Что скрывает маска хулигана?

Рома Пятифанов. Всего два слова. Имя и фамилия. Но какими же разными они бывают в глазах разных людей. Для всех он школьный хулиган. Просто очередная Моська, лающая на слона. Самый обычный отморозок, по которому, лет через пять, заплачет тюрьма. Старшеклассники обходят его стороной. Одноклассники сторонятся странного пацана, младшие бояться, а взрослые просто недолюбливают. Даже лучший друг, туповатый Бяша, то побаивается Пятифана, то слишком глуп, дабы спорить с ним. От этого парень чувствует себя совершенно одиноким и брошенным, словно тот котенок под забором. Мокрый, грязный, холодный, но отчаянно надеющийся на теплый дом и хозяина, что приласкает и которому нестрашно урчать на ухо. Но остатки гордости Пятифан собирает в кучку пепла, пытаясь строить из него кирпичи. Он закрыл себя от мира, выставляя себя отбросом общества. А на самом деле, мальчуган запер себя за стеной собственной беспомощности и тихо скребёт по ней ногтями, надеясь проскрестись кому-то в душу. Срывает ногти и кожу пальцев, но царапает ее, молча моля о помощи, Рома таки доскребся до другого сердца. Он чувствует себя тем самым облезлым кошаком, которого согрели под ментовской курткой и погладили за ушком. Костя стал для него всем и только. Отец, друг, собеседник, учитель… любовник… Да, между ними 29 лет возрастной пропасти, но она маленькая ямка по сравнению с тем ущельем, между ним и социумом. Он всегда рядом, готовый подставить свое крепкое плечо и закрыть мощной спиной. То что нужно тому маленькому Роме, что сидит в глубине, под слоем шрамов и гноя, стонет от боли и счастья. Юноша готов за Костика жизнь отдать. За те реки любви, Рома может заплатить только своим никчёмным существованием и задницей. Это то единственное, что может дать падаль такому прекрасному существу, как Константин Владимирович. Кто мог подумать, что полицейский, что все детство крутил его за уши, вдруг станет самым-самым? Он приютил его в своем доме, когда мать привела очередного мужика, а Пятифану там места не нашлось. Просто так. Потому что тому негде больше жить. Он не требовал с пацана совершенно ничего. Только в ванной не курить и дома ничего не громить. А Рома и не посмел бы. Оказаться на улице желания нет. К нему никто и никогда не был так добр и ласков. Детское сердце забилось быстрее и чётче, отдавая ритм имени «Костя». Юноша безвозвратно влюблен и просто молится на него. Пятифан неплохо читал людей и заметив интерес к себе, он сел на хвост полицейскому, пытаясь выбить хоть немного тех чувств, какие испытывал Ромка. Мужчина долго противился и отнекивался, пытаясь внести в русую головушку, что отношения между сорока пятилетним мужиком и шестнадцатилетним мальчиком не являются нормой, но юноша прижимал уши к голове и отчаянно лез за поцелуем. Костя теплый, он хороший. Рома добился, чего хотел. Его сердце теперь в сильном мужском кулаке. Бьётся в нем и жмется ближе к ладони. И Пятифан в общем-то счастлив, если бы не одно, но, которое заставляет по ночам не спать его и трястись от страха. «Что же будет, когда Костя узнает об этом?» Узнает, что Пятифан то бракованный. Он прогонит его. Это точно. Кто захочет терпеть такое в своем доме? Костя брал его чистым, а он грязнее свиньи в хлеве. Кому захочется есть пережеванную конфету? Его тело грязное и испорченное. Зачем ему держать в своем доме этот секонд хенд… Рома тихо плачет по ночам, уткнувшись в подушку, боясь что отец вновь придет и расскажет обо всем, что происходило на протяжении трёх лет… *** Чьи-то руки бережно потряхивают его, прежде чем лёгкий