. В конце концов, сейчас мы можем полагаться только друг на друга. Без того разношёрстная шаткая вера потеряла свою значимость. Когда Боги перестали помогать людям, Всевышним стал Архонт, а теперь — вопрос времени, когда они позабудут о нём и начнут молиться на Стену. В подобной суматохе человечество принято считать за единицу, а значит, никому нет дела, если будут страдать отдельные составляющие. Например, Мона Мегистус, не решающая делиться с нами своими сведениями. Она не думает, что время, которое я ей предлагаю — роскошь, за которую придётся расплачиваться не только ей.» «Зачем Вы говорите мне всё это?» «Я хочу верить в добро, а не в Стену. Вы видитесь мне той, на ком моя вера ещё держится» И чего он хочет от неё? Знает же обо всём, знает, что ей не проложить дорогу через пропасть. Аяка вернулась в комнату, сквозь мутную пелену проглядывая её очертания. Две койки, две тумбы, одна из которых завалена бумагой и карандашами, платяной, наполовину пустой шкаф. Камисато натолкнулась костылём о ножку кровати, приземлившись не вполне удачно. Так и осталась лежать лицом в подушку.

***

Скарамучча скучающе изучал содержимое в тарелке. Сидящий напротив 04 без аппетита доедал завтрак. Откинувшись на спинку стула, Райден взглянул на настенный таймер. Когда он в последний раз проверял время просто так? Низкий баритон вырвал его из прострации: — О чём задумался? — О том, что ты умеешь молчать. Уже прошло. 04 сонно хмыкнул, то ли намеренно, то ли от скуки царапая вилкой дно железной тарелки. Райден от этого звука поморщился. — А я вот гадаю, как нам сегодня повезёт с этой воякой. Не терпится понаблюдать. Она, вроде, не такая уж бесполезная. Для дезертира недурно. На стол опустился поднос. — Как лестно. Я сейчас расплачусь, — без воодушевления отозвалась Мона. Они с 04 обменялись взглядами. Её — сверху вниз с плотно сжатой челюстью. Его — надменный, подстрекающий. Мегистус отодвинула стул для Аяки, забрала из её рук костыль, оставила его подпирать край стола. Камисато села на место Кадзухи и кротко кивнула им. Француженка взяла с подноса кружку и приземлилась слева, почти на самом углу. — Только кто поверит Вашим слезам, мадмуазель Мегистус? Хотя, стоит признать, строить из себя несчастную у тебя неплохо получается, — насмешливо произнёс 04. Она подняла голову мгновенно. Ножки заскрежетали о бетон. Француженка вскочила, прижав ладони к столешнице, подалась в его сторону. Взгляд колючий, исподлобья. Камисато от неожиданности выронила палочки на тарелку. Звон металла эхом повис в образовавшейся паузе. 04 только вздёрнул бровь, с притворным изумлением произнёс: — Неужели задело? Скарамучча повернулся к ней, холодно произнёс: — Успокойся. В Мегистус не было ни намёка на просветление. Тогда он бросил упреждающий взгляд по сторонам и снова посмотрел на неё. — С них хватит шоу. Мона отчеканила медленно, сквозь зубы: — Не нужно указывать, что мне делать. Райден в ответ напряжённо ухмыльнулся. Повеяло воспоминаниями об их недавнем диалоге. Отличий, в самом деле, было мало. Начиная от обстоятельств и заканчивая посылом. Даже презрительная гримаса, застывшая у неё на лице, будто маска, которая Скарамучче порядком поднадоела — и та осталась прежней. Немая баталия продолжалась недолго. Завершила её Мегистус. Обошла свой стул и молча направилась в сторону выхода. Глядя ей вслед, Райден, не скрывая недовольства, сказал: — Горо здесь нет. На что ты надеешься? Кроме него никто не будет выгораживать твою задницу перед Янгом. — Раз уж ты временно наделён его полномочиями, лейтенант Райден, то и заботиться об этом придётся тебе, — 04 оскалился. Скарамучча резко перевёл глаза на него. Прежде, чем он успел что-то сказать, вмешалась Аяка: — Перестаньте, пожалуйста. Вы ведёте себя неподобающе. — К слову, — тоном для тривиальной беседы продолжил 04, — а ты считаешь подобающим, что её к тебе подселили? — Камисато на миг стушевалась. Неясно, от вопроса или от того, что он впервые за долгое время обратился к ней напрямую. — Нет. Правда. Мне просто интересно, — добавил едва ли примирительно, в патетическом жесте вскинув руки, — каково спать, зная, что за человек лежит на соседней койке? Если её не привязывают на ночь, то это пренебрежение твоей безопасностью. Она не ответила. 04 казался удовлетворённым и такой реакцией. В завершение фыркнул: — Ей изначально не стоило заявляться. Жалкая капитуляция. Впрочем, ей не привыкать. — Это я её попросила проводить меня. Надоело в комнате сидеть. Если бы знала, сама бы пошла. В чём она виновата перед тобой, что ты её так… Тот перебил в своей наглой манере: — Пусть не думает, что здесь её укрытие. — Решил, что можешь распоряжаться, кому и как тут быть? — Райден усмехнулся уголком рта. — А кто ты? Обыкновенное, ничем не отличившееся пушечное мясо. Я встречал таких до тебя. И после тоже встречу. Каждый из вас, раздутых героев, участник эстафеты. — В этом весь ты, Райден, — с укором ткнул 04. — Жизни людей для тебя ничего не значат. Даже тех, кто воевал с тобой плечом к плечу. А я считаю несправедливым, что бросившие своих получают второй шанс. Мне, блядь, не по себе от всего этого дерьма. С тех пор, как всё началось, никто уже не задумывается о сдохнувших. Аяка взглянула на него со смесью сочувствия и осуждения. — Сампо… — Можешь закрыться в комнате и погоревать, пока не подойдёт твоя очередь, а я буду решать, что делать с волной, которая через два часа. 04 фыркнул. Не оскорблённо, скорее пренебрежительно. Поднялся, взял поднос с остатками завтрака. — Не забывай, что очередь дойдёт и до тебя. И, блеснув оскалом, затерялся в толпе. За столом воцарилось молчание. Неуютно от него было только Аяке. Перемешивая клейкий натто, она несмело произнесла: — Так глупо. Мы ведь все люди, но почему-то ополчаемся друг против друга. Скарамучча взглянул на неё, испытывая лёгкую мигрень, бросил кратко: — Мир такой. Аяка спрятала глаза, грустно улыбнулась: — Говоришь как господин Янг. Райден решил подыграть: — К чему ты это? — Не разделяю ваших подозрений насчёт Моны. Может, потому что интриги — не моё? Не понимаю, почему нельзя честно поговорить. И не могу заставить себя сблизиться с ней. Чувствую себя при этом обманщицей. Но если… — в образовавшейся паузе Скарамучча с интересом подался вперёд, уложив локти на гладкое железо. — Нет другого варианта, который бы не навредил ей… Уж не на пытки ли младшая Камисато намекала? Скарамучча еле сдержался, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Вот же чушь. Вельт совсем потерял надежду, раз решил задействовать эту девчонку? Как бы он не старался промыть ей мозги, едва ли она выведает хоть какую-то информацию у француженки. Райден тяжело вздохнул: — Ты не боишься? Аяка непонимающе моргнула. — У тебя есть твой брат. У Мегистус — никого. Такой, как она, нет смысла ни доверять, ни помогать нам. Так что делай выбор: оставаться хорошей или заботиться о семье. — Тогда что насчёт тебя? — Что насчёт меня? — пожалуй, уточнение было выплюнуто грубовато. Сложно бороться с эмоциями, которые в нём вызывала детская непосредственность Камисато. Не догадываясь о том, как выглядела в чужих глазах, она продолжила: — Я задумывалась… Ты тут дольше всех нас. Но у тебя всегда есть силы бороться. Есть кто-то, о ком ты сильно заботишься, не так ли? Скарамучча замер. Тёмные брови сдвинулись на переносице. Воспоминания унесли его куда-то в глубины собственной головы. Там всё покрыто, размыто, перемешано. Он усердно пытался найти хоть что-то, любую мелочь, которая могла бы быть ему настолько дорога, чтобы хватиться за неё. — Четвёртый прав. Я думаю только о своей шкуре. Другие для меня не важны. — Мне с трудом верится в это, — искренне возмутилась Камисато. — Не надо наделять меня тем, чего во мне нет, — бесстрастно заявил Райден. — Герои долго не живут. Не столько, сколько я. Это аксиома. — Ты просто не осознаёшь, скольких людей спас и сколько… — Это ты не осознаёшь. Мы здесь не спасаем. Мы оттягиваем момент.