хлопок падает на его щеку. Рома кое-как открыл глаза, затуманенные от обилия горячих и засохших слез. Над ним навис старлей, отчаянно пытающийся его разбудить. Его изогнутые черные брови сошлись домиком, выражая крайнюю озабоченность. Часть подушки, самая ближняя к щеке, вся покрытая мокрыми пятнами, а сам парнишка трясется, словно осиновый листочек. — Это сон, всего лишь сон. ~~который когда-то был явью~~ — Я соберу шмотки и свалю. Только можно с утра? Там дождь… Пятифан смотрит в окно, за которым происходит такая мерзость, что ей бы можно было описать душевное состояние парня. Снег смешался с дождем, падая на землю уже размытой слякотью. Та в свою очередь, быстро киснет, превращаясь в противную кашу. Нормальный хозяин даже собаку в такую грязь не выгонит. Можно ли надеяться на последнюю милость от Кости? — Ну и куда ты намылился, позволь узнать? Старший скептически оглядел его зареванное лицо, откидываясь на подушку рядом. Он совершенно ничего не понимает. Что тут происходит. Мужчина спокойно спал после смены, когда Ромка вдруг начал пихаться и толкаться, надрывая грудь рыданием. Что, кстати, регулярно повторяется. Он плачет по ночам и просит кого-то остановиться. А стоит разбудить, так и не помнит ничего и никогда. Память отшибает ему. Только слабо верится Тихонову. Пацан точно что-то скрывает. Сейчас уйти куда-то собирается и ни единого слова, куда. — Что случилось, Ром? Голос напряжён, ибо чуйка мента подсказывает неприятный и тяжёлый разговор. — У тебя какие-то проблемы? Глаза младшего сухие, но воспалённые, вновь наполняются влагой, что стекает по щекам. Он вытирает их, а новые все пребывают. — Я должен был сразу сказать. Прости, если когда-нибудь сможешь… Тихонов легко примкнул к дрожащему комку в одеяле, гладя того по голове. — Почему курение в ванной вызывает в тебе столько эмоций? — Я не об этом… Пусти. Рома не баба, чтобы жаловаться. К тому же Косте немедленно станет противно, если узнает все подробности и тайны, но как хороший человек, он не выгонит его сразу же. Сначала захватить того всепоглощающая жалость к отребью, которой страдают все порядочные менты и добрые люди. Но ему не нужны от него сострадания, хотел любви, но опять все вышло через жопу… Это же он. Слова медленной кашей текут из его рта, пока каждый звук превращается в острый финский нож, протекающий его насквозь. Вот так и закончиться его первая и возможно единственная любовь… *** Рома сжался на своей скрипучей кровати, стараясь даже не дышать, словно это могли услышать. Мальчику страшно, очень… Папа вновь пьян в хлам и вновь буянит. Мошенница бабка Лида… Обещала, что травки ее кодируют, только подлить надо в чай и ни капли больше в рот не возьмёт. Берет, берет и с таким удовольствием, что алкаша в нем распознает даже слепой, абсолютно чужой человек. Наверху слышны мамины крики, вопли точно такой же старой и дряхлой кровати с пыльным матрасом. Мать тоже пьет, но по-другому. Она становится доброй и любящей мамой, даже на сказку, на ночь расщедриться могла, хотя даже в самом далёком детстве она так не делала… Мальчик слышит, как на втором этаже самый близкий ему мужчина делает ЭТО с его мамой. Она кричит, но в общем-то ей нравится. Насколько верны ее возгласы, а Ромке противно до ужаса. Он боится пошевелиться, вдруг это станет роковым движением? Если отрезать уши, то он перестанет это слышать? Он медленно сполз с кровати, прячась под ней, задавшись в самый угол, словно пугливый зверёк. Звуки наверху стихли, слышен только удовлетворённый рев отца, дверь в родительскую спальню захлопнулась, а Ромина душа в очередной раз умерла. Скрип половиц… В этом доме вообще все скрипит и ноет, словно одно большое существо с гноящейся раной. Она сверлит и болит, от того чудище стонет. Полоска свет проникает в комнату, стремительно расползаясь по ней, точно кучка быстрых опарышей. Рома затих под кроватью, на этот раз не зря, боясь дышать. У папы, несмотря на сильное опьянение, отличный слух. Он бродит по комнате, пытаясь обнаружить любимого сыночка. Парнишка чувствует тяжесть над собой. Сергей гладит пустую кровать, на которой только свёрток одеяла и подушки. — Р-рома ик… ик. Мальщик мой… Он настолько пьян, что слова его превращаются в непонятную кашу, которую едва можно разобрать. Удивительно, но понимает это и чертыхаясь и грязно матерясь, просто-напросто засовывает руку под кровать, шаря в поисках плачущего комочка. Мальчик просто так сдавать не хочет, хоть и понимает, это снова случится с ним. Просто оттягивает этот момент так далеко, как может. Он точно загнанный котенок, выпускает свое единственное оружие — зубы. Они сильно впиваются в волосатую руку, заставляя ее мигом исчезнуть. Вместо этого ножка кровати очень больно ударила его по ноге. Папаша со всей дури толкнул кровать, вытаскивая того из-под нее за шкирку. — Щенок! Если я сказал тебе раздвинуть ноги, ты их раздвинешь, — цедит мужчина, дыша тяжело. Если я сказал тебе, блядь, лежать, ты будешь лежать и не дёргаться, ясно? Рома молчит, неконтролируемо, мучительно дрожа, и пытается дышать сквозь рыдания, прячет лицо в своих ладонях. Истерика подкатывает к горлу, словно горький, острый шар, разрезающий трахею. Нет, только не снова. Это повторяется раз за разом, стоит Сергею взять хоть каплю алкоголя в рот. Он все реже удовлетворяется одной мамой, все чаще хочет юное и хрупкое тело Ромы. Раньше он просто терся об него, заставляя гладить его между ног, пока он стонет о своем хорошем мальчике. Он редко возвращается из тюрьмы, но это время для пацана хуже не придумаешь. Пацан тут же покрывается синяками и следами насилия. — Не рыпайся, а то больно будет. Папа… Что он делает? Тот, кто должен его защищать и оберегать, ставит его на колени и локти, стягивая трусы до колен. Холодный воздух леденит зад, заставляя всю кожу покрыться мурашками. Нет, только не снова… Папа, зачем это делаешь? Зачем так издеваешься надомной? Это продолжается, кажется, вечность, в его голове проносится миллион мыслей — он пытается утешить себя, пытается успокоить, обещает себе, что скоро это закончится, что кто-нибудь спасёт его, обязательно, кто-то услышит его крики, но никто не приходит. Мама закрылась наверху. Временем проверено, она просто легла спать, надев беруши или просто пьяно уснув. Мальчик теряет счёт времени, но чувствует, в полуобморочном состоянии, продувающий холод на его потрёпанном и истерзаном многими ночами теле. Он сплошной кусок мяса, которым может воспользоваться любой и каждый, кому не лень. Еще чуть-чуть и он точно вскроет себе вены, если бы только не эта проклятая жажда жизни, из-за которой порезы получаются неуверенными и слабыми. Следом — тяжёлая мужская рука, ложащаяся на его промежность. Так противно только от мысли, что его ладонь там трёт, а уж чувствовать так и подавно. Отец все ждет, пока Рома сам прыгнет к нему в кровать. Возбужденные и страстный, но его маленький член не дёргается в оргазме. Даже не так… Он попросту не встает… Боль разрезает затылок, словно с него сняли кожу. — Сука! Это отнюдь не тешит отцовское самолюбие и он крайне озлоблен на него. От чего удары сыплются на худую спину, словно из рога изобилия, пока лохматая голова