***

04, Скарамучча и Мона вместе зашли в лифт. Райден, не поворачивая головы в её сторону, глянул на француженку. Длинные волосы были собраны в тугой низкий хвост, костюм сидел на ней как влитой. Однако сквозь весь этот гордый, обособленный образ ниточкой тянулось что-то совсем ему несоответствующее. Плотно сомкнутые челюсти, губы, истерзанные зубами, по-видимому, совсем недавно, и сжатые кулаки. Казалось, тронь Мегистус — и она лопнет. — Если не собираешься ничего говорить, то хватит пялиться. И даже то, как безлико она говорила — словно зачитывала протокол, выдавало в ней ту эмоцию, которую она так отчаянно пыталась скрыть. — Никто тебя силком туда не тащит, — ничуть не смутившись от того, что оказался пойманным, тут же сказал Скарамучча. Отнюдь. Он выжидал, когда она снисходительно приоткроет завесу, которой сама и загородилась, чтобы выказать негодование. И хотя во фразе не было ни злой иронии, ни достаточной участливости, Мона всё равно напряглась. 04 фыркнул, но присоединяться к диалогу не стал. — Как и вас двоих, — не поворачивая головы, отозвалась она. Райден дёрнул щекой. Напускное хладнокровие его бесило больше, чем истерика. Он посмотрел на неё пристально, привлекая внимание. Когда Мона обернулась, выражение его лица говорило за него. Дерзай, Мегистус. Но только попробуй облажаться. Вслух же проскрипел: — Хорошо, что ты это понимаешь. Желваки на её острых скулах напряглись: — Можете на меня не рассчитывать — мне всё равно. Я никому ничего доказывать не собираюсь. Скарамучча читал её между строк. Как въедливый критик, оценивающий книгу. О чём молчала Мона Мегистус, раз ей проще встретиться с откровенным недоверием? Не потому ли, что это лучше того, что может её ждать в случае, если она раскроет все карты? И ведь наверняка догадывалась, что соглядатаи со всех сторон. Не хватило бы наивности, чтобы не догадаться. Райден не сводил глаз с француженки. Как и она с него. Никто тебя силком туда не тащит. Она в полном неведении изгибала бровь на его молчание, пока лифт опускал их всё ниже и ниже. Он запоздало отвернулся. Лифт затормозил. Каждый взял шлем и направился к своему Архонту. «Уровень калибровки: оптимальный. Ошибок в системе не выявлено» На голографическом дисплее в системе связи новая, отдельная ячейка. Обратив на неё внимание, Скарамучча с раздражением поджал губы. Идея о прослушивании «Сириуса» Янгом расценена как своевременно пришедшая «в силу определённых обстоятельств». Доводы вполне чёткие — если бы запись происходила, когда Мегистус была во Франции, сейчас в излишнем наблюдении не было бы необходимости. Нынешняя дислокация в расчёт не бралась. Хотя и до того всё — небрежные отговорки. Вниманием Герты охвачен слишком большой ареал забот. А вот товарищам послушать друг друга даже полезно. Только едва ли коммуникация наладится, когда Мегистус поймёт, что её сокровенные возмущения и мнения передаются в кабину «Сёки но Ками». Если она вообще окажется такой сговорчивой наедине с собой, какой её желал знать Вельт. Не так уж они с ним похожи, как некоторые склонны считать, раз Скарамучча одним движением пальца отключил звук. Для него текущее положение вещей более привычно, чем для младшей Камисато. Просто не сегодня. Не тот день, чтобы француженка пересказывала самой себе события ушедших дней. Или как там Янг себе это представлял. И не тот день, чтобы он был этими подробностями озабочен. Архонта выбросило в море. Райден огляделся. «Тигр» был недалеко, верхушка головы показалась на мелководье. А вот «Сириус» опаздывал с выходом. Голос Герты прозвучал в шлеме ровно в тот момент, когда он этого ждал. — Не задерживайтесь, — строго и лаконично. Подробности обошла стороной. Видно, решила, что Райдену нет необходимости от неё слышать. Не было и ему — убеждаться, что система её Архонта сигнализировала о сбое в калибровке. Это слишком предсказуемо. К тому же, он бы не сумел воздержаться и не ткнуть в это француженку, выпустить накопившийся пар и в конце концов отозвать её. Для него будет лучше, если она сама сдастся.