не утыкается в подушку, теряя всякую связь с кислородом. Сергей больше не мешкая, грубо, настойчиво проталкивает внутрь маленького тела несколько пальцев, покрытых холодной смазкой. Пятифан не слышит себя. Он не может даже поднять голову, слёзы катятся по его лицу, и он, кажется, кричит, умоляет, скулит. Отец глух к его мольбам, что приглушены пуховой подушкой. Он не останавливается и Рома чувствует, как нечто твердое трётся о его бок. — Почему я?.. — беспомощно мычит мальчик, голос скачет, непослушный, икающий. Ощущает, вздрагивая от омерзения. Он знает, что будет дальше. Юноша задыхается, захлёбывается рыданиями, воя, как побитый котенок, но ничего не может с собой поделать. Это случится, потому что он сраный школьник с разбитыми коленками и тонкими запястьями. Даже излюбленная бабочка не поможет. Она валяется где-то в портфеле. Совершенно ненужная и слабая, вызывающая только чувство неизбежности. — Потому что я хочу, — отвечает нетерпеливо, похотливо, царапая спину сальным взглядом, а затем, уперевшись в кольцо мышц головкой — истекающей предэякулятом. О гандоне и говорить нечего. — Скажи «спасибо», что я смазываю тебе жопу Спасибо, пап. Ты насилуешь меня, но делаешь это без сильных повреждений. Если бы все отцы были как ты, то кризиса не случилось. Такого ты ожидаешь? Такого чмырь с недотрахом?! Рома вытягивается, дёрнувшись резко, как выброшенная на берег рыба, и это, наверное, уморительно. Его рот раскрывается в немом крике, он пытается ударить мужчину ногами, но ничего не получается и он лишь увеличивает себе страдания. Мальчишка рыпается только первые движения, пока знакомое лезвие не ложится на горло. Сука! Сволочь! Уебок! Отец вытащил из рюкзака родную бабочку, используя ту против Ромы. Его любимый ножик, спасающий его не раз, теперь просто железка, от которой он избавиться при виде первой же мусорки. Теперь она ему не друг. — Вот так, — загоняя член глубже и игнорируя детский плач, бормочет пьяно алкаш, — вот так, молодец, умница… Такой хороший, послушный малыш. Так мало нужно сделать, чтобы нам было хорошо. Да, тебе тоже нравится, маленькая шлюшка! Да, тебе приятно. Он продолжает усиленно мастурбировать ему, но возбуждение мальчишки не подаёт признаков жизни, словно тот и вовсе фригидный. Почему жизнь так жестока к слабым? Рома и сам не брезговал отобрать телефон у какого-нибудь барана, но ведь нельзя за сраную нокиа так наказывать! Да если бы дело было только в ней, то Пятифан тут же бы ее вернул, на коленях моля о прощении. Почему это происходит именно с ним? Почему он никому не нужен и единственная любовь, которую он получает так скупа и редка? Рома тоже ребенок и мечтает о любящей семье, а не отвратном члене отца, скользящем в его заднице. Неужели он не может трахнуть какую-нибудь свою подружку по бутылке? Почему именно маленький сын? Горячая жидкость стрельнула внутрь, словно раскалённое железо. Так противно, что это внутри него, словно все помои мира разбавили водой и залили внутрь Ромы. Папаша улёгся на Ромину кровать, оскверняя ее своим мерзким телом, подминая мальца под себя и нежно гладя того по голове. Мужчина вставил в него два пальца, лениво двигая ими внутри, пока его сперма вперемешку с кровью текли по ним, — к счастью, их было не так много, — пока мальчуган трясся в истерике, плача в подушку и тщетно пытаясь успокоиться. — Какой ты у меня хороший, Сынок. Нет! Не смей меня так называть, после все, что ты натворил. Я отказываюсь от тебя. Ты мне не отец. У меня его нет. Я плюю на тебя. Тьфу-тьфу-тьфу! Пятифана чуть не стошнило на его рыло от отвращения. Сергей пытался прикоснуться и к его губам, но Ромка спрятал своё лицо на его груди, боязливо, покорно, и мужчина счёл это милым. Папаша смеялся от умиления, а Рома мечтал отрезать ему яйца… Мальчуган часто сопротивлялся и пытался себя защитить. Кричал, плакал, пробовал драться, но что он может против восьмидесяти килограммового, сиделого мужика. Пусть он мертвецки пьян, но вся сила при нем. Тот, кто держит в страхе всех одноклассников, малолеток и некоторых старшеклассников, дома принимает член в жопу, чтобы ему не вскрыли горло. Со временем и этого отцу стало мало. Он ставит его на четвереньки, заставляя удовлетворять свои животные потребности. А когда этого мало, то ещё и на колени… Папочка в принципе использует мальчишку, как набор отверстий, в которые можно присунуть. Пятифан стал грязным, грязным, очень грязным! Не осталось ни одного места на его теле, куда бы не попала и не въелась конча с горьким и неприятным запахом. Ее можно было бы соскребсти с его изувеченного тела и наполнить бассейн. *** А Костя все слушает не перебивая, хмуря брови до такого состояния, что кончики их поднимаются под углом 45 градусов. «Какой подонок…» — думает тот про себя. — Мне тринадцати не было, когда он начал «наведываться». Рома вытер нос рукой, глядя на мужчину, словно в чем-то виноват перед ним. Хотя так по сути и было. Он леди Винтер, а Костя — Граф де Ля Фер. Осталось только верёвку для него намылить и повесить, как настоящего преступника. Что там говорит, Ромка сам себя повесить хочет. И охотно, знать бы только, что в голове мента. А там сплошная боль и переживание. Ромка всегда казался таким хрупким и маленьким ему, словно тонкая тростинка. Легло переломать. А тут такое ужасное признание. Да если бы этот отец полгода назад не сбежал из поселка, то уже бы сидел в обезьяннике с набитой харей. Так вот, что скрывается под личиной страшного хулигана. Побитый жизнью котенок, который царапается и шипит, лишь бы никто не знал о гноящейся ране в шерсти. Боится, что надавят, а не залечат. Теперь понятно все как день. Каждый раз, как в воздухе пахло интимом, а их тела горели плотской страстью, Рома всхлипывал и так растерянно глядел на него, словно видит впервые. Такой хрупкий и ранимый, Костя всегда чувствовал, будто что-то идёт не так. *** Они лицом к лицу, глядя глаза в глаза. Стройная нога закинута на бедро Кости, пока он ласково поглаживает ее большим пальцем, прижимаясь собственным животом к чужому. Внутри тепло и мягко. Все шло идеально, точно по маслу. Ромка не шипел и не ойкал от боли, лишь тяжело дышал, уткнувшись ему в шею. В литературе, которая ознакомила Тихонова с этим вопросом, говорилось, будто проникновения очень болезненно в первый раз и может сопровождаться жжением и разрывами. И не стоит спрашивать, где Костя раздобыл тот рассадник содомы. Он хотел, чтобы приятно было, а главное не больно. Вот и нашел, на этом точка. В общем на неприятные ощущения мальчишка не жаловался и член зашёл довольно быстро, от чего мужчина был бесконечно счастлив. Мальчик прижался к нему с невероятной силой, стоило совершить хоть малейший толчок. Рома пытался найти какую-то потайную норку в его шее, дабы засунуть туда голову и закрыться, аж до боли сводя кольцо рук вокруг шеи. «Больно?» — беспокойно интересуется старлей, пытаясь заглянуть в упорно скрывающееся личико. Пятифан только украдкой кивнул, продолжая попытки пройти сквозь Тихонова. Эрекция Рома стойко упиралась мужчине в живот, истекая смазкой, поэтому тот сильно надеялся, будто все действительно в порядке. Все было слишком странно и непонятно, что совершенно не подходило к обстановке. Хмурый и наряженный Костя, который все никак не понимает, что ж конкретно ему кажется подозрительным и Рома, который при каждом ударе толстой головки о комочек нервов так задушевно всхлипывал. Вроде с удовольствием, а вроде сбитый машиной котенок так же плакал, пока испускал дух. Апогеем этого театра стало нечто мокрое на мужском плече. Оторвать Пятифана от него было тяжелее, чем накипной лишайник от камня, но он всё-таки оказался спиной на кровати, глядя глаза в глаза с черными углями. Его лицо покрылось солёной глазурью слез, от которой щеки алели только так. Мокрые, густые реснички, покрасневшие глаза, дорожки слез… Тихонов хочет пожалеть его, а не греху предаваться. Он мигом вышел из него, но ложится рядом не стал, все ещё нависал над ним. — Что… Голос хрипучий и грубый, точно замогильный скрежет. Костя хорошенько прокашлялся, прежде чем вновь заговорить. — Тебе больно? Неприятно? Он ласково гладил бритый висок, грустно и заботливо улыбаясь, чтобы у мальчишки даже мысли о раздражении старшего не возникло. У него и так сопли пузырями и так протяжно воет, захлебываясь слезами и мелко дрожа. Стоит сказать, пока Тихонов не проявил некое участие в его состоянии (а другого бы не позволила его совесть), то тогда и произошла такая резкая перемена. Паренёк тихо пускал слезы, которые разошлись в целую истерику, а он пытается ее потушить. — Ну все-все, мы закончили. Его эрекция заметно спала, ибо плачущие подростки его не возбуждают. Рома же вцепился в него клещем, плача и умоляя продолжить. Говорил, что все хорошо. Ничего страшного не происходит, просто расчувствовался. А в глазах сидит ребенок, подтверждающий каждое слово, не имея возможности соврать. — Ты так *всхлип* осторожно это. ик-ик-ик. делаешь. ик… Я-я считааал, будет боль-больне-е. Костя долго не хотел возвращаться к действиям сексуального характера с ним, всячески откручиваясь, но заплаканные глаза просили большего. Просто умоляли и Тихонов сдался, беря обещание, что Рома скажет ему о мельчайшем дискомфорте. Константин переплел их пальцы в живой замок, вновь нажимая головкой на кольцо мышц, захватывает соленые и обкусанные губы в чуткий плен. *** Похоже молчание и задумчивость Кости распознали неправильно, приняв это за отказ. Рома обидчиво, но понимающе фыркнул, отбрасывая от острых коленок одеяло, точно змею. — Хорошо, я уйду сейчас. Он ползет к краю кровати, на секунду остановившись. — Спасибо, за все. Это лучшее время, которое у меня было… Ромка попытался сгинуть прочь, но цепкая хватка лейтенанта не позволила, Рома повалился назад. — Тебе некуда идти. Куда ты намылился? — Вертел я на хую твою жалость. Пусти. Он старался говорить максимально жёстко и грубо, только бы скорее уйти отсюда. Костик не любит его больше, презирает и только из человечности не гонит. Уж лучше бросится в местное озеро с головой, чем это… — Да отцепись! Юноша настроен серьезно и со всей силой острых зубов цепляется в тыльную сторону ладони. Капельки крови выступили на укусе и Тихонов резко отдернул руку. Ничего не оставалось, кроме как применить силу. Старший зажал ладонью подбородок мальчишки, лишая его всякой возможности произвести укус и повалил животом на простынь. Рома продолжал брыкаться, то и дело норовя локтем заехать под ребра. Унижение сковало всякие доводы разума и той благодарности, что душила его все это время. Все, что он когда-то надумывал и придумывал, что хранилось в больной голове, он принял за реальность, отчаянно сражаясь с ней. Вот теперь можно было узнать того Пятифана, которого боится вся округа школьников и недолюбливают учителя. Он расцвел в полной красе, давая возможность полюбоваться на себя. Закрытый рот не давал толком орать, да и в частном доме они находятся. Однако Рома не сдавался и истошно мычал, по некоторым звукам можно было уличить очень грязный мат. — Да стихни ты! Шипит старший, крепко сжимая его второй рукой. Хулиган далеко не слабый, поэтому сдерживать все тело одной конечностью тяжело. Он повалил его вглубь кровати, придавливая спину грудью. Вот теперь гораздо легче, можно дожидаться конца этой тяжёлой истерики, мощнейшей за все, что доводилось видеть/слышать, а главное, участвовать Тихонову. Парень все не сдавался, барабаня пятками по толстым икрам. Пару жёлтых синяков уже набил, но мужчина продолжает с благородной самоотверженностью фиксировать того в одном положении. Если отпустит, то поймать больше не сможет. Это Костя хорошо понимал. Глупый мальчишка слишком дорог ему стал, дабы просто так его отпустит, творить ошибки, которых больше не исправить. Убежит ведь, считая себя позорным. А он ведь ни в чем не повинен. Отец его — сука последняя, но точно не Пятифан. Даже если Костя знал об этом раньше, все равно не отказался бы от него. Ибо нужно быть последней мразью, дабы бросить жертву насилия, только потому что она жертва насилия. Он видел всю преданность и любовь на лице этого мальчика, знал — собственные глаза отражают не лучше все те невысказанных чувства и тепло. Битва с сильнейшим жутко выматывает и Ромка, поняв все поражение своего положения, стал бить кулаками по матрацу, словно наказывал тот. По щекам вновь бегут слезы горечи и поругания. Весь запал злости перевоплотился в бессильные слезы. Рома тихо замычал, показывая, точно больше драться и убегать не будет. С недоверием и опаской, Костя убрал руку от его подбородка и тела, оставляя его, совершенно опустошённого и поруганного, лежать на кровати лицом вниз. Парень стискивает зубы до скрипа, сжимая в пальцах простынь. Словами нельзя описать ту боль, которую испытывает человек с такой судьбой, но одного взгляда на воющего и плачущего Рому хватит, дабы все осознание и сочувствие пронзили тело. Опухшие от слез веки приоткрылись, он с непониманием и злостью на лишь одного глядел на милиционера, который сидел рядом, поглядывая на Пятифана, но не докучал надоедливым и постоянным взором. Мужчина, как каменный страж, застыл на месте, охраняя Ромину уязвимость, молча поклявшись, никому не выдать эту тайну. — Нах тебе бракованный? Найди себе бабу, которая нарожает тебе четырнадцать ментят и живи счастливо. Мальчик упирался щекой в матрац, повернув голову в его сторону. Все никак не получалось взять в толк. А почему Костя с ним? С самим Ромой все понятно. Добрый дядя и хорошее отношение, нехватка любви да желание ее получить. Но менту та он зачем? Школьный хулиган с плохой репутацией и поношенным очком. Если вспомнить все приходы отца, то смело можно сказать — там ведро. — Кость, зачем я тебе? Старлей громко цокнул языком, поднимая верхнюю часть чужого туловища и, как мешок, тянет на себя. Ромка и не сопротивляется. Сцена с криками и воплями высосала из него все силы, не позволяя даже моргнуть без излишней усталости. Он тряпичной куклой улёгся на подставленную грудь и плечо, чувствуя, как крепкая мужская рука баюкает его, словно маленького ребенка. — Потому что я люблю тебя… На лоб приземляются сухие губы, что ценнее золота для мальчика и совершенно новое чувство захлестывает его с головой. Сегодня раненная и полу мертвая душа его испила меда с молоком, залечивая самую крупную рану в сердце…